Глава 38

Скарлетт все это видела, она жила с этим день за днем и с этим же ложилась в постель, в холодном ужасе гадая, а что же может случиться дальше. Она знала, что они с Фрэнком уже попали в черные списки янки, из-за Тони, и катастрофа может разразиться в любую минуту. Но вот именно сейчас никак нельзя допустить, чтобы ее отбросили назад, к самому началу, сейчас, когда она ждет ребенка, когда лесопилка только-только стала окупаться, а «Тара» по-прежнему, до нового урожая хлопка, зависит от ее денег. А что, если она все потеряет? Предположим, придется начинать все сначала, принять бой с этим безумным миром, имея при себе такое ненадежное оружие? Ну что могут ее ямочки и алые губки, зеленые глазки и острый, но весьма поверхностный ум против янки и их порядка? Истомленная кошмарными видениями, она чувствовала, что легче убить себя, чем начать все с нуля.

Среди разрухи и хаоса той весны 1866 года она всю свою энергию направила к одной цели – сделать лесопилку доходным предприятием. В Атланте деньги водились! Волна нового строительства предоставила ей исключительный шанс, именно тот шанс, какого она хотела и ждала. Она знала, что сумеет разбогатеть, лишь бы в тюрьму не засадили. Но, твердила она себе, ходить надо легкой походкой, непринужденно, хоть и осмотрительно, молча пропускать оскорбления, уступая несправедливости и никогда никому – ни белому, ни черному – не давая повода причинить тебе вред. Как и любой другой, она ненавидела наглых вольных негров, и плоть ее сжималась в яростный комок, когда сопровождали оскорбительные замечания и визгливые смешки. Но она не позволяла себе даже презрительного взгляда в ту сторону. Она ненавидели саквояжников и тех, кто переметнулся к янки, тогда как сама она трудилась в поте лица. Никто не слышал от нее ни слова обвинения в их адрес. В Атланте не нашлось бы человека, кому янки были до такой же степени отвратительны, – у нее в голове все мутилось при одном только виде синего мундира, но даже дома, в семье, она воздерживалась от подобных высказываний.

«Я же не дура какая-нибудь болтливая», – размышляла она в угрюмом молчании. Пусть другие убиваются по минувшим дням и по мужчинам, которых никогда уж не вернуть. Пусть другие кипят от негодования, что янки лишили их голоса. Пусть другие сидят в тюрьме за то, что не скрывают своего мнения, и пусть идут на виселицу за этот свой ку-клукс-клан. (О, какое жуткое все-таки название, на Скарлетт оно наводит почти такую же оторопь, как на негров.) Пусть другие женщины гордятся, что их мужья принадлежат к клану. Слава богу, Фрэнк в этом не замешан! Пусть они все кипят и взбивают пыль, строят заговоры и планы – что толку, если делу уже никак не помочь. Да и что значит прошлое в сравнении с напряжением настоящего и неопределенностью будущего? А бюллетень? Какая-то бумажка – и реальные проблемы: хлеб, крыша над головой, свобода от тюремных стен. «Боже милостивый, убереги меня от всяких напастей, дай дожить спокойно до июня!»

Только до июня! Скарлетт понимала, что к тому времени она вынуждена будет стать затворницей в доме тети Питти и сидеть там, как мышь в норе, пока ребенок не появится на свет. Народ и так уже осуждает ее, что появляется на публике будучи в положении. Леди никогда не выставляют напоказ свою беременность. Уже и Фрэнк, и Питти просят ее избегать неловких ситуаций, ведь им тоже за нее стыдно. И она пообещала в июне перестать работать.

Дотянуть бы до июня! К июню она должна настолько упрочить позиции своего предприятия, чтобы можно было спокойно его оставить. К июню она должна скопить достаточно денег, чтобы иметь хотя бы минимальную защиту от невезения. Так много всего надо сделать и так мало на это времени! Она хотела бы, чтобы сутки стали длиннее, она ловила часы и минуты в своей дикой, лихорадочной гонке за деньгами; сейчас у нее была одна цель – деньги, деньги и еще раз деньги!

Она так затеребила своего деликатного Фрэнка, что дела у него в лавке теперь тоже наладились, он смог даже получить кое-что по старым счетам. Но основные надежды у нее были связаны именно с лесопилкой. Атланта в те дни была как гигантский питомник – площадку перепахали, разровняли, старые растения свели под корень, и теперь поле вновь покрывалось порослью, только стволы стали крепче, крона ветвистей и листва гуще. Спрос на стройматериалы значительно превышал предложение. Цены на брус, доски, кирпич взмыли в заоблачную высь, и Скарлетт держала свое предприятие на полном ходу с утра до поздней ночи.

Она бывала там каждый день, совала нос во все щели, из кожи вон лезла, стараясь пресечь воровство, которое, по ее убеждению, тоже шло полным ходом. Но еще больше времени она проводила в поездках по городу: наведывалась к застройщикам и подрядчикам, заглядывала к десятникам и плотникам, наносила визиты и совсем незнакомым людям, если узнавала, что они в будущем намереваются строить, и склоняла их к обещанию покупать материалы у нее, у нее одной.

Скоро она примелькалась на улицах Атланты – сидит в своей коляске рядом с почтенным, насупленным кучером-негром, полость подтянута повыше и подоткнута со всех сторон, маленькие ручки в митенках стиснуты на коленях. Тетя Питти сшила ей хорошенькую зеленую накидку, скрадывающую фигуру, и зеленую же, под цвет глаз, модную шляпку блинчиком – самый подходящий наряд для деловых визитов, и Скарлетт постоянно была в нем. Легкие мазки румян на щечках и нежнейший аромат одеколона дополняли чарующую картинку – но только если Скарлетт не вставала во весь рост и не выходила из коляски. А это случалось редко, да и нужды не было: она улыбалась, кивала, делала знак – и мужчины в тот же миг оказывались рядом; частенько они подолгу простаивали под дождем с непокрытой головой, обсуждая с ней различные деловые вопросы.

Она не одна была такая, кто увидел возможность делать деньги из бревен, но конкурентов не боялась. Истинная дочь своего отца, она унаследовала его врожденную торговую хватку, которую еще отточила по необходимости.

Поначалу другие дилеры посмеивались над ней, посмеивались с добродушным презрением, потому что сама мысль о женщине в бизнесе представлялась им нелепой. Но теперь они смеяться перестали. Теперь они молча проклинали все на свете, завидев, как она катит мимо. Тот факт, что она была женщина, часто срабатывал ей на пользу: нежная беспомощность и просительный вид, которые она при случае ловко умела на себя напустить, не могли не смягчать сердца. Ей не составляло труда без единого слова внушать людям впечатление, что перед ними храбрая, но хрупкая леди, поставленная жестокими обстоятельствами жизни в крайне неловкое положение, – беспомощная маленькая леди, которая, быть может, умрет голодной смертью, если заказчики не станут покупать у нее доски. Ну а когда женские уловки не давали результата, она действовала холодно и по-деловому, предлагая цену заведомо ниже, чем у конкурентов, пусть и себе в убыток, но зато приобретая нового клиента. Она не останавливалась перед тем, чтобы продать низкосортную древесину по цене первосортной – если была уверена, что ее на этом не поймают, и не страдала излишней щепетильностью, черня других дилеров. Всем своим видом показывая, как ей не хочется раскрывать неприятную правду, она с тяжелым вздохом сообщала перспективному клиенту, что лесоматериал у ее конкурентов чересчур дорог в цене, а вот по качеству… Брус гнилой, изъеден жучком, и вообще возмутительно, как такое можно продавать.

Когда Скарлетт солгала таким образом в первый раз, она ощутила неловкость и чувство вины – неловкость от того, что ложь сорвалась с ее губ так легко и натурально, а вина объяснялась мелькнувшей вдруг мыслью: «А что сказала бы на это мама?»

А что, в самом деле, могла бы сказать Эллен своей дочери, которая лжет и жульничает? Она бы обомлела, она бы просто не поверила этому; она произнесла бы мягкие, благородные слова, которые жалят своим благородством, она говорила бы о чести и честности, о правде и долге по отношению к ближним. Представив себе образ матери, Скарлетт мгновенно сжалась, почувствовав себя перед ней маленькой, недостойной и жалкой. Но затем образ померк, стертый тем новым существом, что поселилось в Скарлетт в голодные и холодные дни нужды в «Таре»; это существо, прожорливое, ненасытное, не ведающее стыда, со временем только набралось сил из-за постоянной неуверенности в завтрашнем дне. Вот она и перешагнула очередную веху на своем пути, как перешагивала прежде другие, – пожала плечами, вздохнула, признав, что она не такая, какой хотела бы ее видеть Эллен, и повторила привычное заклинание, еще никогда ее не подводившее: «Об этом я подумаю потом, позже».

Но больше она не думала об Эллен в связи со своими коммерческими делами и не испытывала ни малейших сожалений, перехватывая выгоду у других дилеров. Она спокойно могла возводить на них напраслину: ее оберегал рыцарский кодекс чести южан. На Юге леди могла оболгать джентльмена, но джентльмен не мог ответить ей тем же, а тем более – уличить ее во лжи. Другим лесоторговцам оставалось кипеть от злости и молча ее ненавидеть, молясь в душе, чтобы Господь сделал миссис Кеннеди мужчиной – ну хоть на пять минут.

Один бедолага, из белой бедноты, заправлявший лесопилкой на Декатурской дороге, попытался было применить против Скарлетт ее же оружие, открыто заявив, что она лгунья и мошенница. Но это ему не помогло, а скорее повредило, потому что всколыхнуло всю округу: до чего мы дожили, какая-то белая шантрапа позволяет себе шокирующие высказывания в адрес дамы хорошего рода, пусть даже эта дама и ведет себя не по-женски. Скарлетт снесла его выходку молча, с большим достоинством, но по прошествии времени обратила все свое внимание на него самого и на его клиентуру. Она так методично и безжалостно сбивала ему цены и отдавала по дешевке – не без скрежета зубовного – такую отличную древесину в обеспечение своей кристальной честности, что очень скоро он стал банкротом. Вот это был триумф! И, к ужасу Фрэнка, она купила эту лесопилку, причем по цене, которую сама и назначила.

Но с этим новым приобретением сразу возникла почти тупиковая проблема: как и где найти управляющего – человека, на которого можно целиком положиться? Второго такого, как мистер Джонсон, она не хотела. Она же знала, что при всей ее бдительности он по-прежнему приторговывает лесом у нее за спиной. Найти подходящего человека, как она считала, будет несложно. Да о чем речь, когда все вокруг бедны как церковные мыши! И на улицах полно безработных – многие из них, заметьте, раньше были богаты. Дня не проходит, чтобы Фрэнк не дал денег голодному, из бывших солдат, а Питти с кухаркой не завернули бы еды какому-нибудь отощавшему бродяге.

Однако Скарлетт никого из них не хотела – по причинам, ей самой не совсем понятным. «Мне не нужны люди, которые за целый год не сумели найти себе дела, – размышляла она. – Если они не прижились в мирной жизни, они и у меня не уживутся. Вдобавок все они выглядят как побитые собаки, они какие-то сломленные. А мне не нужен сломленный. Мне нужен ловкий, энергичный, кто-нибудь типа Ренни или Томми Уэллберна, или Келлс Уайтинг, или один из Симмонсов – в общем, кто-то из их компании. У них нет этого наплевательского ко всему отношения, какое солдаты сочли нужным демонстрировать после капитуляции. Наоборот, у них такой вид, точно у них куча забот и куча важных дел».

К ее удивлению, и Симмонсы, начавшие с обжига кирпича, и Келлс Уайтинг, продававший изготовленное на материнской кухне зелье, от которого самые курчавые негритянские волосы гарантированно выпрямлялись после шести применений, – все они вежливо улыбнулись, сказали спасибо и отказались. То же самое было еще с дюжиной людей, к которым она обращалась. С отчаяния она стала предлагать более высокую оплату, но ей все равно отказывали. Один из племянников миссис Мерривезер выпалил задиристо, что хоть он и без особого восторга ездит на своей телеге, но это его собственная телега и что лучше уж париться самому, чем разводить пары для Скарлетт.

Как-то к вечеру Скарлетт придержала свой кабриолет вровень с фургоном Рене Пикара. Рядом с хозяином сидел скрюченный Томми Уэллберн – Рене подвозил приятеля домой. Скарлетт окликнула их, завязался разговор.

– Послушайте, Ренни, а почему бы вам не пойти работать ко мне? Управлять предприятием более респектабельно, чем фургоном с пирогами. По-моему, вам должно быть стыдно.

– Мне? Я умер для стыда, – осклабился Рене. – Кому нужна респектабельность? Я всю жизнь был респектабельным, пока война не освободила меня, как негров. Я больше не должен быть уважаемым… как это?.. ennui – занудой. Я вольная птица! Я люблю свой фургон. Люблю своего мула. Люблю милого янки, который так любезно покупает пирог мадам, моей тещи. Нет, моя прелесть Скарлетт, я должен быть Королем Пирогов! Это и есть мое достоинство, респектабельность и призвание. Я как Наполеон – меня ведет звезда моя! – И он сделал театральный жест, эффектно взмахнув кнутом.

– Но вас воспитывали не для того, чтобы торговать пирогами. Как и Томми – отнюдь не для того, чтобы воевать с ватагой диких ирландских каменщиков. Вот у меня работа более…

– Ах, ну да, я полагаю, вас с детства воспитывали специально для управления лесопилкой, – обронил Томми, скривив уголки рта. – Как сейчас вижу – сидит маленькая Скарлетт на коленях у мамочки и лепечет урок: «Никогда не продавать хорошую древесину, если можешь получить лучшую цену за дрянь».

Рене захохотал, заблестел веселыми обезьяньими глазками, звонко хлопнул Томми по согбенной спине.

– Не надо дерзить, – холодно сказала Скарлетт, не усмотрев в этой реплике ничего смешного.

– Вы напрасно воспринимаете это как дерзость, я не хотел. Но вы ведь управляете лесопилкой, учили вас тому или нет. А кстати, у вас очень хорошо получается. И насколько я знаю, среди нас нет никого, кто был бы сейчас занят тем, к чему готовился. Но мы все равно выживем, мы прорвемся. Несчастен тот человек, несчастен народ, который сидит сиднем и льет слезы, что жизнь, оказывается, не в точности такая штука, как он ожидал. Почему бы вам не подыскать себе какого-нибудь предприимчивого саквояжника, а, Скарлетт? Все леса окрест полны ими, бог свидетель.

– Я не хочу саквояжника. Это такие люди, вмиг растащат все, что не раскалено добела или не приколочено гвоздями. Если бы они чего-то стоили, то и оставались бы там, где их место, а не кинулись бы сюда обобрать нас до костей. Нет, мне нужен человек приличный, из хорошей семьи, умный, сообразительный, честный, энергичный, и чтобы…

– Да уж, запросы у вас не очень. Но за ту оплату, что вы предлагаете, вам этого не получить. Все мужчины, кто подходит под это описание, уже при деле. Про полных калек не говорим. Так вот: может быть, они заняты какой-нибудь ерундой смехотворной, но заняты, понимаете? Они сами это себе нашли и лучше уж будут делать это свое дело, чем работать на женщину.

– А у мужчин, я посмотрю, не так уж много здравого смысла, да? Как ухватитесь за свою корягу – с места не сдвинешь.

– Может, и так, зато у нас гордости навалом, – сухо процедил Томми.

– Гордость! Гордость – ужасно вкусная штука, особенно когда корочка хрустящая, а сверху еще меренга, – уколола Скарлетт.

Мужчины шутку вроде бы приняли, но усмехнулись натянуто, и Скарлетт показалось, что их потянуло друг к другу: мужской союз, явно неодобрительно к ней относящийся. Томми правду говорил, думала она, быстренько перебирая в уме всех тех, к кому уже обращалась, и тех, к кому только еще намеревалась найти подход. Они все были при деле, заняты чем угодно – но заняты; и труд у них был тяжелый, до войны даже такая возможность им в голову не приходила, в страшном сне не снилась. Конечно, они делали совсем не то, что им хотелось, и не самое простое, и не то, к чему готовились, но все, все что-то делали. Времена для мужчин настали трудные, не до выбора. А если они и грустили по утраченным иллюзиям, если и тосковали по былому складу жизни, никто о том не ведал, только они сами. Они вели новую войну, не легче минувшей. И опять дорожили жизнью, пеклись о ней и любили ее с тем же неистовым пылом, что горел в их сердцах до того, как война разрубила их жизнь надвое.

– Скарлетт… – начал Томми и запнулся. – Я страшно не хочу просить вас о благодеянии – после того, как наговорил тут всяких дерзостей, но все равно попрошу. А что, может быть, это и вам будет на пользу. Мой свояк, Хью Элсинг… У него не слишком хорошо идут дела с продажей дров. Теперь каждый сам себе собирает дровишки на растопку. Отпали все, кроме янки. А я знаю, Элсинги сейчас на краю, все семейство. Я делаю, что могу, но на мне же Фанни, и о матери надо заботиться, и о двух вдовых сестрах, там, в Спарте. Хью – человек приличный, вы и хотели приличного, он из хорошей семьи, как вам известно, и он честный.

– Н-ну… наверно, Хью не очень смекалист, а не то бы добился успеха с дровишками.

Томми пожал плечами:

– Вы круто берете, Скарлетт. Но насчет Хью все-таки подумайте. Бывает, подальше пойдешь – похуже найдешь. А на мой взгляд, его честность и усердие перевесят отсутствие смекалки.

Скарлетт не ответила: не хотела быть совсем уж грубой. По ее-то мнению, очень мало есть таких качеств, если вообще есть, чтобы перевесили смекалистость.

Перерыв безуспешно весь город и отказав множеству назойливых саквояжников, она решила наконец принять предложение Томми и пригласить Хью Элсинга. На войне это был форменный сорвиголова, офицер отчаянной храбрости и находчивости, но два тяжелых ранения и четыре года боев, похоже, выпили из него все соки, истощили всю его изобретательность и оставили перед лицом сурового мира маленького потерянного ребенка. Он таскался по городу со своими дровишками и смотрел на людей глазами брошенной собаки; определенно это был не тот тип мужчины, которого Скарлетт надеялась заполучить.

«Тупица, – думала она про него. – Он же ничего не смыслит в бизнесе! Держу пари, он два и два сложить не сумеет. И сомневаюсь, что когда-нибудь научится. Ну ладно, по крайней мере, он честный и не станет меня надувать».

Собственной честностью Скарлетт в те дни пользовалась редко; но чем меньше она ценила это качество в себе, тем выше начинала ценить его в других.

«Жаль, что Джонни Галлегер завязан на этих строительных работах с Томми, – размышляла Скарлетт. – А мне как раз нужен мужчина такого типа. Он крепкий, как гвоздь, и скользкий, как змея. Был бы и честен, если бы честность хорошо оплачивалась. Я понимаю его, он понимает меня, мы бы отлично сработались. Может быть, мне удастся переманить его, когда они закончат с отелем. А до того придется мне положиться на мистера Джонсона и на Хью. Если назначить Хью на новую лесопилку, а мистера Джонсона оставить на старой, то я смогу побыть в городе и проследить за торговлей, а они там пусть управляются с разделкой. Пока у меня не появится Джонни, я рискую, что мистер Джонсон будет меня грабить, если я все время буду торчать в городе. Вот если бы он не был вором! Думаю, надо построить дровяной склад на половине той площадки, что оставил мне Чарлз. А на другой – салун. Если бы Фрэнк не блажил так по этому поводу! Ну, я все равно построю этот салун, вот только накоплю достаточно денег про запас, и не важно, как он это воспримет. Хоть бы он не был таким чувствительным! О господи, и надо же так получиться, что я как раз в это время жду ребенка! Еще немного, и я стану такой коровой, что не смогу выходить из дому. Господи, если бы я не была беременна! И боже мой, если бы треклятые янки оставили меня в покое! Если бы…»

Если бы! Если бы! Если бы! В жизни так много этих «если», и никакой уверенности ни в чем, никакого ощущения безопасности, постоянный страх потерять все и снова гибнуть от холода и голода.

Правда, Фрэнк зарабатывает сейчас чуть больше, но он же вечно мается какой-нибудь простудой и вынужден по нескольку дней проводить в постели. А вдруг он превратится в инвалида? Нет, не может она себе позволить слишком рассчитывать на Фрэнка. Нельзя ей рассчитывать ни на что и ни на кого, кроме как на себя. А зарабатывает она – кот наплакал! А что делать, если нагрянут янки и все у нее отберут? Вот опять: если, если, если…

Половину своих доходов она отправляла в «Тару», Уиллу, часть отдавала Ретту в счет погашения ссуды, остальное прикапливала. И не было на свете такого скряги, который пересчитывал бы свое золото чаще и трясся бы над ним сильнее, чем она. Скарлетт не вкладывала деньги в банк: а вдруг он прогорит или янки конфискуют. Поэтому все, что можно, она носила при себе, набивая в корсет, и прятала небольшие пачки повсюду в доме: в щели неплотной кирпичной кладки камина, в своей сумке среди всяких мелочей, между страницами Библии… Бежали недели, и вспышки ее крутого нрава делались все чаще и жестче, потому что каждый припасенный доллар мог стать просто еще одним долларом, который она потеряет, если разразится катастрофа. Фрэнк, Питти, слуги – все они сносили ее вспышки с раздражающей, с ума сводящей добротой, списывая ее дурное расположение духа на беременность и совершенно не понимая истинной причины. Фрэнк знал, что беременным следует во всем потакать, поэтому убрал подальше свою гордость и больше ни слова не говорил относительно того, что она, будучи в положении, управляет лесопилками и носится по городу, как ни одна леди себе не позволяет. Он смущался, стыдился ее поведения, однако, по его прикидкам, терпеть оставалось совсем недолго. Вот появится беби, и она снова станет милой и женственной, опять будет той нежной девушкой, за которой он ухаживал. А пока что, вопреки всем его стараниям умиротворить ее, она продолжала впадать в раж, и ему даже казалось порой, что она ведет себя как одержимая.

И никому не дано было понять, что же на самом деле владеет ею, чем она одержима и почему похожа на сумасшедшую. А двигало ею страстное желание привести в порядок свои дела до того, как ей нельзя будет выходить за дверь, и запасти как можно больше денег на случай, если опять на нее обрушится всемирный потоп, возвести повыше дамбу из наличности против прилива ненависти янки. Деньги – вот чем были поглощены все ее мысли в то время. Если она и думала о ребенке, то не иначе как с глухим раздражением: до чего же он не ко времени!

Да, смерть, налоги и роды – это всегда не ко времени!

Когда Скарлетт только начала заниматься лесопилкой, вся Атланта была в шоке, но с течением времени в городе поняли, что для этой женщины ограничений просто не существует. Как она торгуется, какая у нее хватка – это ж натуральный скандал! Особенно если вспомнить, что ее бедная матушка была урожденная Робийяр… А ее манера разъезжать по улицам, когда всем известно, что она беременна, – это вообще верх неприличия. Ни одна белая женщина не показывается из дому с первого момента, как только у нее появляется подозрение насчет будущего ребенка. Даже негритянки, почти все, считают это для себя недопустимым. Миссис Мерривезер гневно заявила, что при таком образе жизни от Скарлетт вполне можно ожидать, что она и родит где-нибудь посреди шумной улицы.

Но все эти толки были так, чепухой по сравнению с новой волной сплетен, от которых загудел весь город. Скарлетт не только торгует с янки, но и всем своим видом показывает, что ей это нравится!

Миссис Мерривезер и многие другие дамы имели дело с переселенцами-северянами, но разница состояла в том, что самим дамам это не нравилось, и все ясно видели, что им это не нравится. А вот Скарлетт нравилось, во всяком случае, создавалось такое впечатление, а это было столь же скверно. Она дошла даже до того, что пила чай с женами офицеров янки в их домах! Фактически она теперь обязана пригласить их к себе, и в городе полагали, что она так бы и поступила, если б не Фрэнк и Питти.

Скарлетт знала, что все о ней судачат, но не придавала этому значения, просто не позволяла себе волноваться еще и по такому поводу. Она по-прежнему ненавидела янки, причем столь же неистово, как в тот день, когда они собирались поджечь «Тару», но умела свою ненависть не демонстрировать. Ей было понятно: раз она решила делать деньги, то придется выкачивать их из янки, а улыбки и любезные речи – вернейший путь к их кошелькам, то есть способ привести их бизнес к своей лесопилке.

Наступит день, она станет богатой, и ее состояние будет укрыто в надежном месте, так чтобы янки до него не дотянулись, – вот тогда она скажет им все, что о них думает, – о презренных, ненавистных, отвратительных янки. И с какой радостью! Но до той поры простой здравый смысл велит нормально с ними сосуществовать. А если это и лицемерие, то пусть Атланта выходит из себя, на здоровье.

Она обнаружила, что заводить друзей среди офицеров янки так же легко, как стрелять в птиц на земле. Это были одинокие изгнанники в чужой, враждебной стране, многие изголодались по культурному женскому обществу – ведь в этом городе респектабельные дамы, встречаясь с ними на улице, подбирали юбки и делали такую мину, будто еле удерживаются от желания сплюнуть. Любезные же слова для них находили только проститутки и негритянки. Но Скарлетт явно была леди, причем родовитая леди, хоть она и работала, и завоеватели таяли и трепетали от ее мимолетной улыбки и доброжелательного света в зеленых глазах.

Порой, когда она сидела в своем кабриолете и разговаривала с ними, играя своими ямочками, всегдашняя неприязнь вдруг поднималась в ней с такой силой, что трудно было не послать их всех к черту. Но она обуздывала себя и вскоре нашла, что вертеть мужчинами янки ничуть не сложнее, чем обводить вокруг пальца джентльменов-южан. Только этот маневр из игры превратился в жесткий бизнес. Роль, которую она себе назначила, была такова: утонченная, милая леди-южанка в нужде. Со своими жертвами она обходилась с величественной сдержанностью – чтобы сохранить дистанцию, и тем не менее во всем ее облике сквозило такое изящество, что у офицеров янки оставалось неизменно теплое воспоминание о миссис Кеннеди.

Эта теплота оказалась чувством весьма выгодным, как и рассчитывала Скарлетт. Многие офицеры гарнизона, не зная, как долго им стоять еще в Атланте, посылали за своими женами и семьями. Отели и пансионы были переполнены, приходилось строиться, и они были рады покупать материалы у элегантной миссис Кеннеди, которая обращалась с ними любезнее, чем кто-либо другой в этом городе. И нувориши саквояжники, и переметнувшиеся к янки южане, возводя отели, магазины и прекрасные особняки, тоже предпочитали вести дела с этой приятной дамой, а не с бывшими солдатами Конфедерации, которые, конечно, были учтивы, но от их формальной учтивости веяло таким холодом, что уж лучше бы, наверное, открыто высказанная ненависть.

И вот, благодаря своей красоте и привлекательности, а также умении казаться, когда нужно, совершенно беспомощной и одновременно отчаянно храброй, Скарлетт добилась того, что они с удовольствием стали покровительствовать ее предприятию, а заодно и лавке Фрэнка, пребывая в уверенности, что таким образом помогают отважной маленькой женщине, не имеющей иной поддержки, кроме слабосильного мужа. А она, наблюдая подъем своего бизнеса, чувствовала, что обеспечивает не только сегодняшний день – деньгами янки, но завтрашний – друзьями среди янки.

Поддерживать связи с офицерами янки на желаемом уровне оказалось легче, чем она ожидала, поскольку они все, похоже, испытывали благоговейный трепет перед дамами Юга; но Скарлетт вскоре обнаружила, что их жены являют собой проблему, которой она не предвидела. Контактов с этими женщинами она не искала, наоборот, была бы рада уклониться, да не могла. Офицерские жены преисполнились решимости перезнакомиться с нею. Они питали жадное любопытство к Югу вообще и к южанкам в частности, а Скарлетт – это просто находка, счастливый случай, чтобы их неуемное любопытство удовлетворить. Остальные дамы Атланты не желали иметь с ними ничего общего и даже в церкви отказывались раскланиваться. Поэтому, когда дела привели Скарлетт к их домам, это было как ответ на молитву. Если Скарлетт останавливала свой кабриолет перед домом янки, чтобы переговорить с мужчиной из этого дома относительно опор, гонта и дранки, то жена его выходила тоже, вступала в беседу и настойчиво приглашала зайти на чашечку чая. Мысль об этом вызывала у Скарлетт отвращение, но отказывалась она редко, так как не хотела упускать возможность тактично намекнуть хозяевам, чтобы делали покупки в лавке у Фрэнка. Правда, ее самообладание не раз подвергалось суровому испытанию из-за вопросов личного характера, которые они не стеснялись задавать, а также из-за их самодовольно-снисходительного взгляда «сверху вниз», которым они смотрели на обычаи и порядки Юга.

Воспринимая «Хижину дяди Тома» как откровение, как второй после Библии Апокалипсис, все северянки непременно хотели знать о собаках-ищейках, которых держит каждый южанин, чтобы выслеживать и отлавливать своих беглых рабов. Они поверить не могли, когда Скарлетт говорила им, что за всю жизнь видела ищейку всего лишь раз, да и то это был средних размеров добрейший пес, а вовсе не свирепая громадина типа мастиффа. Они хотели знать про жуткие орудия, которыми плантаторы выжигали клеймо на лицах рабов, и про плетки-девятихвостки, которыми забивали их до смерти. Расспрашивали с нездоровым интересом, проявляя, на взгляд Скарлетт, совершенно отвратительную невоспитанность, о сожительстве белых хозяев с черными наложницами. Особенно возмутительно это звучало теперь, если учесть, какое огромное количество детишек-мулатов появилось в Атланте после того, как здесь обосновались солдаты янки.

Любая другая жительница Атланты впала бы в бешенство, слушая бредни таких фантастических невежд, но Скарлетт научилась себя контролировать. Кроме того, ей помогало то обстоятельство, что они вызывали в ней скорее презрение, чем гнев. В конце концов, это же янки, чего еще от них ждать. Поэтому их бездумные речи, оскорбительные для ее штата, ее земляков и их нравственности, скользили по ней, не задевая глубоко, – она лишь презрительно фыркала про себя, прикрываясь привычной улыбкой. Так было до одного случая, который вывел ее из себя и ясно показал ей – если ей еще нужно было что-то показывать, – как глубока пропасть между Севером и Югом и что навести мост через нее – дело невыполнимое.

Однажды, ближе к вечеру, возвращаясь к себе с дядей Питером, они проезжали мимо одного дома, где теснились сразу три семьи офицеров; они строили собственное жилье из материалов с лесопилки Скарлетт. Жены, все втроем, стояли на дорожке, поджидая, когда коляска подъедет ближе, и разом замахали руками, призывая их остановиться. Выйдя со двора на каретный камень, они приветствовали ее резкими голосами, от которых у нее всегда возникало чувство, что многое можно было простить янки, но не этот их выговор.

– Вот именно вас я и хотела видеть, миссис Кеннеди, – сказала высокая сухощавая женщина из Мэна. – Мне нужна кое-какая информация об этом забытом богом месте.

Скарлетт проглотила обиду за Атланту и надела самую приветливую из своих улыбок:

– И что же я могу сообщить вам?

– Моя нянька, Бриджет, уехала на Север. Сказала, не может больше ни дня оставаться среди «найгеров», как она их именует. А дети меня просто с ума сведут! Говорите же скорей, куда мне пойти, где достать новую няньку. Я не знаю, к кому обратиться.

– Ну, это будет нетрудно, – засмеялась Скарлетт. – Если вам удастся найти чернокожую, только что из сельских мест, не испорченную этим вольным Бюро, у вас будет отличная служанка, лучше и желать нельзя. Просто постойте здесь, у своей калитки, и поспрашивайте негритянок, что проходят мимо, и я уверена…

Три женщины разразились негодующими криками.

– Бог ты мой, вы что же, думаете, я доверю своих малюток какой-то черномазой?! – вопила женщина из Мэна. – Мне нужна хорошая ирландская девушка!

– Боюсь, в Атланте вам не найти ирландской прислуги, – ответила Скарлетт с заметным холодком в голосе. – Лично я вообще не встречала белых слуг, и мне, в моем доме такие не нужны. Уверяю вас, – тут она не удержалась от сарказма, – черные не каннибалы и вполне оправдывают доверие.

– Боже сохрани! Черным в моем доме не бывать никогда! Ну и мысли у вас!

– Черные?! За ними нужен глаз да глаз! А уж чтобы детишек своих отдать в их руки…

Скарлетт подумала о добрых узловатых руках Мамми, натруженных за годы служения Эллен, потом ей самой, Уэйду. Что ведомо этим чужакам о черных руках? Как эти руки умеют приласкать и утешить, как безошибочно знают, когда тебя погладить, похлопать, прижать к себе?

У Скарлетт вырвался сухой смешок.

– Странно, что вы испытываете подобные чувства: ведь вы сами их освободили.

– Только не я, милочка! – засмеялась женщина из Мэна. – До прошлого месяца, пока не перебралась на Юг, я вообще не видела ни одного ниггера, хорошо бы и впредь никогда их не видеть. У меня от них мурашки. Никому из них не доверилась бы…

В какой-то момент до Скарлетт дошло, что дядя Питер сидит неестественно прямо, тяжело вздыхает и смотрит, не отводя глаз, на лошадиные уши. А тут еще эта, из Мэна, ни с того ни с сего принялась вдруг хохотать и указывать на него пальцем своим соседкам:

– Нет, вы только взгляните на этого старого ниггера! Сидит, раздулся, как жаба! – Она захихикала: – Готова поспорить, это ваш любимец, старая собачонка, ведь так? Вы, южане, не знаете, как надо обращаться с ниггерами. Вы их избаловали, испортили вконец.

Питер вздохнул с присвистом и возмущенно вздернул брови, но смотрел по-прежнему прямо перед собой. Никогда, за всю его жизнь, ни один белый не называл его ниггером. Другие негры – да, бывало. Но белые – ни разу. А уж сказать, что он не заслуживает доверия, и обозвать старой собачонкой – его, Питера, многие годы бывшего опорой семьи Гамильтон!..

Скарлетт даже не увидела – скорее почувствовала, как затрясся от уязвленной гордости черный подбородок, и ее накрыло волной убийственной ярости. До сих пор она со спокойным презрением слушала их болтовню – как низко ставили они армию конфедератов, как чернили Джеффа Дэвиса и обвиняли южан в жестоком обращении с рабами. Если ей было выгодно, она сносила слова, оскорбительные для собственной честности и целомудрия. Но сейчас эти женщины своими глупыми замечаниями больно ранили преданного черного старика – и она полыхнула, как порох от спички. Она смотрела на большой седельный пистолет, заткнутый за пояс Питера, и руки чесались взять его. Они того заслужили, эти наглые, невежественные, надменные завоеватели. Но она только стиснула зубы, так что на скулах выступили бугры, и постаралась утихомириться. Время еще не пришло, говорила она себе, нельзя пока сказать янки, что она о них думает. Но день настанет, да. Ей-богу, настанет! Но пока еще нет.

– Дядя Питер – член нашей семьи, – выговорила она дрожащим голосом. – Всего доброго. Трогай, Питер.

Питер стегнул лошадь, да так неожиданно, что она скакнула вперед, коляска заколыхалась дальше по улице, а Скарлетт услышала непереносимый акцент женщины из Мэна:

– Из ее семьи? То есть родственник, что ли? Неужели она это имела в виду? Он ведь чернее некуда.

– Бог покарает их. Таким не место на земле! Если у меня когда-нибудь наберется достаточно денег, я плюну им всем прямо в лицо! Я сделаю…

Она искоса бросила взгляд на Питера и увидела, что у него по носу струится слеза. От мгновенного порыва нежности и горя за его унижение у нее все сжалось внутри, и в глазах тоже защипало. Это ведь как если бы кто-то поступил бессмысленно грубо и жестоко с ребенком. Эти женщины больно ранили дядю Питера – человека, который прошел всю Мексиканскую войну со старым полковником Гамильтоном и держал его на своих руках до самой смерти; Питера, который поднял и вырастил Мелли с Чарлзом и все время заботился о никчемной, глупенькой Питтипэт, потащился с ней, когда ей приспичило бежать, а после капитуляции раздобыл где-то лошадь и привез ее обратно из Мейкона через разоренную войной страну. А они еще говорят, что не доверились бы ниггерам!

– Питер, – начала Скарлетт и запнулась, положив ладонь на его тонкую руку. – Мне стыдно, что ты плачешь. Ну, что тебя волнует? Подумаешь, какие-то чертовы янки!

– Они говорили прямо при мне, как будто я мул какой бессмысленный… Как будто я африканец и где уж мне понять, о чем они там. – Сказав это, Питер шмыгнул носом с устрашающим звуком. – Они меня ниггером обозвали, а меня еще никто из белых так не называл, и старой собачонкой тоже, и сказали, черным нельзя доверять! Мне – нельзя доверять! А когда старый полковник умирал, он мне чего сказал? Он сказал: «Ты, Питер, будешь ходить за моими детьми. И присмотри за молодой мисс Питтипэт, говорит, она ить прыгать горазда, что твой кузнечик, и мозгов у ей столько же». И я все сделал, я заботился, чтоб ей было хорошо, уж вона сколько годов…

– Один только архангел Гавриил сумел бы лучше, – проговорила Скарлетт утешительно. – Мы просто не смогли бы жить без тебя.

– Да, мэм, благодарствую, мэм, я-то это знаю, и вы знаете, а вот эти люди, янки, они не знают и знать не желают. И как так вышло, что они влезли в наши дела, мисс Скарлетт? Они же не понимают нас, канфидратов.

Скарлетт смолчала: она все еще пылала злостью, не выплеснутой в лицо этим янки. Дальше эти двое ехали в молчании. Питер шмыгать носом прекратил, зато нижняя губа у него постепенно стала выпячиваться, пока не достигла тревожной величины. По мере того как утихала первая боль, в душе его разрасталось негодование.

А Скарлетт размышляла о том, какой все-таки странный народ эти янки, будь они прокляты. Эти женщины, кажется, думают, что раз дядя Питер черный, то у него и ушей нет, и он не слышит, что они говорят, и восприимчивость у него не такая, как у них самих, и он не чувствует боли. Им невдомек, что с неграми следует обращаться мягко, как с детьми: направлять их, хвалить, баловать, бранить. Негров они не понимают, как и связей, существовавших между неграми и их бывшими хозяевами. Не понимают – и все же затеяли войну за их освобождение. Хорошо, освободили, но теперь не хотят иметь с ними ничего общего, вообще не знают, что с ними делать, разве что терроризировать ими белых южан. Не любят, не понимают, не доверяют – и все равно кричат на всех углах, что южане не умеют обращаться с неграми.

Не доверять черному! Скарлетт доверяла им гораздо больше, чем многим белым, и уж определенно больше, чем любому янки. В них есть преданность, неутомимость и любовь, а этого не сломить никакой силой и никакими деньгами не купить. Скарлетт думала о горстке верных людей, что остались в «Таре» под угрозой вторжения янки, хотя вполне могли сбежать или присоединиться к войскам и жить себе припеваючи. Но они остались. Скарлетт вспомнила о Дилси, надрывавшейся рядом с ней на хлопковом поле, о Порке, который с риском для жизни шарил по окрестным курятникам, чтобы семейству было что есть, о Мамми, прикатившей вместе с ней в Атланту, чтобы уберечь от неверного шага. Подумала о своих соседях – их слуги тоже остались верны своим белым владельцам; они защищали своих хозяек, пока мужчины были на фронте, делили с ними участь беженцев среди ужасов войны, выхаживали раненых, хоронили погибших, утешали скорбящих, работали, просили, воровали, лишь бы стол не стоял пустой. И даже теперь, когда Бюро освобожденных обещало им манну небесную, они стойко держались своих белых семейств, а работы на них свалилось куда больше, чем во времена рабства. Но янки не понимают таких вещей и никогда не поймут.

– А все-таки они сделали тебя свободным, – произнесла она вслух.

– Нет, мэм! Они меня свободным не делали. Я бы такого не допустил, чтобы всякая шантрапа лезла в мою свободу, – заявил разгневанный Питер. – Я все равно принадлежу мисс Питти, а когда помру, она положит меня на кладбище семьи Гамильтон, к которой я отношусь… Моя мисс в обморок упадет, когда я ей расскажу, как вы позволяли этим янки оскорблять меня.

– Ничего я им не позволяла! – крикнула пораженная Скарлетт.

– Нет, вы позволяли, мисс Скарлетт, – сказал Питер и оттопырил губу еще больше. – А дело-то в чем? Ни вам, ни мне незачем было связываться с этими янки, тогда бы они и не обзывались. Если бы вы не стали с ними разговоры разговаривать, то и у них не было бы возможности обойтись со мной как с мулом или вроде как с африканцем. А вы за меня даже и не заступились.

– Я заступилась! – Скарлетт была уязвлена. – Разве я не сказала им, что ты член нашей семьи?

– Это не заступничество. Это просто факт, – упрямился Питер. – Мисс Скарлетт, вы не должны иметь никаких дел с янки, вообще – чтобы дорожки ваши не пересекались. Ни одна леди так себя не ведет. А мисс Питти об такую шваль даже туфельки свои махонькие вытирать побрезгует. И ей очень будет не по нраву, как узнает, что они про меня говорили.

Критическое отношение со стороны Питера задело ее больнее, чем все то, что говорили Фрэнк, Питти и соседи. И такое зло ее взяло, что захотелось схватить старика в охапку и трясти, пока беззубые его десны не заклацают. Питер сказал правду, но ей было крайне неприятно слышать ее от негра, причем родного, можно сказать, негра, своего, фамильного. Упасть во мнении кого-то из своих слуг – это для южанина самое большое унижение.

– «Старая собачонка»! – бурчал Питер. – Я так думаю, мисс Питти после этого не захочет, чтобы я возил вас. Так-то, мэм!

– Тетя Питти захочет, чтобы ты и дальше возил меня, – резко оборвала его Скарлетт. – И хватит об этом!

– У меня скоро болячка в заду будет, – сумрачно пожаловался Питер. – У меня вот сей момент так в спину вступило, даже распрямиться не могу. Моя мисс не захочет, чтобы я ездил, пока спину так ломит… Мисс Скарлетт, это все не к добру, чтобы вас высоко ставили янки и всякая белая шантрапа, когда свои же люди вас не одобряют.

Это была точнейшая характеристика ситуации, более метко и не скажешь, Скарлетт просто опешила. Да, завоеватели относятся к ней одобрительно, зато семья и соседи – нет. Все, что говорят о ней в городе, было ей известно. Но теперь даже Питер зашел в своем неодобрении так далеко, что уже не желает показываться с ней на людях. Это последняя капля.

До сих пор ее не заботило общественное мнение, она относилась к таким вещам равнодушно и чуть презрительно. От слов же Питера ей стало ужасно не по себе, душу жгла обида, она вынуждена занять оборонительную позицию, ей надо оправдываться! И внезапно она воспылала к своим соседям острой неприязнью, столь же сильной, как к янки.

«С какой стати они лезут в мои дела! – кипятилась Скарлетт. – Они, должно быть, думают, что мне нравится общаться с янки и работать как последний негр в поле. Вот они и усложняют мне работу. Но меня не волнует, что они думают. Не бывать тому, чтобы я из-за них переживала. Сейчас я не могу себе этого позволить. Но когда-нибудь, когда-нибудь…»

О, это «когда-нибудь»! Когда спокойствие и безопасность снова вернутся в ее мир, вот тогда она сможет сидеть сложа ручки. Тогда она станет гранд-дамой, какой была Эллен. Она будет беспомощной и всеми оберегаемой, как и положено леди. И тогда уж всякий ее одобрит. О, какой знатной, какой величавой она станет, когда у нее опять будут деньги! Тогда отчего ж не позволить себе быть доброй, любезной и благородной, как Эллен; можно предаваться мыслям о других людях, печься о соблюдении правил приличия. Она перестанет денно и нощно сходить с ума от страха, и жизнь потечет по обычному руслу – приятная, спокойная, неспешная. Появится время играть с детьми, слушать их уроки… И будут долгие теплые закаты, когда дамы заглядывают с визитами, а она, посреди шуршащей тафты нижних юбок и ритмичного сухого шелеста вееров из пальметто, сервирует чай с изысканными сандвичами и пирожными, и так, в праздных сплетнях, ленивой беседе идет час за часом… Она будет ласкова с невезучими страдальцами, будет собирать корзинки для бедных, разливать суп и кисель для больных, возить менее удачливых на прогулку в своей прекрасной карете – подышать свежим воздухом… Она будет истинной южной леди, какой была ее мать. Вот тогда все полюбят ее, как любили Эллен, все заговорят о ее самоотверженности и станут именовать ее Леди Щедрость.

Удовольствие от подобных размышлений о будущем не омрачалось осознанием того, что на самом деле она не имеет ни малейшей склонности к самоотречению, милосердию и проявлениям доброты. Все, чего она хотела, – это репутацию человека, обладающего такими душевными качествами. Но склад ума у нее был другой, она мыслила широко и масштабно, сети раскидывала с крупной и грубой ячеей – где уж там отфильтровать такое мелкое различие. Достаточно и того, что когда-нибудь, в один прекрасный день, когда у нее снова появятся деньги, все будут относиться к ней с большим одобрением.

Когда-нибудь! Но не теперь. Не теперь, и пусть о ней говорят что угодно. Нет, пока еще не время становиться гранд-дамой.

Питер как в воду смотрел. Тетя Питти действительно упала в обморок, а ломота у него в спине за ночь усилилась до такой степени, что он, наверное, уже никогда не сможет править лошадью. Вследствие чего Скарлетт стала ездить одна, и мозоли, начавшие сходить у нее с ладоней, опять вернулись на привычные места.

Так и пролетела весна, холодные апрельские дожди сменились благодатным теплом зеленого мая. Время было плотно забито работой и беспокойством, как бы не помешала ей все более заметная беременность. Старые друзья стали к ней прохладнее, а семья – наоборот, изощрялась в стараниях ей угодить и сводила с ума совершенной слепотой к тому, что ею движет. В эти тревожные, напряженные дни в ее окружении был только один надежный, все понимающий человек – и этим человеком был Ретт Батлер. Странно, что изо всех людей именно он предстал в таком свете – он, непостоянный, как ртуть, и порочный, как демон из преисподней. Но он давал ей поддержку и сочувствие – нечто такое, чего она не получала больше ни от кого и уж никак не ожидала от него.

Ретт довольно часто исчезал из города, ездил по своим таинственным делам в Новый Орлеан. Он никогда ничего не объяснял, но Скарлетт определенно чувствовала – и не без ревности, – что отлучки эти связаны с женщиной. Или с женщинами. После того как дядя Питер отказался возить ее, интервалы между исчезновениями Ретта стали гораздо продолжительнее.

В городе он в основном проводил время за картами в заведении «Веселая девчонка из салуна» или проворачивал какие-то свои денежные делишки с богатыми янки и саквояжниками в баре у Красотки Уотлинг, чем вызывал у местных жителей сильнейшее отвращение – в их глазах он был даже хуже, чем эти его дружки. Домой к Скарлетт он больше не наведывался, щадя, вероятно, чувства Фрэнка и Питти, которые сочли бы мужской визит в такое время грубейшим нарушением приличий: как можно, если в доме женщина в интересном положении! Но вне дома он случайно попадался на ее пути чуть не каждый день. Вот едет она глухим проселком, и откуда ни возьмись – он. Подскачет к коляске, натянет поводья и заведет разговор. А то привяжет коня к задку кабриолета, усядется рядом с ней и возит ее, куда ей нужно. В те дни она быстро уставала – быстрее, чем хотела бы признаться, а потому всегда в душе была благодарна, что он берет вожжи. Обычно он оставлял ее до того, как въехать в город, но вся Атланта знала об их встречах, а сплетники получили возможность добавить кое-что новенькое к длинному перечню попранных ею приличий.

Порой она задумывалась: а правда ли, что эти их встречи – чистое совпадение? Они становились все чаще по мере того, как проходили недели, а в городе росла напряженность из-за негритянских выходок. Но зачем бы ему высматривать, выискивать ее вне дома именно теперь, когда она выглядит хуже некуда? Уж конечно, он больше не имеет на нее никаких видов – если вообще имел когда-то, что начинало ей казаться сомнительным. Он давным-давно не вспоминает даже в шутку о кошмарной сцене, разыгравшейся между ними в тюрьме. Не заговаривает об Эшли и ее любви к нему, не отпускает реплик дурного тона, из коих можно было бы заключить, что он ее «домогается».

Рассудив, что лучше не будить спящую собаку, Скарлетт не стала просить у него объяснений столь частым встречам. А под конец и вовсе решила, что он подстерегает ее в этих одиноких разъездах единственно ради приятного общения, от нечего делать: ведь в Атланте у него практически нет друзей среди достойных людей и занять себя, кроме игры, нечем.

Да и не все ли равно, какие там у него резоны, если его общество всегда бывало так кстати! Он выслушивал ее стоны по поводу потерянных заказчиков и недобросовестных должников, жалобы на вороватого мистера Джонсона и недотепу Хью. Он аплодировал ее победам, тогда как Фрэнк просто улыбался снисходительно, а Питти причитала с ошеломленным видом: «Господи спаси!» Скарлетт была уверена, что Ретт выводит на нее новых заказчиков, поскольку знается со всеми богатыми янки и саквояжниками, но сам он свою для нее полезность неизменно отрицал. Она отлично знала, что он собой представляет, и совершенно ему не доверяла, но всякий раз, как он появлялся на вороном коне из-за поворота тенистой дороги, у нее повышалось настроение – просто от удовольствия видеть эту картину. Когда он поднимался в коляску и забирал у нее вожжи, роняя небрежно что-нибудь дерзкое, ей становилось весело, она вновь чувствовала себя юной и привлекательной, несмотря на все заботы и растущие телеса. С ним можно было говорить о чем угодно, не утруждаясь сокрытием своих подлинных мотивов и свободно высказывая свое мнение. Она ничего не замалчивала, не обходила стороной, как делала с Фрэнком – да и с Эшли, если уж быть откровенной перед собой. Разумеется, в беседах с Эшли существовало много запретных тем, коих следовало избегать, дабы не задеть чести; но эти умолчания действовали угнетающе и на все остальное, о чем позволительно говорить вслух. Иметь такого друга, как Ретт, оказалось очень удобно – раз уж он по какой-то своей непостижимой причине решил держаться с ней паинькой. Да, очень удобно и утешительно: ведь у нее в те дни было совсем мало друзей.

– Вот скажите мне, Ретт, – заговорила она наступательным тоном, вскоре после ультиматума дяди Питера, – почему в этом городе люди так подло ко мне относятся и постоянно обо мне судачат? Еще вопрос, о ком говорят хуже – обо мне или о саквояжниках! Я веду свой собственный бизнес, никому ничего дурного не делаю, а…

– Если вы ничего дурного и не сделали, то просто потому, что случая подходящего не было, и очень может быть, что люди смутно это чувствуют.

– Ох, да будьте же серьезным! Они меня бесят. Ну, что я такого сделала? Я только стараюсь заработать немного денег, вот и все.

– Вы стали другой, вы стали отличаться от остальных женщин – вот что вы сделали. Причем добились кое-каких успехов. А я уже говорил вам ранее, что в любом обществе это сочтут непростительным грехом. Отличаться от остальных – значит быть ими проклинаемой. Это так, Скарлетт. Да сам факт, что вам что-то удалось с вашей лесопилкой, есть оскорбление каждому мужчине, который не преуспел. Запомните: место благовоспитанной женщины – у себя дома, а об этом деловитом и грубом мире ей не следует знать ничего.

– Ах, если б я сидела дома, у меня бы скоро не осталось дома, где сидеть.

– Вывод: вам следовало бы умирать с голоду чинно и благородно, не теряя гордости.

– Че-пу-ха! Посмотрите на миссис Мерривезер, она печет пироги для янки, а это хуже, чем управлять лесопилкой. Или вот миссис Элсинг – она взялась шить и держит жильцов. А Фанни малюет по фарфору какую-то жуть, никому не нужно, но все покупают, чтобы помочь бедняжке.

– Вы упускаете суть, моя крошка. Они успеха не добились, то есть никак не задели своих мужчин с этой их жгучей южной гордыней. И мужчины спокойно могут говорить про них: «Бедные, милые глупышки, как же они стараются! Ладно, пусть думают, что от них есть помощь, я не стану их разочаровывать». Помимо всего прочего, упомянутые вами леди вовсе не в восторге от того, что им приходится работать. Они всем дают понять, что занимаются этим лишь до поры до времени, пока не появится некий мужчина, чтобы освободить их от тягот, непосильных для женских плеч. И всем их жалко. А с вами другой оборот. Ведь предельно ясно, что вы именно любите свою работу, и столь же очевидно, что никаким мужчинам не дозволено будет лезть в ваш бизнес. Вот почему никто и не испытывает жалости к вам. Атланта никогда вам такого не простит. Пожалеть человека – какое все же приятное ощущение!

– Хорошо бы вы хоть изредка бывали серьезным.

– Вы не слыхали восточную поговорку: «Собака лает, а караван идет»? Вот и пусть себе лают, Скарлетт. Вряд ли что-нибудь остановит ваш караван.

– Но что им за дело, если я заработаю немного денег, почему они должны быть против?

– Да не бывает так, чтобы сразу все. Или – или, только так, Скарлетт. Или вы делаете деньги в нынешней своей, никак не подходящей для леди манере и всюду натыкаетесь на острые локти, или живете в благородной бедности и имеете уйму друзей. Вы сами выбирали.

– Я не хочу и не стану жить в бедности, – быстро откликнулась она. – Но… ведь это правильный выбор, разве нет?

– Если больше всего вы хотите именно денег.

– Да, я хочу денег. Больше всего на свете.

– Тогда вы сделали единственно возможный выбор. Но с этим связана расплата. Впрочем, за все, чего ты добиваешься, нужно платить. В данном случае расплата – одиночество.

Она примолкла. А ведь это правда. Если подумать хорошенько, она всегда была немного одинока – одинока в смысле отсутствия подруг. Во время войны, если нападала тоска зеленая, нужно было ехать к Эллен. А после смерти Эллен рядом всегда была Мелани, но их ничто не объединяло, кроме тяжелого труда в «Таре». А теперь и вовсе никого, тетя Питти не в счет, она вообще не имеет представления о жизни, для нее весь мир ограничивается тесным кружком сплетниц.

– Мне кажется… – колеблясь, начала Скарлетт, – мне кажется, я всю жизнь была одинока, если иметь в виду женщин. И работа моя здесь ни при чем – что женщины Атланты меня невзлюбили. Просто я им не нравлюсь, вот и все. Меня вообще ни одна женщина не любила, кроме матери. Даже сестры. Не понимаю почему, но даже до войны еще, до того как я вышла замуж за Чарлза, дамы все время смотрели на меня неодобрительно, что бы я ни делала…

– Вы забываете о миссис Уилкс, – вставил Ретт, злорадно блеснув глазами. – Она всегда одобряла вас, целиком и полностью. Смею думать, она одобрила бы все, что вы делаете, разве только не убийство.

«А вот и одобрила. И убийство тоже», – подумала Скарлетт и презрительно усмехнулась. А вслух сказала несколько уныло:

– Ну, Мелли! Уж конечно, мне не делает чести, что единственная женщина, которая меня одобряет, – это Мелани, с ее-то куриными мозгами. Да если б она хоть чуточку соображала…

Тут Скарлетт смешалась.

– Если б она хоть чуточку соображала, до нее бы кое-что дошло, и этого она не могла бы одобрить, – докончил Ретт. – Впрочем, вам известно об этом лучше, чем мне, не сомневаюсь.

– Да провалиться вам с вашей памятью и дурными манерами!

– Вашу неоправданную грубость я обхожу молчанием, как она того и заслуживает, и возвращаюсь к нашей предыдущей теме. Сосредоточьтесь на этом. Если вы отличаетесь от других, вы будете в изоляции – и не только со стороны ваших сверстников, но и со стороны поколения ваших родителей, а также и детей. Они вас никогда не поймут, их будет шокировать любой ваш поступок. Но вот предки ваши, вероятно, гордились бы вами и приговаривали: «Ну, кремень! Характером вся в меня». А внуки ваши станут вздыхать завистливо: «Наверняка давала жару наша бабулька, старая распутница!» – и будут стараться походить на вас.

Скарлетт развеселилась:

– Не в бровь, а в глаз! Удивительно, как у вас иногда точно получается. Пожалуйста: вот моя бабушка Робийяр. Когда я была маленькая и непослушная, Мамми ставила ее мне в пример, как недостижимый идеал. Бабушка была холодна как льдинка и очень строга в отношении манер, как своих собственных, так и всех окружающих. А между тем она трижды выходила замуж, из-за нее сколько-то раз дрались на дуэлях, она румянилась, носила платья с шокирующе глубоким вырезом и ни… э-э… м-м-м… не слишком много под платьем.

– И вы восхищались ею до дрожи, при всех попытках стать похожей на мать. А у меня дед по линии Батлеров был пират.

– Да что вы! И умел по реям гулять, да?

– Я бы сказал, умел заставить людей гулять по реям, если таким путем можно было добыть денег. Во всяком случае, он сколотил достаточно, чтобы вполне обеспечить моего отца. Но в семье о нем упоминали весьма осторожно, именуя «морским капитаном». Его убили в драке, в салуне, задолго до моего появления на свет. Смерть его стала, нет нужды говорить, громадным облегчением для семейства, поскольку старый джентльмен по большей части был пьян, а достигнув определенной кондиции, забывал, что он отставной «морской капитан», и выдавал такие мемуары, от которых у его детей волосы на голове шевелились. Однако же я восхищался им и старался копировать – куда больше, чем отца, а отец у меня – человек дружелюбный, честный, полный благородных привычек и набожных присловий. Короче, сами видите, куда оно поворачивает. Я уверен, вы от своих детей одобрения не получите, они к вам будут относиться не лучше, чем миссис Мерривезер и миссис Элсинг со своим выводком. Дети у вас, по всей вероятности, вырастут благонравными тихонями, как это обычно бывает у людей сильного характера. А хуже всего – для них, что вы, подобно любой другой матери, наверняка решили твердо, что они никогда не узнают тех трудностей, которые изведали вы сами. А это неправильно. Трудности создают людей – или ломают их. Так что придется вам подождать одобрения от внуков.

– Интересно, какими будут наши внуки?

– Этим «наши» вы допускаете, что у нас с вами будут общие внуки? Фу, миссис Кеннеди!

Скарлетт, внезапно осознав смысл своей оговорки, залилась краской. И не столько потому, что он в шутку ее пристыдил, – нет, она вдруг вспомнила о своем полнеющем теле. До сих пор ни один из них ни словом, ни намеком не касался ее положения, а она, бывая с ним, всегда, даже в жаркие дни держала полость для колен высоко, под мышками, утешаясь на обычный женский манер мыслью, что у нее ничего не заметно, когда она вот так прикрыта. И вдруг… Ей даже стало дурно от злости на свое состояние и от стыда, что он все поймет.

– Убирайся из этой коляски со своими грязными мыслями, ты, подлая лиса, тоже мне шутник! – выговорила она дрожащим голосом.

– Ничего подобного я не сделаю, – спокойно отозвался он. – Вы не успеете попасть домой до темноты, а тут у источника появился новый лагерь, в палатках и под навесами живут негры, вреднейшие черномазые, насколько я осведомлен. И я не вижу никакого резона в том, чтобы вы дали импульсивному ку-клукс-клану повод надеть нынче вечером свои ночные рубашки и рыскать по округе.

– Пошел вон! – закричала она, хватаясь за вожжи и чувствуя внезапный приступ тошноты.

Он среагировал быстро: остановил лошадь, сунул Скарлетт два чистых носовых платка и довольно ловко стал держать ее голову над бортиком коляски. Предзакатное солнце, сквозя косыми лучами в молодой листве, закружило у нее перед глазами тошнотворную карусель золотого и зеленого. Когда приступ прошел, она спрятала голову в ладони и заплакала, совершенно раздавленная. Мало того что ее вырвало на виду у мужчины, а это само по себе для женщины – хуже не придумаешь, но из-за этого еще стал очевиден унизительный факт ее беременности. Как после такого посмотришь ему в лицо? Нет, никогда! И надо же, чтобы это случилось именно при нем, из всех людей именно при Ретте, а он вообще не уважает женщин! Она плакала, ежесекундно ожидая от него грубой шутки, которую не сумеет забыть.

– Не глупите, – тихо сказал он. – Вы ведете себя глупо, если плачете от стыда. Полно, Скарлетт, перестаньте ребячиться. Уж конечно, вы должны были понять, что, не будучи слепым, я знал о вашей беременности.

Она приглушенно охнула и плотнее сжала пальцы на своем пылающем лице. Само слово ужаснуло ее. Фрэнк обычно смущался, упоминая о ее беременности, и называл это просто «состоянием». Джералд, когда ему приходилось касаться подобных материй, говорил что-то про «дела семейные», а на языке дам беременность именовалась «затруднением».

– Да вы форменный ребенок, если считали, что я не знал. Задыхаетесь под этой полостью, зачем? Разумеется, я знал. Иначе с чего бы, по-вашему, я… – Он резко осекся, и между ними повисла тишина. Ретт подобрал вожжи, причмокнул, погоняя лошадь. Потом опять заговорил, тихо, спокойно; медленная, тягучая речь его была приятна ее слуху, и мучительная краска постепенно сходила с низко опущенного лица. – Я и не предполагал, что вы способны так расчувствоваться. Вы представлялись мне разумным человеком, Скарлетт; я разочарован. Разве возможно, чтобы скромность до сих пор рассиживалась у вас в груди? Боюсь, я повел себя не как джентльмен, затронув эту тему. Да, понимаю, я не джентльмен, учитывая тот факт, что беременные женщины не повергают меня в смущение, хотя должны бы. Я считаю возможным обходиться с ними как с обычными существами и не устремлять глаза в небо, в землю или куда угодно в пространство, но только не на обводы их талии, а затем бросать на них вороватые взгляды исподтишка, что я всегда находил верхом непристойности. А почему я так считаю? Потому что это – совершенно естественное, нормальное состояние. Европейцы гораздо разумнее нас в этом смысле. Они поздравляют будущих матерей и желают, чтоб сбылись их ожидания. Я пока что не решился бы зайти так далеко, но все же полагаю это более мудрым, чем наш обычай вовсе игнорировать такие вещи. Это нормальное состояние, и женщинам нужно гордиться, а не прятаться под замок, как будто совершили преступление.

– Гордиться? – вырвалось у нее. – Гордиться? Ну уж нет!

– Разве для вас не будет счастьем этот ребенок?

– Ах, боже мой, какое там счастье! Я… мне ненавистны младенцы!

– Вы имеете в виду ребенка от Фрэнка?

– Нет, вообще – от любого.

На какой-то момент ей опять сделалось дурно – от очередной своей оговорки, но голос Ретта звучал по-прежнему легко и ровно, словно он ничего не заметил:

– Значит, мы с вами разные. Я люблю малышей.

– Вы – их любите?! – воскликнула она и подняла глаза, до такой степени пораженная этим заявлением, что забыла о своем позоре. – Что вы за лжец такой!

– Мне нравятся младенцы, я люблю маленьких детей, пока они не начинают подрастать и обзаводиться взрослым образом мыслей и взрослой способностью ко лжи, обману, всяческой грязи. И для вас это едва ли новость. Вы же знаете, я люблю Уэйда Хэмптона, хоть он и не такой мальчик, каким должен быть.

И это правда, подумала Скарлетт. Он, кажется, действительно с удовольствием играл с Уэйдом, подарки ему приносил.

– А теперь, когда мы вытащили на свет эту ужасную тему и вы признали, что ожидаете беби в не столь отдаленном будущем, я скажу вам кое-что, о чем уже давно хочу сказать. Две вещи. Во-первых, что вам опасно ездить одной. Вы это знаете. Вам толкуют об этом достаточно часто. Если вам лично все равно, изнасилуют вас или нет, то вы могли бы подумать о последствиях. Из-за своего необычайного упрямства вы можете попасть в ситуацию, когда ваши галантные приятели-горожане вынуждены будут отомстить за вас, вздернув пару-другую негров. После чего янки перевернут весь город и кое-кого, по всей вероятности, повесят. Вам никогда не приходило в голову, что одна из причин, почему леди вас не любят, – это боязнь, как бы из-за вашего поведения не свернули шею их сыну или мужу? Идем дальше. Если ку-клукс-клан будет расправляться с неграми, янки зажмут Атланту в такие тиски, что нашествие армии Шермана покажется раем небесным. Я знаю, о чем говорю, потому что общаюсь с янки. Стыдно признавать, но они принимают меня за своего и говорят при мне открыто. Они намерены выжить ку-клукс-клан любой ценой, хоть бы для этого пришлось опять спалить дотла весь город и перевешать всех мужчин старше десяти лет. Это больно заденет вас, Скарлетт. Это ведь как со степным пожаром: стоит загореться, потом не остановишь. Конфискация имущества, рост налогов, штрафы с подозрительных женщин – я слышал все, что они предлагают. Члены клана…

– А вы знаете кого-нибудь из них? Например, Томми Уэллберн или Хью – они в клане?

Он нетерпеливо передернул плечами:

– Откуда мне знать? Я ренегат, перебежчик и как там еще. Но я знаю, кого янки подозревают, и стоит им сделать одно неверное движение – будьте уверены, им светит виселица. Насколько я знаю вас, вы не станете горевать, если ваших соседей отправят на виселицу, но я точно знаю, что о потере своих лесопилок вы будете сожалеть – и очень. Судя по упрямому выражению лица, вы мне не верите, и слова мои падают на каменистую почву. Поэтому единственное, что я могу вам посоветовать, – это держать тот ваш пистолет наготове, а я, пока в городе, постараюсь быть под рукой и возить вас.

– Ретт, вы что же, действительно… Это вы, значит, чтобы защитить меня…

– Да, моя дорогая. Все дело в моем широко разрекламированном рыцарстве, это оно вынуждает меня взять вас под свою защиту. – Насмешливые огоньки начали свой всегдашний танец в черных глазах, и последний признак серьезности слетел с его лица. – А почему? Из-за глубокой любви к вам, миссис Кеннеди. Да, я в молчании жаждал вас, я страдал и поклонялся вам издали; будучи человеком чести, совсем как мистер Эшли Уилкс, я скрывал это от вас. Вы жена Фрэнка, и честь запрещает мне говорить с вами об этом. Но даже у мистера Уилкса честь по временам дает трещину, вот и моя трещит сейчас, выдавая мою тайную страсть и…

– О, ради бога, хватит! – перебила она в раздражении: как всегда, он сумел выставить ее самонадеянной дурой! К тому же она совсем не хотела, чтобы Эшли и его честь делались предметом дальнейшей беседы. – О чем еще вы намеревались сообщить мне? Что за вторая вещь?

– Как! Вы меняете тему, когда я открываю вам любящее, но истерзанное сердце? Ну да ладно. А второе вот что. – Глумливый огонек погас, он потемнел лицом. – Надо что-то делать с этой лошадью. Она упряма, и рот у нее загрубел, как железо. Вам тяжело править ею, все силы выматывает, так ведь? А понесет – вам ее не остановить. Если опрокинет коляску в канаву, то может погубить и ребенка, и вас тоже. Вы должны раздобыть самый жесткий мундштук, или позвольте мне обменять ее на смирную лошадку с более чувствительными губами.

Скарлетт взглянула на него, увидела непроницаемо-спокойное лицо, и все ее раздражение вмиг пропало, точно так же, как исчезло смущение после разговора о беременности. Он проявил доброту, он сумел вернуть ей легкость, хотя всего-то несколько минут назад ей хотелось провалиться сквозь землю. А сейчас он еще добрее и любезнее – озаботился ее лошадью. Скарлетт ощутила прилив благодарности и подивилась, отчего он не может быть таким всегда.

– Да, этой лошадью тяжело править. Тянешь, тянешь вожжи – иной раз после этого у меня всю ночь руки ломит. Пожалуйста, сделайте, как считаете лучше, Ретт.

Глаза у него заискрили нехорошим блеском.

– Звучит очень мило и женственно, миссис Кеннеди. И куда девалась эта ваша обычная хозяйская нотка? Выходит, нужно только взяться надлежащим образом, и вы будете льнуть и цепляться наподобие виноградной лозы.

Она сдвинула брови, горячий нрав опять взыграл.

– Довольно. Вы сию же минуту уберетесь из моей коляски, не то получите хлыста. Не знаю, почему я помирилась с вами, почему стараюсь быть отзывчивой к вам. Вы не умеете себя держать. Понятия не имеете о нравственности. Вы просто… Все, вон отсюда. Я так решила.

Но когда он спрыгнул наземь, отвязал своего коня от задка кабриолета и встал посреди сумеречной дороги, усмехаясь испытующе и дразняще, она тоже не скрыла усмешки.

Да, он грубиян и ловкий мошенник, с ним небезопасно иметь дело, и никогда не знаешь, в какой момент тупой нож, неосмотрительно вложенный тобой ему в руки, вдруг обернется острейшим клинком. Зато он бодрит, как… А точно! Он поднимает дух, как потаенный стаканчик бренди!

За эти месяцы Скарлетт узнала толк в бренди. Возвращаясь домой к вечеру, промокшая под дождем, вся скукоженная после долгих часов сидения в кабриолете, она держалась только мыслью о бутылке, спрятанной в верхнем ящике бюро и запертой на ключ от пытливого глаза Мамми. Доктор Мид и в мыслях не имел предостерегать ее, что женщинам в ее положении не следует пить. Ему вообще не приходило в голову, что достойная дама может выпить что-нибудь крепче газированной воды. Разве что бокал шампанского на свадьбе или горячий пунш в постель, когда лежишь с жестокой простудой. Есть, конечно, невезучие женщины, которые пьют, к вечному позору своих родных, равно как есть умалишенные или такие, кто вместе с мисс Сьюзен Б. Энтони считают, что женщинам необходимо право голоса. Но Скарлетт? Хоть доктор и относился к ней неодобрительно, все же он никогда не подозревал ее в употреблении спиртного.

Скарлетт находила, что чистое бренди перед ужином помогает необыкновенно, а чтобы отбить запах, жевала кофе или полоскала рот одеколоном. И почему люди так тупо нетерпимы к женщинам, которые пьют? Мужчинам – пожалуйста, можно напиться до бесчувствия когда и где угодно. Бывали ночи, когда Фрэнк мирно похрапывал рядом, а она металась в постели без сна, терзаясь призраком нищеты, страшась янки, тоскуя по «Таре» и стремясь истомившейся душой к Эшли, – в такие ночи она бы сошла с ума, если б не эта бутылка бренди. Вместе с приятным, знакомым теплом, струящимся по жилам, начинали таять ее тревоги. Глотнув раза три, она уже в состоянии была сказать себе: «Об этих вещах я буду думать завтра, когда станет легче им противостоять».

Но случалось, что даже бренди не могло унять сердечную боль, ту боль, что была сильней боязни потерять лесопилки, – всем сердцем она рвалась в «Тару». Ей становилось тесно, душно в суетливой Атланте, на узких улицах, запруженных лошадьми и повозками, среди чужих лиц и новых зданий. Она любила Атланту – но не в обмен же на милый дом и сельский покой, на красные поля и темные сосны «Тары». О, назад, назад в «Тару», и не важно, что жить там будет труднее! Быть рядом с Эшли, хотя бы только видеть его, слышать его голос и знать, что он любит ее, – вот что поддержит, придаст ей сил. С каждым письмом от Мелани, сообщавшей, что все здоровы, с каждой запиской от Уилла, содержавшей сухой отчет о пахоте, посадках и всходах, она заново переживала острый приступ тоски по родному дому.

«Я поеду в июне. Все равно здесь я уже ничего не смогу делать. Поеду домой, поживу пару месяцев» – так думала она, и сердце ее ликовало. Она действительно поехала домой в июне, но не потому, что так рвалась туда. В первых числах пришло короткое извещение от Уилла: умер Джералд.