Глава 47

Скарлетт сидела у себя в спальне, ковыряла вилкой в тарелке, которую принесла ей Мамми, и прислушивалась к завыванию ветра в ночи. Дом пугал своей тишиной; было даже тише, чем несколько часов назад, когда Фрэнк еще лежал в гостиной. Тогда хоть слышались шарканье ног, приглушенные голоса, осторожный стук соседей, пришедших выразить сочувствие, да изредка рыдания сестры Фрэнка, которая приехала из Джонсборо на похороны.

А теперь большой дом погрузился в тишину. Хотя дверь комнаты была открыта, ни один звук не доносился снизу. Уэйд и девочка находились у Мелани с той минуты, как в дом внесли тело мужа; было как-то непривычно без топота сына и гуканья малышки. На кухне установилось перемирие, не нарушаемое ворчаньем Питера, Мамми и кухарки. Даже тетя Питти, уединившись в библиотеке, из уважения к Скарлетт не раскачивалась в скрипучем своем кресле.

Никто и ничем ее не тревожил, полагая, что она хочет остаться наедине со своим горем, но Скарлетт меньше всего хотелось оставаться одной. Если б дело было только в горе, она уж как-нибудь перенесла бы его, как переживала другие горести, выпадавшие ей на долю. К шоку, вызванному утратой, прибавились угрызения внезапно проснувшейся совести. Впервые в жизни она раскаялась в том, что натворила, и вместе с раскаянием на нее накатил такой суеверный страх, что она то и дело бросала косые взгляды на постель, где спала с Фрэнком.

Она убила Фрэнка. Она убила его – это столь же верно, как если бы она сама спустила курок. Он умолял ее не ездить одной, но она не послушалась. И вот теперь из-за ее упрямства он погиб. Бог накажет ее за это. Совесть Скарлетт отягощал и другой грех, он был даже тяжелее и страшнее причины, приведшей к его смерти, – грех, который вообще не волновал ее, пока она не увидела лицо мужа в гробу. Было что-то беспомощное и трогательное в этом неподвижном лице, и оно обвиняло ее. Бог накажет ее за то, что она заставила Фрэнка жениться на себе, хотя он любил Сьюлен. Перед судом Всевышнего она ответит за ту ложь, которую наговорила ему, когда он вез ее, промокшую, домой из штаба янки.

Какой смысл теперь лепетать, что цель оправдывает средства, что она была вынуждена заманить его в ловушку, что от нее зависели судьбы многих людей, и тогда уже было не до счастья Сьюлен. Правда колола глаза, и Скарлетт вся внутренне сжалась. Она вышла за Фрэнка по трезвому расчету и хладнокровно использовала его. Она испортила ему жизнь, хотя могла бы принести ему счастье. Бог накажет ее за такое к нему отношение, накажет за все ее угрозы, понукания, ужасные сцены и едкие слова, за то, что она отвадила всех его друзей и заставила краснеть перед людьми, занявшись лесопилками, строительством салуна и наймом на работу заключенных.

Она сделала его совершенно несчастным и понимала это, но он, как человек благородный, все терпел. Слава богу, что хоть успела появиться на свет Элла, доставившая Фрэнку столько радости, хотя, положа руку на сердце, Скарлетт вполне могла бы обойтись и без ребенка.

Она поежилась: если б он оказался жив, она бы лаской и нежностью искупила все свои прегрешения. Ну почему Бог такой жестокий и мстительный! Хоть бы минуты не тянулись так медленно и дом не был так тих! И куда деваться с этим одиночеством!

Вот бы Мелани сюда, она сумела бы развеять все страхи. Но Мелани сидит у себя дома, ухаживает за Эшли. Скарлетт хотела было послать за тетей Питти, чтобы та встала между ней и совестью, но потом передумала. С Питти может стать еще хуже, потому что она искренне скорбит о Фрэнке. Он по возрасту был ближе скорее ей, чем Скарлетт, и Питти им восхищалась. Для нее он служил идеалом «мужчины в доме», поскольку часто приносил ей какие-то пустяки в подарок, болтал, шутил и читал по вечерам газеты, объясняя, что и почему происходит, а она в это время штопала его носки. Питти носилась с Фрэнком, баловала разными вкусными блюдами и лечила, когда он бывал простужен. Она тяжело переживала его уход из жизни и все повторяла, поднося платок к опухшим глазам: «Не нужно было ему связываться с этим кланом!»

Ну почему никто не утешит меня, размышляла Скарлетт, не развеет все мои страхи, не объяснит, откуда они у меня, эти непонятные страхи, от которых становится холодно на сердце? Вот если бы Эшли… но при этой мысли Скарлетт пришла в ужас! Она ведь чуть не убила и Эшли. И если бы Эшли узнал, как она лгала Фрэнку, чтобы заполучить его, и как низко она вела себя с Фрэнком, то сразу же разлюбил бы ее. Эшли всегда был таким честным и правдивым, таким добрым и видел так ясно, так далеко. Если он узнает всю правду о них с Фрэнком, то, конечно, поймет ее, поймет даже слишком хорошо! И уже больше никогда не будет ее любить. Значит, он ни за что не должен узнать правду, потому что должен продолжать любить ее. Как она будет жить, если иссякнет этот тайный источник ее силы – его любовь? Но как было бы хорошо положить голову ему на плечо и выплакать свое горе, облегчить душу!

В объятом мертвящей тишиной доме сидеть одной стало невыносимо. Скарлетт осторожно поднялась, прикрыла дверь и принялась рыться в нижнем ящике комода, где лежало ее нижнее белье. Вытащив припрятанное там «обморочное средство» тети Питти, она поднесла бутылку с бренди к лампе и увидела, что там только половина. Не могла же она столько выпить со вчерашнего дня! Налив изрядную порцию в стакан, Скарлетт залпом его опрокинула. Утром надо будет поставить бутылку в погреб, долив в нее воду. Мамми уже искала ее перед похоронами, когда несущие гроб попросили подкрепиться на дорогу, и на кухне в тот момент между нянюшкой, кухаркой и Питером возникла страшная подозрительность.

Приятная, обжигающая теплота разлилась по всему телу. Ничто не заменит бренди в нужную минуту. Вообще говоря, он хорош почти в любое время и не идет ни в какое сравнение с безвкусным вином. Кто это выдумал, что женщине следует пить вино, а не крепкие напитки? На похоронах миссис Мерривезер и миссис Мид прямо всю ее обнюхали и обменялись торжествующими взглядами. Старые ведьмы!

Она налила себе еще. Сегодня вечером можно немножко захмелеть; все равно скоро ложиться спать, а перед тем, как Мамми придет раздевать ее, она надушится одеколоном. Жалко, что нельзя напиться до потери сознания, как отец, когда он возвращался из зала суда. Может, тогда она забудет мертвое лицо Фрэнка, обвиняющее ее в том, она отравила ему жизнь и довела до гибели.

Неужели все в городе будут считать, что она убила своего мужа? Да, люди были холодны с ней на кладбище. Только жены офицеров янки, с которыми она вела дела, сердечно выразили ей свое сочувствие. Впрочем, плевать, что там будут говорить в городе. Это такая ерунда по сравнению с тем, за что ей придется отвечать перед Богом.

При этой мысли Скарлетт сделала еще один обжигающий глоток. Она совсем согрелась, но образ Фрэнка все никак не выходил из головы. Что за глупцы эти мужчины, если говорят, что бренди помогает забыться! Надо напиться до бесчувствия, чтобы не видеть лицо Фрэнка, который умолял ее не ездить одной – робко, укоризненным тоном, как бы извиняясь.

Глухо стукнуло кольцо на входной двери, и погруженный в тишину дом отозвался эхом. До Скарлетт долетели торопливые шаги тети Питти, звук открываемой двери, потом приветствия вполголоса, сменившиеся неразборчивым бормотанием. Кто-то из соседей зашел поговорить о похоронах или принес бланманже. Питти любила этот десерт, и ей нравилось с важным и меланхолическим видом выслушивать соболезнования гостей.

Скарлетт безо всякого любопытства подумала, кто бы это мог быть, но, когда мужской голос, звучный и протяжный, поднялся над горестным шепотом Питти, она обрадовалась и облегченно вздохнула. Ретт! После того как он сообщил о смерти Фрэнка, она его больше не видела. В глубине души Скарлетт чувствовала, что только он один может сейчас ей помочь.

– Мне кажется, она меня примет, – послышался из темноты голос Ретта.

– Она лежит пластом, капитан Батлер, и не хочет никого видеть. Бедняжка, как ей тяжело. Она…

– Мне кажется, она меня примет. Пожалуйста, передайте ей, что завтра я уезжаю, и, возможно, надолго. Это очень важно.

– Но как же… – забеспокоилась тетя Питти.

Скарлетт ринулась в холл, с удивлением заметив, что ноги у нее дрожат, и, перегнувшись через перила, сказала:

– Ретт, я сейчас спущусь.

Она мельком увидела пухлое лицо Питтипэт: круглые совиные глаза недоуменно смотрели вверх. «Теперь весь город будет знать, что я вела себя самым неподобающим образом в день похорон мужа», – подумала Скарлетт, поспешно возвращаясь в комнату и приглаживая волосы. Застегнула до самого горла все пуговицы черной баски, заколола ворот траурной брошью Питтипэт. «Я сама на себя не похожа, – подумала она, приблизив лицо к зеркалу. – Слишком бледная и перепуганная». Рука потянулась к коробочке с румянами… и замерла. Бедная Питтипэт совершенно расстроится, если она спустится вниз цветущая и благоухающая. Ничего другого не оставалось, как взять флакон с одеколоном и прополоскать рот.

Шурша юбками, Скарлетт спустилась к стоявшим в холле Питтипэт и Ретту. Питти настольно была расстроена поступком Скарлетт, что даже забыла предложить гостю сесть. Ретт был в черном костюме и накрахмаленной плоеной сорочке, он выглядел и держался строго по обычаю: старый друг явился выразить сочувствие тому, кто понес тяжелую утрату. Его безукоризненность даже походила на пародию, но Питти, конечно, ничего такого не заметила. Он должным образом извинился за беспокойство и выразил сожаление в связи с тем, что за срочностью дела покинул город и не смог присутствовать на похоронах.

«Чего его сюда принесло? – гадала Скарлетт. – Он же ни одного слова не сказал серьезно».

– Мне крайне неприятно беспокоить вас в такой момент, но у меня есть дело, не терпящее отлагательства. О нем мы говорили с мистером Кеннеди…

– Я не знала, что у вас с мистером Кеннеди есть дела, – заметила Питти, недовольная тем, что какой-то вид деятельности Фрэнка остался ей неведом.

– Мистера Кеннеди отличал весьма широкий круг интересов, – уважительно сказал Ретт. – Не пройти ли нам в гостиную?

– Нет! – воскликнула Скарлетт, бросая взгляд на закрытые двери, как будто там все еще стоял гроб. Она зареклась входить в эту комнату.

Питти, кажется впервые в жизни, поняла намек и не слишком любезно промолвила:

– Проходите в библиотеку. Ну а я… я поднимусь наверх за штопкой. Целую неделю ничего не чинила. Мне кажется…

Она стала подниматься по лестнице – воплощенное неодобрение, до которого, однако, не было дела ни Скарлетт, ни Ретту. Он посторонился, пропуская ее в библиотеку.

– Что у вас с Фрэнком было общего? – резко спросила Скарлетт.

Он подошел ближе и прошептал:

– Ничего. Просто надо было избавиться от мисс Питти. – Он помолчал и, нагнувшись к ней, продолжал: – Скарлетт, это никуда не годится.

– Что?

– Одеколон.

– Я определенно вас не понимаю.

– Нет, вы определенно понимаете. Вы стали много пить.

– И что из того? Вас это не касается!

– Вы – сама учтивость даже в скорби. Не пейте в одиночку, Скарлетт. Люди все равно узнают, и вашей репутации конец. Да и вообще это никуда не годится – пить в одиночку. Так в чем же дело, милая?

Он подвел ее к дивану розового дерева, она молча села.

– Я закрою двери?

Скарлетт знала, что, увидев закрытые двери, Мамми поднимет скандал и потом целыми днями будет читать ей нотации, но было бы куда хуже, если бы она услышала их разговор о выпивке, особенно в свете пропавшей бутылки. Скарлетт кивнула, и Ретт сдвинул вместе раздвижные двери. Когда он вернулся и сел рядом с ней, внимательно изучая черными глазами лицо, все вдруг переменилось: гроб с телом исчез из ее сознания, затопленный жизненной силой, которую он излучал, и комната снова показалась приятной и родной, а лампы засветились теплым розоватым светом.

– Ну, в чем же дело, милая?

Ни один человек на свете не умел произносить это словечко так легко и ласково, как это получалось у Ретта, даже когда он шутил, но кажется, на этот раз он говорил серьезно. Скарлетт подняла на него страдальческие глаза и при виде этого невозмутимого лица почувствовала себя спокойнее. Она не знала, почему это произошло, поскольку перед ней был совершенно непредсказуемый и бессердечный человек. Возможно, это было вызвано тем, что, как он часто говаривал, они были во многом схожи. Порой ей в голову приходила мысль, что все люди, которых она встречала, казались ей чужаками – все, за исключением Ретта.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил он, как-то странно и осторожно взяв ее руку. – Здесь нечто больше, чем то, что старина Фрэнк оставил вас? Вам нужны деньги?

– Деньги? Господи, да нет же! О, Ретт, я так боюсь…

– Не будьте дурочкой, Скарлетт. Вы в жизни никогда ничего не боялись.

– О, Рэтт, я боюсь.

Слова сами собой вырвались из сердца Скарлетт. Ретту можно излить душу. Он сам в жизни натворил много плохого, и не ему судить ее. Какое это утешение – знать, что еще есть кто-то, такой же плохой и бесчестный, кто может обманывать и лгать, в то время как мир прямо-таки напичкан людьми, которые никогда не солгут даже ради спасения своей души и скорее умрут, чем совершат бесчестный поступок.

– Я боюсь умереть и попасть в ад.

Если бы он поднял ее на смех, она умерла бы прямо на месте. Но Ретт не засмеялся:

– Вы совершенно здоровы… и вообще может оказаться, что нет никакого ада.

– О нет, Ретт, есть! Сами знаете!

– Я знаю, что он есть, но только здесь, на земле. Не после смерти, Скарлетт. После того как мы умрем, уже ничего не будет. Ваш ад перед вами сейчас.

– О, Ретт, это же богохульство!

– Но необыкновенно утешительное!

Теперь он снова начал дразнить ее, Скарлетт это поняла по лукавому блеску его глаз и не была против. От его теплых и сильных рук становилось так спокойно на душе.

– Ретт, мне не следовало бы выходить замуж за Фрэнка. Это моя вина. Он ухаживал за Сьюлен и любил ее, а не меня. Но я обманула его: сказала, что сестра хочет выйти за Тони Фонтейна. Как я могла так поступить?!

– Ага, вот как оно было! То-то я ничего не понимал.

– И потом я принесла ему одни несчастья. Я заставляла его делать то, что он не хотел… чтобы люди платили по счетам, хотя они были не в состоянии. Ему очень не понравилось, что я стала управлять лесопилками, построила салун и наняла заключенных. Он не знал, куда деваться от стыда. Да, Ретт, я убила его. Вот именно убила! Я не знала, что он состоит в клане. Не думала, что у него хватит пороху. А надо было подумать. Да, я убила его.

– Как сказал Шекспир: «И смоет ли великий океан Нептуна эту кровь с руки моей?»[9]

– Что?

– Да так. Дальше.

– Дальше? Это все. Разве этого мало? Я вышла за него замуж, я сделала его несчастным, и я убила его. О господи! Не понимаю, как я могла так поступить. Обманом я женила его на себе. Тогда мне казалось, что я поступаю совершенно правильно, но теперь вижу, что была не права. Ретт, я не могу поверить, что все это сделала я. Так подло вести себя с ним… а я ведь не такая вредная по натуре. Меня не так воспитывали. Мама… – Скарлетт замолчала. Весь день она старалась не думать об Эллен, но теперь уже не могла изгнать из памяти облик матери.

– Я часто задумывался, что она была за человек, – проговорил Ретт Батлер. – Мне кажется, вы больше похожи на отца.

– Мама была… о, Ретт, в первый раз я радуюсь, что ее нет, что она не видит меня. Она учила меня не быть вредной. Она была очень добра ко всем. Она предпочла бы, чтобы я голодала, чем совершила такое. И я хотела во всем походить на нее, но совершенно не похожу. Об этом я никогда раньше не думала, голова была занята совсем другим, но я стремилась походить на нее. Я не хотела походить на отца. Я любила его, но он был… таким… таким бездумным. Знаете, Ретт, время от времени я изо всех сил старалась хорошо относиться к людям и быть доброй к Фрэнку, но потом опять мне снился тот кошмар, который нагонял на меня страх, и мне хотелось выбежать и хватать деньги у всех.

По лицу Скарлетт струились слезы, она этого не замечала, ногти впились в его руку.

– Что за кошмар? – спокойно и сочувственно спросил он.

– О… я забыла, вы же ничего не знаете. Всякий раз, когда я старалась быть доброй и внимательной к людям и говорила себе, что деньги для меня не самое главное, то по ночам меня начинал преследовать один и тот же сон, будто я вернулась в «Тару», сразу после смерти матери, а там похозяйничали янки. Ретт, вы не можете себе представить… я покрываюсь холодным потом, когда вспоминаю те дни. Я вижу, что все вокруг сожжено, стоит гробовая тишина и нечего есть. О, Ретт, во сне голод снова возвращается.

– Дальше.

– Голодаю не только я. Голодают папа, девочки и негры, и все твердят одно и то же: «Мы хотим есть». От голода мне больно, он нагоняет на меня страх. Потом во сне я оказываюсь в каком-то сером тумане и бегу, бегу в нем; бегу изо всех сил, словно за мной кто-то гонится, и мне кажется, что вот-вот сердце выскочит из груди; я начинаю задыхаться, но говорю себе, что должна туда добраться и там мое спасение. Хотя я не знаю, куда мне надо. Вдруг я просыпаюсь, холодея от страха, и ужасно боюсь снова оказаться голодной. После этого кошмара мне все время кажется, что всех денег мира не хватит, чтобы я перестала бояться. А тут еще Фрэнк вечно мямлит, блеет и сводит меня с ума. Ну, я и срывалась. По-моему, он ничего не понимал, а я и не хотела заставить его понять. Я думала, вот наступит день, у нас появятся деньги, я перестану бояться голода и сделаю так, чтобы ему тоже было хорошо. И вот теперь он умер, и я опоздала. О, тогда мне казалось, что я поступаю совершенно правильно, но все было неправильно. Если бы можно было начать сначала, я стала бы действовать по-другому, и…

– Стоп, – остановил ее Ретт, освобождая руку и вынимая из кармана чистый платок. – Вытрите лицо. Нет смысла заниматься самобичеванием.

Скарлетт взяла платок и промокнула щеки, чувствуя, что теперь, переложив свой груз на широкие плечи Ретта, можно свободно вздохнуть. Этот человек всегда казался ей всезнающим и спокойным, и даже его легкая усмешка успокаивала нервы, как бы говоря Скарлетт, что так переживать не стоит.

– Вам теперь лучше? Тогда перейдем к сути вопроса. Вы говорите, что, если бы можно было начать сначала, стали бы действовать по-другому. Но стали бы? Подумайте. Так стали бы?

– Ну…

– Нет, вы поступили бы точно таким же образом. У вас был выбор?

– Нет.

– Тогда о чем сожалеть?

– Из-за моей низости погиб человек.

– Вы бы остались такой, даже если бы он не погиб. Как я понимаю, на самом деле вы не сожалеете о том, что вышли замуж за Фрэнка, помыкали им и непреднамеренно привели его к гибели. Вы сожалеете лишь о том, что из-за этого можно очутиться в аду. Правильно?

– Ну… все так перепуталось.

– Путаница также наблюдается в вашей этике. Вы как воришка, которого поймали за руку, но он не сожалеет о том, что украл, зато сожалеет, что ему придется отправиться в тюрьму.

– Вор…

– Да не воспринимайте меня буквально! Другими словами, не приди вам в голову эта дурацкая идея о вечном мучении в геенне огненной, вы бы сочли, что ловко избавились от Фрэнка.

– Как вы можете, Ретт!

– Ах, перестаньте! Даже сейчас, открывшись как на исповеди, вы способны говорить и правду, и благопристойную ложь. Ваша… э… совесть была слишком отягощена, когда вы намеревались, скажем так, расстаться с тем сокровищем, которое дороже жизни, за триста долларов?

От бренди Скарлетт стало море по колено. Какой смысл лгать ему? Ретт всегда видел ее насквозь.

– Я действительно в то время мало думала о Боге – и об аде. А когда задумывалась… полагалась на то, что Бог меня поймет.

– Но вы думаете, что Бог не поймет и не простит причин вашего замужества?

– Ретт, как вы можете рассуждать о Боге, когда не верите, что он есть?

– Однако вы верите в чашу гнева Господня, и в данный момент это самое важное. Почему Всевышний не должен понять? Вы разве жалеете, что «Тара», как и раньше, принадлежит вам и что там не живут саквояжники? Вы жалеете о том, что не умираете с голоду и не носите отрепья?

– О нет!

– В таком случае у вас не было иного выбора, как только связать свою судьбу с Фрэнком?

– Не было.

– Он не обязан был на вас жениться, разве не так? Мужчины – вольные птицы. Он мог бы и не позволять вам командовать собой и не делать того, что ему не нравилось, разве не так?

– Вообще говоря…

– Скарлетт, перестаньте мучиться. Доведись вам все пройти заново, вы опять бы обманом надели на Фрэнка цепи Гименея. Вы опять бы сломя голову бросились отстаивать свою лесопилку, а ему пришлось бы мстить за вас. Если бы он женился на Сьюлен, может быть, она и не свела бы его в могилу, зато с ней он мог оказаться вдвое несчастнее. От судьбы не уйдешь.

– Мне надо было внимательнее относиться к нему.

– Для этого вам надо было быть другой. Но вам на роду написано помыкать теми, кто позволяет собой помыкать. Сильные призваны помыкать, а слабые – сгибаться. Ошибка Фрэнка в том, что он не бил вас кнутом. Скарлетт, я удивлен, что у вас, взрослой женщины, вдруг взыграла совесть. Авантюристам вашего типа она совсем ни к чему.

– Каким еще аван… как вы сказали?

– Это тот, кто ловит момент и выгодно его использует.

– Это плохо?

– Они всегда имели дурную репутацию – особенно среди тех, кто купался в улыбках фортуны, не замечая того.

– О, Ретт, вы опять шутите, а я решила, что вы сегодня будете вести себя благопристойно.

– Ну, для меня-то это вполне мило и благопристойно. Скарлетт, дорогая, вы немного пьяны. От этого вас и заносит.

– И вы смеете…

– Да, смею. Того и гляди начнете рвать и метать – так, кажется, это называется в народе. Значит, пора менять тему нашего разговора. Я хочу сообщить вам новость, которая покажется вам интересной. Фактически ради этого я зашел к вам перед отъездом.

– Куда вы собрались?

– В Англию, и, возможно, на несколько месяцев. Забудьте про свою совесть, Скарлетт. Я больше не хочу обсуждать терзания вашей души. Итак, вы ничего не хотите узнать?

– Но… – робко начала она и замолчала.

Бренди притупил острые угрызения совести, а после ироничных, но утешительных слов Ретта бледный образ Фрэнка и вовсе растворился в тени. Взяв себя в руки, Скарлетт решила: «Об этом я подумаю завтра».

– Что вы хотели сообщить? – выдавила она, сморкаясь в его платок и поправляя прическу.

– Я хотел сообщить, – ответил он, усмехаясь, – что вы по-прежнему остаетесь для меня самой желанной женщиной, и, поскольку Фрэнка с нами больше нет, я подумал, что вам было бы интересно знать это.

Скарлетт вырвала у него свои руки и вскочила.

– Я… вы самый невоспитанный человек в целом свете. Явиться в такое время с такими гнусными… Нет, горбатого могила исправит. Когда только что проводили Фрэнка в последний путь! Будь у вас хоть капля уважения… Пожалуйста, покиньте этот…

– Успокойтесь, а то сейчас прибежит мисс Питтипэт, – сказал Ретт и, не вставая, снова поймал ее руки. – Боюсь, вы не так меня поняли.

– Не так поняла? Я прекрасно вас поняла! – Она попыталась высвободить руки, но Ретт крепко их держал. – Отпустите мои руки и убирайтесь отсюда! Никого противнее я не встречала…

– Тише. Я прошу вас стать моей женой. Вас убедит, если я встану на колени?

– О! – тихо выдохнула Скарлетт и опустилась на диван.

Она смотрела на него, открыв рот и прикидывая, уж не бренди ли сыграл с ней такую скверную шутку: ведь она помнила насмешливые слова Ретта: «Я не из тех, кто женится». Или она совсем пьяная, или Ретт сошел с ума. Но на безумца он не похож. Держится очень спокойно, словно болтает о погоде, и манера говорить ничуть не изменилась.

– Я всегда мечтал обладать вами, Скарлетт. С самого первого дня, как увидел вас в «Двенадцати дубах», когда вы швырялись вазами и ругались неподобающим для леди образом. Я мечтал завладеть вами во что бы то ни стало. Но после того, как вам с Фрэнком удалось скопить немного деньжат, я понял, что вы больше не обратитесь ко мне с интересными предложениями, касающимися кредита и обеспечения. Поэтому я и решил, что мне нужно жениться на вас.

– Ретт Батлер, это что, ваша очередная злая шутка?

– Я душу обнажаю перед вами, а вы мне не доверяете! Нет, Скарлетт, эта честная декларация моего к вам чувства. Признаю, что она сделана не в лучшем вкусе, учитывая обстоятельства, но у меня есть оправдание: завтра я надолго уезжаю и боюсь, как бы не обнаружить по приезде, что вы выскочили за какого-нибудь парня с деньгами. Вот я и подумал: а почему не за меня? Право же, Скарлетт, я не намерен потратить всю жизнь в ожидании застать вас между мужьями.

Он говорит серьезно. Это бесспорно. С пересохшим от волнения ртом Скарлетт вникала в услышанное. Проглотив комок в горле, она посмотрела Ретту в глаза, пытаясь найти в них ключ к разгадке. Они смеялись, но где-то в глубине она увидела нечто такое, чего никогда не замечала прежде… какой-то свет, не поддающийся анализу. Ретт сидел спокойно, почти небрежно, но Скарлетт чувствовала, что он наблюдает за ней – стережет, как кот мышку в норе. За внешней сдержанностью таилось огромное напряжение, Скарлетт даже отшатнулась в испуге.

Он действительно просит ее руки, но это так неожиданно… Было время – она придумывала разные муки для Ретта, когда он сделает ей предложение. Она втопчет его в грязь и со злорадством заставит почувствовать свою над ним власть. Но вот слова сказаны, а былые грезы растаяли без следа, потому что ее власть над этим мужчиной так и осталась химерой. Фактически он полностью контролирует ситуацию, а она находится в роли взволнованной девочки, которой впервые сделали предложение.

– Я… я больше не выйду замуж.

– Да нет, выйдете. Вы рождены для замужества. Так почему бы не выбрать меня?

– Но, Ретт, я же… я не люблю вас.

– Это не должно служить препятствием. Я не припомню, чтобы любовь была столь уж важным фактором в двух ваших других рискованных предприятиях.

– О, как вы можете? Вам известно, что я любила Фрэнка!

Ретт промолчал.

– Любила! Любила!

– Хорошо, не будем спорить. Вы обдумаете мое предложение во время моего отсутствия?

– Ретт, не в моем характере тянуть. Лучше я сразу скажу вам нет. Вскоре я отправляюсь в «Тару», а с тетей Питтипэт будет Индия. Я хочу пожить в «Таре» и… не собираюсь снова выходить замуж.

– Ерунда. Почему?

– О, знаете… не важно почему. Просто не хочется замуж.

– Но, мое бедное дитя, вы по-настоящему еще не были замужем. Откуда вам знать? Я готов признать, что вам не везло: в первый раз вы вышли назло одному человеку, во второй – из-за денег. А вы никогда не думали о замужестве… просто ради удовольствия?

– Удовольствие? Не говорите, как дурак! В замужестве нет удовольствия.

– Нет? Почему нет?

Скарлетт немного успокоилась, а со спокойствием к ней вернулась и природная прямота, которую подстегнул бренди.

– Это удовольствие для мужчин, хотя непонятно почему. Я никогда не могла понять этого. Все, что женщина получает, – это кусок хлеба, хозяйство, в котором крутишься как белка в колесе, да умение терпеть дурь мужа. Ну и, конечно, каждый год дети.

Ретт от души расхохотался, и его звучный смех эхом разнесся по дому, погруженному в тишину.

– Тише! – прошипела Скарлетт, услыхав, как скрипнула дверь на кухне. – У Мамми слух, как у рыси, и потом неприлично смеяться сразу после… Перестаньте смеяться. Я знаю, что говорю. Удовольствие! Чепуха!

– Я сказал, что вам не повезло, и вы только что доказали это. Первый ваш муж был мальчик, а второй – старик. Кроме того, готов держать пари: ваша матушка говорила вам, что женщины должны «терпеть это» ради того, чтобы стать матерью. Это совершенно не так. Почему не попробовать стать женой видного молодого человека с плохой репутацией, но зато обаятельного? Ради удовольствия.

– Вы грубы и самоуверенны, и я считаю, что этот разговор зашел слишком далеко. Он… он очень вульгарен.

– И очень интересен, разве не так? Готов поспорить, вы никогда не касались супружеских отношений в разговоре с мужчинами, даже с Чарльзом и Фрэнком.

Скарлетт бросила на Ретта сердитый взгляд. Слишком много он знает. Любопытно, где это он так хорошо изучил женщин. Сплошное неприличие.

– Не хмурьтесь. Давайте назначим день, Скарлетт. Я берегу вашу репутацию и не настаиваю на немедленном браке. Выдержим приличествующий интервал времени. Кстати, сколько он продолжается, этот «приличествующий интервал времени»?

– Я не говорила, что выйду замуж за вас. Неприлично даже упоминать о подобных вещах в такой день.

– Я объяснил вам, почему коснулся этой темы. Завтра я уезжаю, а я слишком пылкий любовник, чтобы сдерживать мою к вам страсть. Но возможно, я был чересчур настойчив в своем ухаживании.

С пугающим проворством соскользнув с софы и встав на колени, он приложил руку к сердцу и проговорил как чтец-декламатор:

– Моя дорогая Скарлетт, то есть моя дорогая миссис Кеннеди, простите меня за импульсивность, от коей вы вздрагиваете. От вашего внимания, конечно, не ускользнул тот факт, что дружеское чувство, которое я питал какое-то время, переросло в более глубокое чувство, чувство более прекрасное, более чистое, более священное. Осмелюсь ли я назвать его? А! Имя ему любовь, и она делает меня дерзким!

– Да поднимитесь вы, – взмолилась Скарлетт. – Не валяйте дурака. Вдруг войдет Мамми и увидит вас?

– Она будет крайне удивлена и не поверит первым знакам моего благородства, – сказал Ретт, легко поднимаясь. – Послушайте, Скарлетт, вы не ребенок, не школьница, чтобы отвадить меня, пуская в ход глупые доводы вроде приличий и так далее. Скажите, что выйдете за меня, когда я вернусь, или, Бог свидетель, я никуда не поеду. Я останусь и каждый вечер буду играть на гитаре под вашим окном и петь во весь голос, чтобы скомпрометировать вас, тогда вам волей-неволей придется выйти за меня ради сохранения своей репутации.

– Ретт, образумьтесь. Я ни за кого не хочу выходить замуж.

– Нет? Но вы не называете мне истинной причины. Дело не в девичьей робости. А в чем?

Внезапно перед Скарлетт возник образ Эшли. Она так отчетливо представляла себе его, словно он стоял рядом – с пшеничными волосами, дремотными глазами, полный достоинства, совершенно непохожий на Ретта. Это он был истинной причиной ее нежелания снова выходить замуж, хотя она ничего не имела против Ретта, а временами он ей даже нравился. Она принадлежала одному Эшли и никому больше – навсегда. Она никогда не принадлежала ни Чарльзу, ни Фрэнку; она просто не могла принадлежать Ретту. Каждая частичка ее души и тела, почти все, что она делала, к чему стремилась, чего достигла, – все принадлежало Эшли, все делалось ради него, потому что она любила его. Эшли и «Тара» – вот чему она принадлежала. Улыбки, смех, поцелуи, которыми она награждала Чарльза и Фрэнка, предназначались Эшли, хотя он никогда не претендовал на них и никогда не станет претендовать. В глубине души она таила страстное желание сохранить себя для него, хоть и понимала, что он никогда не примет ее.

Скарлетт не знала, что лицо ее изменилось, мечты сделали его мягким и нежным; ничего подобного наблюдательный Ретт не замечал раньше. Он смотрел в ее чуть раскосые зеленые глаза, подернутые мечтательной дымкой, видел нежный изгиб губ, и внезапно у него перехватило дыхание. Но тут же рот его сложился в жесткую линию, и он бросил нетерпеливо и страстно:

– Скарлетт О’Хара, вы дура!

Не давая ей опомниться, Ретт обнял ее, уверенно и грубо, как когда-то обнимал на темной дороге, ведущей в «Тару». Волна бессилия захлестнула Скарлетт, она почувствовала, что погружается в какую-то сладостную бездну, и эта стихия помимо воли увлекает ее все глубже и глубже. И спокойное лицо Эшли Уилкса расплывается, меркнет, исчезает без следа. Ретт отвел ее голову назад и поцеловал, сперва нежно, а потом жадно, и она прильнула к нему, как к единственному средству спасения на этой уходящей из-под ног земле. От его настойчивых поцелуев губы Скарлетт задрожали, и дивная истома охватила все ее тело, заставив испытать новые ощущения, о которых она даже не догадывалась. И прежде чем водоворот страсти закрутил ее, Скарлетт поняла, что тоже целует Ретта.

– Не надо… прошу… я теряю сознание, – прошептала она в слабой попытке освободиться, но Ретт крепко прижал ее голову к своему плечу, и она мельком увидела его лицо. Глаза Ретта были широко открыты и странно горели, а руки дрожали, наводя страх.

– Я хочу, чтобы вы потеряли сознание. Я заставлю вас потерять сознание. Вы годами ждали этого. Ни один из ваших дураков не целовал вас так, правда? Ваши драгоценные Чарльз с Фрэнком или ваш глупый Эшли…

– Прошу вас…

– Я сказал «ваш глупый Эшли». Все эти джентльмены – что они знают о женщинах? Что они знали о вас? Я знаю вас.

Губы Ретта снова впились в ее рот, и она сдалась без борьбы, не с силах отвернуться и не имея желания отворачиваться; сердце билось толчками, она боялась его огромной силы и собственной слабости. Что он с ней делает? Если он не остановится, она сейчас упадет в обморок. Только бы он остановился… только бы он никогда не останавливался.

– Скажи «да»! – Требовательные губы Ретта касались ее рта, а глаза были так близко, что казались громадными, заполняющими собой весь мир. – Скажи «да», черт побери, иначе…

– Да! – безотчетно прошептала Скарлетт.

Он почти заставил ее произнести это слово, и она произнесла его помимо своей воли. Но когда слово было сказано, на душе почему-то стало спокойнее, голова перестала кружиться, и даже бренди выветрился. Она дала обещание выйти за него замуж, хотя и в мыслях этого не имела. Она не понимала, как у нее вырвалось это слово, но ни о чем не жалела. «Да» было произнесено совершенно естественно, словно путем божественного вмешательства. Как будто кто-то более сильный, чем она, решил за нее все проблемы.

Добившись признания, Ретт перевел дух и наклонился, вроде бы опять для поцелуя. Скарлетт откинула голову, но он отстранился, чем немного разочаровал ее. Какими странными были его поцелуи… и действовали очень возбуждающе.

Какое-то время он сидел молча, прижимая к себе ее голову, и Скарлетт почувствовала, что он овладел собой, руки его перестали дрожать. Он чуть отодвинулся и посмотрел на нее сверху вниз. Скарлетт открыла глаза и увидела, что пугающая гримаса исчезла с его лица. Но что-то по-прежнему смущало ее, и она поскорее опустила глаза.

Когда Ретт заговорил, голос его звучал совершенно спокойно.

– Вы сказали это серьезно? Вы не хотите взять свое слово обратно?

– Нет.

– Ваше согласие – оно не связано с тем, что я, как говорится, вскружил вам голову своей пылкостью?

Скарлетт молчала, не зная, что ответить, и боясь поднять глаза. Ретт взял ее за подбородок и заставил поднять голову.

– Однажды я сказал, что от вас стерплю все, кроме лжи. И сейчас я хочу знать правду. Так почему вы сказали «да»?

Все еще без слов, но уже взяв себя в руки, она скромно опустила ресницы и улыбнулась уголками губ.

– Взгляните на меня. Из-за моих денег?

– Ну что вы, Ретт! Что за вопрос!

– Смотрите мне в глаза и не пытайтесь увильнуть от ответа. Я не Чарльз и не Фрэнк, я не из тех парней вашего графства, которых можно было водить за нос, хлопая ресницами. Говорите же: из-за денег?

– Ну… да, отчасти.

– Отчасти?

Ответ, видимо, не очень огорчил Ретта. Он только вздохнул, и его глаза, загоревшиеся было от нетерпения, потухли, но Скарлетт ничего не заметила.

– Сами понимаете, – неуверенно произнесла она, – без денег нельзя, Ретт. Видит Бог, Фрэнк оставил мне не слишком много. К тому же… мы с вами хорошо ладим, сами знаете. И вы единственный мужчина, который способен снести правду от женщины. Было бы неплохо иметь мужа, который не принимал бы меня за дуру и не ждал бы от меня всяких там сказок. И потом, вы мне нравитесь.

– Я вам нравлюсь?

– Ну да, – закапризничала Скарлетт. – Если бы я сказала, что безумно вас люблю, это была бы ложь, и более того, вы бы сразу ее разгадали.

– Иногда мне кажется, что ваша правдивость заходит слишком далеко, моя птичка. Вы не находите, что сейчас очень кстати были бы слова «Я люблю вас, Ретт», – пусть даже просто слова?

Куда он клонит, гадала Скарлетт, совсем сбитая с толку. Какой-то он странный: то очень живой, то обижается, то опять принимается подтрунивать. Вот спрятал руки в карманы и видно, что сжал их в кулаки.

«Пусть это будет стоить мне мужа, я все равно скажу правду», – мрачно подумала Скарлетт, от его язвительных слов кровь ударила ей в голову.

– Ретт, это была бы ложь, а к чему нам вся эта глупость? Вы мне нравитесь, я уже сказала. Вы сами прекрасно это знаете. Когда-то вы сказали, что меня не любите, но у нас много общего. Оба мошенники или что-то в этом роде…

– Боже! – прошептал он, быстро отвернувшись. – Я попался в собственный капкан!

– Что-что?

– Ничего, – ответил он и, взглянув на нее, горько рассмеялся. – Назовите день, моя дорогая.

Улыбаясь, он наклонился и поцеловал ее руки. Скарлетт успокоилась, заметив, что Ретт снова в хорошем настроении, и тоже улыбнулась. Он поиграл ее пальцами, усмехнулся и сказал:

– Вы никогда в любовных романах не сталкивались со старой как мир ситуацией, когда холодная и равнодушная жена вдруг влюбляется в собственного мужа?

– Вы же знаете, я не читаю книг, – парировала Скарлетт и добавила в тон ему: – Кроме того, вы как-то заметили, что это дурной вкус, когда муж и жена любят друг друга.

– Черт возьми, мало ли что я мог наговорить, – резко бросил Ретт и встал.

– Не ругайтесь.

– Вам придется привыкать к этому и самой научиться ругаться. Вам придется привыкать ко всем моим дурным привычкам. Это плата за то… что я вам нравлюсь, и за то, что вы сможете наложить ваши хорошенькие лапки на мои деньги.

– Не надо злиться из-за того, что я не соврала и не дала вам повод покрасоваться. Вы не любите меня, верно? С какой стати я должна любить вас?

– Нет, моя дорогая, я вас не люблю, равно как и вы не любите меня, а если бы и любил, то вы оказались бы последним человеком, который узнал бы об этом. Господи, помоги тому мужчине, который полюбит вас всей душой. Вы разобьете ему сердце, моя милая, жестокая, капризная кошечка; вы настолько беззаботны и уверены в себе, что даже не стараетесь спрятать коготки.

Ретт рывком поднял Скарлетт и поцеловал, но на этот раз по-другому, не заботясь о том, будет ей больно или нет, открыто давая понять, что хочет обидеть ее, оскорбить. Его губы скользнули вдоль шеи и прижались к тафте, прикрывавшей грудь. Поцелуй был долог и горяч… Скарлетт почувствовала, как его дыхание опаляет ей кожу. В ней вдруг заговорила оскорбленная скромность, и она, оттолкнув Ретта, с негодованием произнесла:

– Перестаньте! Как вы смеете!

– У вас сердце стучит, как у перепуганного зайчишки, – сказал он насмешливо. – Слишком быстро для простой нежности, сказал бы на моем месте самодовольный дурак. Пригладьте свои взъерошенные перышки. Меня не проймешь этими вашими невинными штучками. Скажите, что привезти вам из Англии. Кольцо? Какое бы вы хотели получить?

Скарлетт заколебалась, не зная, как быть: то ли заинтересоваться его предложением, то ли доиграть сцену оскорбленной женщины до конца.

– О… э-э… кольцо с бриллиантом… и, Ретт, купите с самым большим.

– Чтобы им можно было пощеголять перед вашими бедными друзьями и сказать: «Смотрите, что я отхватила!» Очень хорошо, у вас будет такое кольцо, но тогда ваши менее удачливые друзья смогут найти утешение в том, чтобы шептаться и утверждать, что носить кольца с огромными камнями вульгарно.

Ретт неожиданно повернулся к двери, и Скарлетт потянулась за ним, не понимая, чем вызван его внезпаный уход.

– В чем дело? Вы куда?

– К себе, укладываться.

– О, но…

– А что?

– Ничего. Желаю вам приятного путешествия.

– Благодарю вас.

Ретт открыл дверь и вышел в холл. Скарлетт вышла следом, немного растерявшись от столь прозаичного конца. Он набросил на плечи накидку, взял перчатки и шляпу.

– Я напишу вам. Дайте мне знать, если передумаете.

– А вы не…

– Да? – нетерпеливо спросил Ретт.

– Вы не поцелуете меня на прощание? – прошептала Скарлетт, памятуя, что стены имеют уши.

– Вам не кажется, что для одного вечера вы уже нацеловались? – отшутился он. – Подумать только! Скромная, хорошо воспитанная молодая женщина! М-да, ведь я обещал, что вам будет приятно, вот и…

– О, вы невыносимы! – сердито воскликнула Скарлетт, уже не заботясь о том, услышит ли ее Мамми. – Мне все равно, вернетесь вы или нет!

Она повернулась и бросилась к лестнице, ожидая, что сейчас его горячая рука ляжет ей на плечо. Но нет – он открыл парадную дверь, и холодный воздух ворвался в дом.

– Я вернусь, – сказал Ретт и вышел на улицу; Скарлетт так и осталась на нижней ступеньке перед закрытой дверью.

Кольцо, привезенное Реттом из Англии, и в самом деле было очень большое, и Скарлетт постеснялась надевать его. Она любила броские и дорогие украшения, но теперь с беспокойством думала, что люди сочтут это кольцо вульгарным и будут правы. Центральным камнем был алмаз в четыре карата, его обрамляла россыпь изумрудов. Кольцо закрывало чуть ли не полпальца и казалось очень тяжелым. Скарлетт подозревала, что Ретт здорово потратился и, по вредности характера, специально попросил ювелира сделать так, чтобы оно бросалось в глаза.

Пока Ретт не вернулся в Атланту и кольцо не оказалось на ее пальце, Скарлетт даже родных не посвящала в свои планы, а когда объявила о помолвке, город буквально взорвался бурей горчайших сплетен и слухов. После клановского дела Ретт и Скарлетт превратились в самых непопулярных горожан. Скарлетт и так уже все осуждали, еще с тех пор, как она отказалась носить траур по Чарльзу Гамильтону. Всеобщее осуждение только усиливалось вследствие ее поведения, неподобающего для женщины: она ведь взяла на себя управление лесопилками и совершенно открыто, никого не стесняясь, бывала на людях, находясь в положении. Да и мало ли что еще! А после того, как она фактически явилась причиной смерти Фрэнка и Томми и поставила под угрозу жизнь еще дюжины мужчин, неприязнь окружающих вылилась в форменный приговор.

Что касается Ретта, то город его ненавидел с тех дней, когда он наживался на войне, а тесное общение с республиканцами, ясное дело, не заставило сограждан полюбить его. Как ни странно, но тот факт, что он спас от виселицы видных людей Атланты, вызвал самую жгучую ненависть у леди. То есть они, конечно, не сожалели о том, что их мужья остались живы. А возмущало их то, что их мужчины обязаны жизнью такому человеку, как Ретт, и его грязному трюку. В течение многих месяцев дамы остро переживали издевательский смех янки, говоря между собой, что, будь у Ретта хоть капля сочувствия к клану, он придумал бы что-нибудь более приличное. Они даже были уверены: он умышленно вовлек в это дело Красотку, лишь бы поставить наиболее уважаемых людей города в унизительное положение. Вот почему он не заслужил ни благодарности за спасение мужчин, ни прощения за свои прошлые грехи.

Эти женщины, всегда отзывчивые на доброту, всегда готовые к сочувствию, не знавшие усталости в тяжелые минуты, были неукротимы, как фурии, перед любым ренегатом, который нарушил их неписаный свод законов. Их кодекс был очень прост: преклонение перед Конфедерацией, уважение к ветеранам, верность прежнему укладу жизни, сохранение гордости в нищете, готовность прийти на помощь другу и вечная ненависть к янки. Они непрестанно повторяли друг другу, что Скарлетт и Ретт своим безобразным поведением нарушили каждую из перечисленных заповедей.

Те же мужчины, которым Ретт спас жизнь, пытались, исходя из простых приличий и чувства благодарности, утихомирить своих жен, но без особого успеха. До объявления о своей помолвке эта парочка, мягко выражаясь, не пользовалась популярностью, но люди старались хотя бы формально быть с ними вежливыми. Теперь же и эти холодные знаки внимания стали невозможны. Сообщение о помолвке прозвучало, как взрыв, внезапно и оглушительно, заставив содрогнуться весь город; даже самые выдержанные из дам заговорили открыто, что думают. Выскочить замуж, когда и года не минуло после смерти Фрэнка, смерти, в которой она сама же и повинна! И за кого! За Батлера, который содержит бордель и ведет с янки и саквояжниками всякие темные делишки! Их еще можно было терпеть по отдельности, но эта дьявольская смесь из Скарлетт и Батлера – нет, это уж слишком! Наглые и подлые, что она, что он! Их надо изгнать из города!

Атланта, возможно, отнеслась бы спокойнее к этим двоим, если бы известие о помолвке не пришлось на время, когда саквояжники и иуды типа Ретта предстали перед респектабельными гражданами в совершенно отвратительном свете: именно в этот момент пала последняя цитадель сопротивления нашествию янки. Долгая кампания, начавшаяся четыре года назад, когда Шерман двинулся на юг от Долтона, в конце концов достигла своего пика, и штат Джорджия был втоптан в грязь.

Прошли три года Реконструкции, и эти три года ознаменовались сплошным террором. Все уже пришли к выводу, что условия жизни стали невыносимыми, но вскоре жители Джорджии поняли, что худшее, связанное с Реконструкцией, только начинается.

В течение трех лет Федеральное правительство пыталось насадить в Джорджии чуждые идеи и чуждое правление и с помощью штыков в этом значительно преуспело. Новый режим держался только на военном правлении. Штат находился под властью янки, но его население в целом противилось этому, и политические лидеры Джорджии боролись за право штата жить по собственным законам. Они твердо стояли против всяческих попыток заставить их склонить головы и принять диктат Вашингтона в качестве своего закона.

Официально правительство Джорджии так и не капитулировало, ввязавшись в безнадежную борьбу, в борьбу, которую оно не могло выиграть, но хотело по крайней мере оттянуть неизбежное. Уже во многих других штатах Юга неграмотные негры заняли высокие административные посты, и в законодательных органах они также доминировали вместе с саквояжниками. Однако Джорджии, благодаря своему упрямому сопротивлению, до сих пор удавалось избежать окончательной деградации. Почти все это время главный город штата оставался под контролем белых и демократов. Правда, в присутствии янки официальные лица штата могли только протестовать и упорствовать. Их власть оставалась номинальной, но вместе с тем им удавалось проводить в правительство штата коренных жителей Джорджии. И вот теперь пал этот последний бастион.

Как Джонстон с его людьми были выдавлены из Долтона в Атланту четыре года назад, так и демократы Джорджии начиная с 1865 года были вынуждены шаг за шагом сдавать свои позиции. Власть Федерального правительства над делами мятежного штата и жизнями его граждан становилась все более прочной. Происходило наращивание силы, и военные распоряжения, следовавшие одно за другим, все больше и больше ослабляли гражданское правление. Наконец, с переходом Джорджии на положение военной провинции, избирательные участки в приказном порядке открылись для негров, независимо от того, разрешали это законы штата или нет.

За неделю до того, как Ретт и Скарлетт объявили о своей помолвке, были проведены выборы губернатора штата. Южные демократы своим кандидатом выдвинули генерала Джона Б. Гордона, одного из самых любимых и наиболее уважаемых граждан Джорджии. От республиканцев на этот пост баллотировался Баллок. Выборы длились три дня, вместо положенного одного. Железнодорожные составы, забитые неграми, курсировали между городами, негры голосовали на каждом избирательном участке по пути следования – и конечно, победил Баллок.

Если захват Шерманом Джорджии вызвал у ее жителей чувство горечи, то окончательное поражение на законодательном фронте от саквояжников, янки и негров привело к такой резкой, жестокой боли, какой штат доселе не знал. Вся Джорджия в целом, и Атланта в частности, бурлили и негодовали.

А Ретт Батлер был другом ненавистного Баллока!

Скарлетт, с присущим ей безразличием ко всему, что непосредственно ее не касалось, только краем уха слышала о проведенных выборах. Ретт в них не принимал участия, и его отношения с янки не переменились. Но он оставался для всех иудой и приятелем Баллока, а это означало, что и Скарлетт становится иудой. Атланта не была расположена терпимо или снисходительно относиться к любому представителю враждебного лагеря и после объявления о помолвке припомнила жениху с невестой все их злодеяния.

Скарлетт видела, что город пришел в волнение, но осознала в полной мере общественное негодование только тогда, когда миссис Мерривезер, подзуживаемая своим церковным кружком, взяла на себя смелость поговорить со Скарлетт ради ее же пользы:

– В связи с тем, что твоя матушка умерла, а мисс Питти, не будучи матроной, некомпетентна… э… в подобных вопросах, я считаю своим долгом предупредить тебя, Скарлетт. Капитан Батлер не годится в мужья девушке из благовоспитанной семьи. Он…

– Он спас, к вашему сведению, голову дедушки Мерривезера и вашего племянника также.

Миссис Мерривезер передернулась. Не далее как час назад у нее состоялся очень неприятный разговор с дедушкой. Старик заметил, что она не слишком дорого ценит его шкуру, если не разделяет с ним чувство благодарности к Ретту Батлеру, пусть даже он иуда и мошенник.

– Нет, Скарлетт, он проделал свой грязный трюк только ради того, чтобы выставить нас всех на посмешище перед янки, – продолжала миссис Мерривезер. – Мы с вами знаем, что этот человек – жулик и негодяй. Он всегда таким был, а теперь стал просто непереносим. Он не из тех людей, которых принимают в приличных домах.

– Не из тех? Странно, миссис Мерривезер. Во время войны он довольно часто появлялся в вашей гостиной. Это ведь он подарил вашей дочери белый атлас на подвенечное платье, разве не так? Или моя память хромает?

– Война – это другое дело. Во время войны многим приличным людям приходилось общаться с теми, кто не вполне… Все делалось ради нашего Правого Дела. Как ты можешь думать о браке с человеком, который не служил в армии и издевался над теми, кто воевал?!

– Он тоже был в армии. Он прослужил восемь месяцев. Он участвовал в последней кампании, был в бою под Франклином и находился при генерале Джонстоне в момент капитуляции.

– Я об этом не слышала, – недоверчиво протянула миссис Мерривезер. – Он не был ранен! – с торжеством прибавила она.

– Многие уцелели.

– Все, кого я знаю, были ранены. Я не знаю ни одного, кто не получил бы ранения.

– В таком случае, – зло парировала Скарлетт, – вы знаете одних только дураков, которым неведомо, что от града пуль надо прятаться, как от проливного дождя. Я вам вот что скажу, миссис Мерривезер, и вы можете передать это вашим сплетницам. Я выйду замуж за капитана Батлера, и мне все равно, где он сражался, хоть на стороне янки.

Когда эта почтенная дама, кипя от негодования, покинула ее дом, Скарлетт поняла, что вместо настроенного критически друга приобрела в ее лице открытого врага. Впрочем, это ее нисколько не расстроило. Что бы ни говорила и ни делала миссис Мерривезер, не могло огорчить ее. Вообще-то ей было на всех наплевать, за исключением Мамми.

Скарлетт стойко перенесла обморок Питти и сумела удержать себя в руках, когда заметила, как внезапно постарел Эшли: он пожелал ей счастья, отведя глаза в сторону. Ее позабавили письма тетушки Полин и тети Юлайли, отправленные из Чарлстона: получив ужасное известие, они запретили ей выходить замуж, потому что она не только уронит свое положение в обществе, но и поставит под угрозу их репутацию. Она даже засмеялась, когда Мелани, как верная подруга, нахмурившись, сказала:

– Конечно, капитан Батлер намного симпатичнее, чем это многим кажется. Он так умно и бескорыстно спас Эшли, он сражался за Конфедерацию, но… Скарлетт, ты не считаешь, что твое решение чересчур поспешно?

Ей и правда было все равно, что о ней говорят. Только слова нянюшки заставили ее не на шутку рассердиться и обидеться.

– Вы много чего натворили, и мисс Эллен очень бы огорчилась, если б узнала. Да и я, честно сказать, сильно огорчена. Батюшки, такого даже я не ожидала. Выскочить за этого поганца! Да, мэм! Не надо говорить мне, что он высокого роду-племени. Поганец – он и есть поганец, знатный он или не знатный. Да, мэм, мисс Скарлетт, уж я-то понимала, что вы отбили мистера Чарлза у мисс Душечки, хоть и не любили его ничуточки. И понимала, что вы лишили жениха родную сестру. Но я не проронила ни словечка! А ведь знала, что вы творите бог весть что: продавали худой лес за хороший, да еще обманывали джентльменов, торговцев лесом. И видала, как вы разъезжали перед вольными черномазыми, а чем это обернулось для мистера Фрэнка? И как вы морите голодом бедных арестантов, уж и не знаю, в чем душа у них держится. Но я все молчала, хотя мисс Эллен на небесах небось причитает: «Мамми, Мамми! Ты плохо смотришь за моим ребеночком!» Да, мэм, я все видела, но больше не буду терпеть. Не пойдете вы за этого поганца. Не пойдете, покуда я дышать не перестала.

– Я выйду за кого захочу, – холодно заметила Скарлетт. – Мне кажется, что ты, Мамми, забыла свое место.

– Да и время, пожалуй! А кто, кроме меня, подскажет вам, что надо делать?

– Я все обдумала, Мамми, и решила, что самое лучшее для тебя – отправиться назад в «Тару». Деньги на дорогу я дам…

Нянька горделиво выпрямилась и заявила:

– Я вольная, мисс Скарлетт. Вы не можете мне указывать, куда ехать, ежели я не хочу. А когда я сама соберусь в «Тару», тогда и поеду. И только с вами вместе. Я не оставлю дитя мисс Эллен, и никто меня не заставит это сделать. И я не оставлю внучека мисс Эллен белому поганцу на воспитание. Я как жила тут, так и буду жить!

– Я не позволю тебе оставаться в моем доме и грубо вести себя с капитаном Батлером. Я выйду за него замуж, и больше не будем говорить об этом.

– Нет, будем, – медленно проговорила Мамми, и ее старые подслеповатые глаза засверкали жаждой борьбы. – Вот уж никак не думала, что все это придется говорить родной кровиночке мисс Эллен. Мисс Скарлетт, послушайте меня. Вы точь-в-точь мул в конской упряжи. Того сколько ни чисть и ни украшай новой медной уздечкой да ни запрягай в красивый экипаж, он-то все одно останется мулом. Никого он не обманет. Вот и вы как он. Одеваетесь в шелка, заимели лесопилки да магазин, деньги завелись, вот и вообразили себя породистой лошадкой, а на самом деле вы как есть мул. Но людей не обманешь. Да и этот ваш Батлер, хотя в нем есть порода, хоть он и весь такой-растакой лощеный, ровно скакун, а все одно – мул в лошадиной упряжи, под стать вам.

Нянька бросила уничтожающий взгляд на свою хозяйку. Скарлетт онемела, дрожа от нанесенного ей оскорбления.

– А раз вы сказали, что все одно выйдете за него, значит, вы такая ж упрямая, как ваш батюшка. Но запомните, мисс Скарлетт, что не уйду я никуда от вас. Вот буду туточки сидеть да смотреть, что у вас получится.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла. Знаменитая фраза Юлия Цезаря «Меня ты увидишь под Филиппами» прозвучала бы здесь не так зловеще.

Во время медового месяца в Новом Орлеане Скарлетт передала Ретту слова Мамми. К ее удивлению и негодованию, Ретт восхитился.

– В жизни не слышал, чтобы судили так глубоко и сжато, – сказал он. – Мамми умна от природы. Она из тех немногих людей, чье расположение и уважение я хотел бы завоевать. Но, поскольку я мул, боюсь, мне никогда этого не добиться. Она даже отказалась от золотой монеты в десять долларов, которую я, весь в свадебной лихорадке, хотел ей подарить. Я очень мало видел таких, кто не растаял бы при виде денег. Но она посмотрела мне в глаза, поблагодарила и сказала, что она не вольноотпущенная негритянка и мои деньги ей не нужны.

– Почему она так это восприняла? – кипятилась Скарлетт. – Почему все раскудахтались надо мной, как куры? Это мое личное дело, за кого мне выходить и сколько раз. Я всегда занималась только своими делами. Почему другим надо лезть мне в душу?

– Сокровище мое, мир может почти все простить, но только не тем, кто занимается лишь своими делами. Что же ты визжишь, как ошпаренная? Ты часто твердила мне, что тебе все равно, как о тебе отзываются. Вот и докажи это сейчас. Сама знаешь, что тебя критиковали все кому не лень за мелкие проступки, ну а если дело коснулось чего-то серьезного, то спуску здесь не жди. Сама прекрасно знала, что, выходя замуж за такого злодея, как я, скандала не избежишь. Если бы я был плохо воспитан и беден, на меня бы не взъелись. Но богатый, процветающий злодей – конечно, это непростительно!

– Ты хоть иногда можешь говорить серьезно?

– Я говорю серьезно. Благочестивых всегда раздражает, если нечестивые цветут, подобно вечнозеленому лавру. Веселее, Скарлетт, разве ты не сказала мне как-то, что деньги тебе нужны главным образом для того, чтобы можно было послать всех к чертовой матери? Так вот, у тебя есть шанс.

– Но больше всего мне хотелось послать тебя, – рассмеялась Скарлетт.

– И сейчас тоже?

– Теперь тоже хочется, но не так часто.

– Так и поступай всякий раз, когда захочется, может, полегчает на душе.

– Особенно не полегчает, – сказала Скарлетт и, нагнувшись, беспечно поцеловала Ретта.

Его темные глаза испытующе уставились на нее, как бы стараясь отыскать скрытый смысл этих слов. Так ничего и не найдя, он только рассмеялся и сказал:

– Забудь об Атланте. Забудь про старых стерв. Я привез тебя в Новый Орлеан, чтобы ты веселилась, и ты будешь у меня веселиться.