Глава 49

Миссис Элсинг внимательно прислушалась к звукам в холле. Когда шаги Мелани замерли в кухне, где, судя по звону посуды, готовились закуски, она вполголоса заговорила с дамами, сидящими кружком в гостиной с корзинками для шитья на коленях.

– Лично я не намерена бывать у Скарлетт, ни теперь, ни когда-либо в будущем, – проронила она, и лицо ее окаменело в своей холодной элегантности.

Члены дамского швейного кружка для вдов и сирот Конфедерации живо воткнули иголки в ткань и сдвинули кресла-качалки. Все дамы горели желанием промыть косточки Скарлетт и Ретту, но мешало присутствие Мелани. Только вчера молодожены вернулись из Нового Орлеана и заняли номер для новобрачных в «Национале».

– Хью говорит, что из простой вежливости я должна нанести им визит, поскольку капитан Батлер спас ему жизнь, – продолжала миссис Элсинг. – Даже бедняжка Фанни встала на его сторону и заявила, что пойдет к ним. Но я ответила ей: «Фанни, не будь этой Скарлетт, Томми сейчас был бы жив. Ты оскорбишь его память». Тогда Фанни ничего лучше не нашла сказать, как: «Мама, я пойду не к Скарлетт, а к капитану Батлеру. Он старался спасти Томми, и не его вина, что ничего не вышло».

– Как все-таки глупа молодежь! – подхватила миссис Мерривезер. Полная грудь женщины заколыхалась от гнева при воспоминании о том, как грубо Скарлетт отреагировала на ее совет не выходить за Ретта. – Моя Мейбл так же глупа, как твоя Фанни. Она мне сказала, что пойдет вместе с Рене поздравить их, потому что капитан Батлер спас Рене от виселицы. Я тоже сказала, что, если бы Скарлетт вела себя скромно, с Рене ничего бы не случилось. И папаша Мерривезер собирается к ним! Видно, совсем ума лишился, если говорит, что в отличие от меня благодарен этому человеку, хоть он и негодяй. Представьте себе, после того как папаша Мерривезер побывал в заведении у этой Уотлинг, он ведет себя совершенно недостойно. С визитами, и к кому! Ну, я-то уж не пойду! Скарлетт поставила себя вне закона, выйдя замуж за этого типа. Мало того, что он в войну спекулировал и наживался, когда мы голодали, так теперь еще спелся с саквояжниками, да еще сделался другом – чуть ли не лучшим! – этого мерзавца, губернатора Баллока. С визитами – как же!

Миссис Боннел, загорелая, жизнерадостная толстушка, вздохнула и сказала:

– Долли, это всего лишь частный визит вежливости. Я даже не могу их осуждать. Я слышала, что все мужчины, которые действовали в ту ночь, готовы выразить капитану Батлеру свою признательность. Думаю, они правы. Хотя иногда у меня в голове не укладывается, что Скарлетт – родная дочь Эллен Робийяр! С Эллен мы вместе ходили в школу в Саванне, все в классе ее очень любили, и ко мне она всегда хорошо относилась. Если бы только отец не был против ее брака с кузеном, Филиппом Робийяром! Парень как парень… каждый парень должен перебеситься. А Эллен почему-то кинулась замуж за старого О’Хара, вот вам и дочечка! Но, откровенно говоря, из уважения к памяти Эллен я к ним схожу.

– Сентиментальная чушь! – негодующе фыркнула миссис Мерривезер. – Китти Боннел, вы собираетесь с визитом к женщине, которая выскочила замуж, не выдержав года со смерти мужа? К женщине…

– Фактически это она и убила мистера Кеннеди, – вставила Индия. Ее голос прозвучал ровно, но с раздражением. Вспоминая Скарлетт, она всякий раз не могла сдержаться: невольно в этот момент в ее голове всплывал образ Стюарта Тарлтона. – И потом я всегда полагала, что между ней и этим Батлером что-то было до гибели мистера Кеннеди, хотя многие так не считают.

От изумления, вызванного столь шокирующим признанием, прозвучавшим к тому же из уст старой девы, дамы даже не заметили, что в дверях стоит Мелани. Увлеченные беседой, они не услышали легких ее шагов и теперь, при внезапном появлении хозяйки дома, стали похожи на школьниц, застигнутых учительницей. Увидев, как переменилось лицо Мелани, все не на шутку струхнули. Такой Мелани они еще не знали: лицо пылает праведным гневом, глаза горят, ноздри трепещут. Они и не предполагали, что Мелани можно вывести из себя. Все любили ее и воспринимали как исключительно милую и самую уступчивую из молодых женщин, уважающую старших и напрочь лишенную собственного мнения.

– Как ты смеешь, Индия? – тихо промолвила она дрожащим голосом. – Ты ревнуешь и злишься. Стыдись!

Индия побледнела, но головы не опустила.

– Я не отступлюсь, – сказала она сухо, хотя внутри у нее все кипело.

«Ах, вот как, я ревную! – думала она. – Разве мало причин злиться на Скарлетт, после того как она обошлась со Стюартом, Душечкой и Чарльзом? Да ее надо ненавидеть, особенно сейчас, когда, похоже, и Эшли угодил в расставленные сети? Я много бы могла порассказать об Эшли и твоей драгоценной Скарлетт».

Индия не знала, что и делать; она стремилась оградить Эшли, но как? Смолчать или наоборот – поведать Мелани и всему свету о своих подозрениях? Это заставило бы Скарлетт отцепиться от Эшли. Но время еще не пришло. Ничего определенного ведь пока нет, так, одни лишь подозрения.

– Я не отказываюсь от своих слов, – повторила Индия.

– Тебе повезло, что ты больше не живешь под моей крышей, – отрезала Мелани.

Индия вскочила на ноги, землистое лицо залилось краской.

– Мелани, ты… моя невестка, и мы не должны ссориться из-за этой вертихвостки.

– Скарлетт тоже приходится мне невесткой, – твердо глядя в глаза Индии, заметила Мелани; она говорила как с чужим человеком. – Скарлетт мне ближе родной сестры. Если ты забыла все хорошее, что она сделала для меня, то я – нет. Из-за меня она пережила здесь блокаду, а ведь могла уехать к себе домой, если даже тетя Питти сбежала в Мейкон. Она помогла появиться на свет моему ребенку, когда янки уже рвались в Атланту, а потом тащила меня и Бо в «Тару», хотя могла оставить в госпитале, на милость янки. Она выходила и выкормила меня, а сама валилась с ног и вечно недоедала. Она предоставила мне лучшую в «Таре» постель, потому что я ослабла и болела. А когда я встала, мне была отдана единственная пара туфель, какая нашлась в доме. Ты, Индия, можешь и забыть, что она сделала для меня, но я-то не могу. А когда вернулся Эшли, больной, сломленный, бездомный, ничего не имея за душой, она приняла его, как сестра. И когда мы решили отправиться на Север, хотя очень не хотели покидать Джорджию, Скарлетт устроила его к себе на лесопилку. А капитан Батлер спас жизнь Эшли из душевной доброты. Разумеется, у Эшли нет к нему никаких претензий! И я благодарна Скарлетт и капитану Батлеру. В отличие от тебя, Индия! Как ты могла забыть, что Скарлетт сделала для нас с Эшли? Как ты можешь так дешево ценить жизнь родного брата, если позволяешь себе чернить имя того, кто спас его? Да если ты встанешь перед ними на колени, и то будет мало!

– Знаешь, Мелли, – встрепенулась миссис Мерривезер, к которой вернулось прежнее самообладание, – не следует так говорить с Индией.

– И то, что вы говорили о Скарлетт, я тоже слышала! – воскликнула Мелани; она резко повернулась к дородной пожилой даме, как заправский дуэлянт, который, едва вытащив клинок из одного распростертого противника, уже готов кинуться на другого. – Вас это тоже касается, миссис Элсинг! Мне глубоко безразличны ваши вздорные мысли о Скарлетт, это ваше личное дело. Но то, что вы говорите о ней в моем доме и в моем присутствии, – это уже мое дело. И как вы вообще можете так думать и тем более произносить вслух подобные вещи? Вы ни во что не ставите жизнь ваших мужчин, да? Вам все равно, будут ли они жить или умрут? Вот какова ваша благодарность человеку, который спас их, причем рискуя своей жизнью! Янки с таким же успехом могли принять и его за члена клана, если бы правда открылась! Его могли повесить. Но он рисковал ради ваших близких. Ради вашего свекра, миссис Мерривезер, ради вашего зятя и племянников. И ради вашего брата, миссис Боннел, и вашего сына и зятя, миссис Элсинг. Неблагодарные, вот вы кто! Я жду от вас извинений.

Миссис Элсинг поджала губы и быстро поднялась, запихивая свое шитье в коробку:

– Если бы я знала, что вы, Мелли, настолько невоспитанны… Нет, я не собираюсь извиняться. Индия права. Скарлетт самая настоящая вертихвостка. Я никогда не забуду, как она вела себя во время войны. И я никогда не забуду, в кого она превратилась, дорвавшись до денег, – белая оборванка…

– Вот уже чего действительно вам не забыть, – перебила Мелани, – так это, что она прогнала вашего Хью, который не сумел управлять лесопилкой.

– Мелли! – хором воскликнули дамы.

Миссис Элсинг гордо вскинула голову и устремилась к двери. Взявшись за ручку, она обернулась и заговорила неожиданно мягко:

– Мелли, дорогая, ты разбиваешь мне сердце. Я была лучшей подругой твоей матери, я помогала доктору Миду, когда ты появилась на свет, я любила тебя, как родную дочь. Если бы ты стояла горой за что-то важное, мне было бы не так больно это слышать. Но печься о Скарлетт О’Хара, которая способна на любую гадость и по отношению к тебе, и к каждому из нас…

При первых словах глаза Мелани наполнились слезами, но к концу речи ее лицо посуровело.

– Я хочу, чтобы все знали одно, – четко произнесла она. – Та из вас, кто не нанесет визит Скарлетт, может забыть дорогу к моему дому.

Раздались громкие возгласы, женщины в смятении поднялись с кресел. Миссис Элсинг уронила свою коробку и вернулась в комнату. Она настолько расстроилась, что не заметила, как ее накладной шиньон съехал набок.

– Я этого не вынесу! – вскричала она. – Я этого не вынесу! Ты, Мелли, сама не понимаешь, что говоришь. Мы как были друзьями, так и останемся. Я не допущу, чтобы это встало между нами.

Она расплакалась, и Мелани, тоже в слезах, каким-то образом очутилась в ее объятиях, но сквозь рыдания продолжала твердить, что не изменит своего решения. Другие дамы тоже прослезились, а миссис Мерривезер, шумно высморкавшись в носовой платок, обняла миссис Элсинг и Мелани. Тетя Питти, остававшаяся немым свидетелем этой сцены, неожиданно обмякла и соскользнула на пол, причем – редкий случай! – от настоящего обморока. Среди всеобщей суматохи, криков, поцелуев, плача и беготни в поисках бренди и нюхательной соли только одно лицо было бесстрастным, только одни глаза оставались сухими. Индия Уилкс покинула дом, не замеченная никем.

Мерривезер, встретив дядю Генри Гамильтона в салоне «Веселая девчонка» несколько часов спустя, пересказал ему утренние события со слов миссис Мерривезер. Он поведал их с явным удовольствием, как человек, довольный тем, что кто-то посмел поставить на место его грозную сноху. Естественно, что у него самого на это никогда не хватало духу.

– И что же в конце концов решили эти мокрые курицы? – раздраженно спросил дядя Генри.

– Точно не знаю, – ответил дед. – Но сдается мне, что Мелли приструнила их. Хотя бы по разу, но они наведаются к Скарлетт и Батлеру. Люди уважают твою племянницу, Генри.

– Мелли – дура, а дамы правы. Скарлетт – самая настоящая вертихвостка, и я не понимаю, почему Чарли на ней женился, – мрачно изрек дядя Генри. – Но Мелли все же отчасти права. Из простого приличия надо пойти и сказать спасибо капитану Батлеру, спасшему столько людей. Если вдуматься, я ничего против него не имею. Он показал себя отличным малым, спасая наши шкуры. Вот Скарлетт – как все равно репей у него под хвостом. Шустрая – жуть, и себе же хуже. Нет, все-таки надо пойти. Иуда она или кто там еще, но ведь она моя родня. Сегодня же схожу к ним.

– Я с тобой, Генри. Долли хватит кондрашка, когда узнает, где я был. Подожди, пропущу-ка еще стаканчик.

– Не стоит. У капитана Батлера выпьем. Что-что, а выпивка у него всегда отличная.

Ретт был совершенно прав, когда сказал, что «старая гвардия» не сдается. Он понимал, как мало значат несколько нанесенных ему визитов и что за ними кроется. Первыми явились родственники тех, кто участвовал в том злополучном набеге: отдали долг вежливости – и дело с концом, можно больше не приходить. И к себе Батлера они, конечно, не приглашали.

Ретт также заметил, что они вообще не заглянули бы к ним, если бы не опасались гнева Мелани. Почему он так решил, Скарлетт не поняла, но с презрением отвергла слова мужа. Каким образом Мелани могла повлиять на миссис Элсинг и миссис Мерривезер? Они практически перестали появляться у них, но это мало ее волновало; на их отсутствие она вообще не обратила внимания, потому что ее апартаменты всегда были забиты людьми другого сорта. Старожилы Атланты называли их «новыми людьми», хотя нередко прибегали к менее вежливым выражениям.

В отеле «Националь» останавливались те, кто, подобно Ретту и Скарлетт, ожидали, когда построят их дома. Это были богатые, веселые люди, неотличимые от друзей Ретта из Нового Орлеана; одевались они элегантно, сорили деньгами и предпочитали помалкивать о своем прошлом. Все они принадлежали к республиканцам, а в Атланте оказались «по делам, связанным с управлением штатом». В чем заключалось это управление, Скарлетт не знала и не хотела знать.

Ретт мог бы точно сказать ей, что это за дела. Эти люди походили на гиен в ожидании скорой смерти животного. Они издали учуяли запах тлена и ринулись к добыче, чтобы насытиться мясом. Правительство Джорджии, выбранное коренными ее жителями, было мертво, штат находился в беспомощном состоянии, и авантюристы разных мастей слетелись отовсюду.

Жены перевертышей и саквояжников из числа друзей Ретта толпами валили к Скарлетт, равно как и «новые люди», которым она продавала лес для возведения домов. Ретт как-то ей заметил, что выгодных заказчиков нельзя не принимать у себя, и Скарлетт нашла себе очень приятную компанию. Они были прекрасно одеты и никогда не говорили ни о войне, ни о тяжелых временах; как правило, их разговоры вертелись вокруг моды, скандалов и виста. Скарлетт, никогда раньше не игравшая в карты, охотно приобщилась к висту и за короткое время научилась хорошо играть.

Теперь у нее в номере регулярно собирались любители виста. Правда, частенько ей бывало не до карт, поскольку приходилось следить за строительством собственного дома. Ей хотелось отстраниться от светских обязанностей до тех пор, пока не будет готов ее дом, и она, хозяйка самого большого в Атланте особняка, будет удивлять гостей самыми утонченными приемами и зваными вечерами.

Целыми днями она с замиранием сердца следила за тем, как поднимаются стены из красного камня, возвышаясь над всеми домами Персиковой улицы. Забыв о магазине и лесопилках, она часами пропадала на стройке – спорила с плотниками, ругала каменщиков, торопила подрядчика. По мере того как возводились стены, Скарлетт с удовлетворением отмечала, что более просторного и красивого дома в городе ни у кого нет и не будет. Своей величавостью он затмит даже расположенный рядом дом Джеймса, который был только что приобретен для официальной резиденции губернатора Баллока.

Ажурный орнамент перил и карниза губернаторского особняка померк перед изящными завитками, украшавшими дом Скарлетт. В том особняке было помещение для танцев, но разве его можно сравнить с огромной залой, занимавшей весь третий этаж дома Скарлетт. В сущности, ее дом скорее походил на дворец. По числу куполов, башен и башенок, балконов, громоотводов и витражей он превосходил любое из городских зданий.

Веранда окаймляла весь дом, и к ней вели четыре лестничных марша, расположенные по четырем стенам. На просторном дворе с аккуратно подстриженным газоном тут и там стояли простые чугунные скамьи, летняя беседка, названная в соответствии с модой «бельведером», которая, как уверяла Скарлетт, была выполнена в чисто готическом стиле, и две большие чугунные статуи – оленя и английского дога ростом с шотландского пони. Для Уэйда и Эллы, несколько робевших от огромного великолепного дома, погруженного по последнему крику моды в полумрак, эти два зверя были настоящей отрадой.

Интерьер дома тоже был выполнен так, как того желала Скарлетт: толстые красные ковры на полу, бархатные портьеры и новомодная лакированная мебель черного ореха, сплошь украшенная резьбой и обитая такой гладкой, блестящей тканью, что дамы садились с опаской – как бы не соскользнуть на пол. Всюду висели зеркала в золоченых рамах, стояли высокие трюмо; их обилие, как мимоходом заметил Ретт, не уступало заведению Красотки Уотлинг. Между окнами висели гравюры в массивных рамах, некоторые достигали восьми футов высоты – Скарлетт специально заказала их в Нью-Йорке. В доме были высокие потолки, стены оклеены дорогими темными обоями, окна обрамляли темно-вишневые портьеры, не позволявшие солнечному свету проникать внутрь.

В общем и целом дом призван был производить неизгладимое впечатление на любого, и Скарлетт, ступая по мягким коврам и утопая в перинах, лежащих на необъятных кроватях, была очень довольна, против воли вспоминая холодный пол и набитые соломой тюфяки «Тары». Новый дом с его элегантной обстановкой казался ей самым замечательным на свете. Пусть Ретт называет его кошмарным – ей он нравится, и точка!

– Теперь всякий без лишних слов поймет, что этот дом выстроен на деньги, добытые нечестным путем, – сказал Ретт. – Знаешь, Скарлетт, грязные деньги еще никому не приносили счастья, и наш дом лишь подтверждает эту аксиому. Только спекулянт мог его отгрохать.

Но Скарлетт, переполненная гордостью, счастьем и планами приема гостей, которые станут их посещать, как только они с Реттом немного обживутся, игриво ущипнула мужа за ухо и сказала:

– Ерунда! Что ты несешь!

Она уже давно поняла, что Ретта хлебом не корми, а дай сбить с нее спесь и испортить настроение, поэтому лучше с ним не спорить. Если воспринимать его серьезно, то ссоры просто неизбежны, и Скарлетт предпочитала не обмениваться с ним колкостями, заранее зная, что он одержит верх. Она вообще почти не слушала мужа, а если все-таки приходилось ему отвечать, то как-то отшучивалась. По крайней мере, старалась так поступать.

Их отношения во время медового месяца и житья в отеле оставались безоблачными. Но стоило им переехать в новый дом и вокруг Скарлетт начали собираться ее новые друзья, как все изменилось. Последовали вспышки, горячие, но, правда, краткие, так как долго ругаться с Реттом было невозможно. На него не действовали запальчивые слова Скарлетт; он спокойно их выслушивал, а потом отвечал неожиданной колкостью. Первой всегда начинала она, но не он. Ретт откровенно говорил, что думает о ней, о ее поступках, ее новом доме и ее новых друзьях. И отдельные его высказывания Скарлетт уже никак не могла пропустить мимо ушей или обратить в шутку.

К примеру, решив сменить название магазина Кеннеди на что-нибудь более представительное, Скарлетт попросила Ретта подумать над этим. Ей хотелось, чтобы в названии обязательно фигурировало слово emporium – торговый центр. Ретт предложил Caveat emptorium, заверив жену, что эта надпись на фасаде магазина как нельзя лучше будет отображать качество продаваемых в нем товаров. Название показалось Скарлетт впечатляющим, она даже заказала новую вывеску, но тут Эшли Уилкс смущенно ей объяснил, что сия латинская надпись значит «За качество не отвечаем». А Ретт долго хохотал, глядя, как она психует.

Скарлетт также раздражало его отношение к Мамми. Старая негритянка как считала Ретта мулом в лошадиной упряжке, так и продолжала считать. Она была с ним вежлива, но холодна, всегда обращалась к нему не иначе как «капитан Батлер» и никогда как «мистер Ретт». Она даже не удостоила его намека на книксен, когда он преподнес ей красную нижнюю юбку, и ни разу ее не надела. Эллу и Уэйда она старалась держать от него подальше, хотя мальчик обожал дядю Ретта и тот искренне любил его. Однако вместо того, чтобы уволить старуху или хотя бы пристрожить, он обходился с ней в высшей степени почтительно – не то что с дамами того круга, где Скарлетт завела себе новых знакомых. Даже к жене он не относился так учтиво. Ретт неизменно спрашивал разрешения у Мамми, если хотел покатать Уэйда, и без ее совета не покупал куклы для Эллы. Тем не менее Мамми была с ним только что не груба.

Скарлетт считала, что муж должен вести себя с нянькой строго, поскольку он глава дома, но Ретт только говорил со смехом, что истинной главой их дома является Мамми.

Однажды Скарлетт совершенно вышла из себя: он хладнокровно заметил, что ему будет очень жаль ее через несколько лет, когда власть в Джорджии снова перейдет от республиканцев к демократам.

– Когда губернатором изберут демократа и демократы составят большинство в законодательном собрании, всех твоих вульгарных друзей из числа республиканцев как ветром сдует, они будут прислуживать в барах и убирать нечистоты, там им и место. А ты окажешься у разбитого корыта, без друзей-республиканцев и без друзей-демократов. Как тут не задуматься о будущем…

Скарлетт посмеялась, имея на это полное основание, потому что Баллок прочно сидел в губернаторском кресле, двадцать семь негров заправляли в законодательном собрании, а тысячи демократов Джорджии были лишены права голоса.

– Демократы уже никогда не вернутся. Они только раздражают янки и этим все дальше и дальше отодвигают свое возвращение. Они способны только на болтовню да ночные вылазки ку-клукс-клана.

– Они обязательно вернутся. Я знаю южан. Я знаю жителей Джорджии. Это крепкие и упрямые люди. Если им придется воевать за свое возвращение, значит, будет новая война. Если нужно будет скупать голоса негров, как это делали янки, они примутся их скупать. Если по примеру янки в списки избирателей надо будет внести десять тысяч умерших, то проголосует каждый труп на кладбищах Джорджии. Дела у нашего доброго друга Руфуса Баллока идут не лучшим образом, Джорджию уже тошнит от него, скоро вообще вырвет.

– Ретт, не употребляй вульгарных слов! – воскликнула Скарлетт. – Ты говоришь так, словно я не рада была бы возвращению демократов! Сам знаешь, что это не так! Я была бы очень рада, если бы они вернулись. Ты думаешь, мне нравится смотреть на солдат, которые шатаются вокруг и напоминают мне о… ты думаешь, мне нравится… Я тоже родилась в Джорджии! Я хотела бы, чтобы демократы вернулись. Но они не вернутся никогда. А если и вернутся, разве это может как-то отразиться на моих друзьях? При таких-то деньгах!

– Если они сумеют сохранить свои деньги. Но я сомневаюсь, чтобы кто-то из них продержался больше пяти лет, учитывая, как бездумно они их транжирят. Дешево досталось – легко потерялось. Их деньги ничего путного им не принесут. Как мои – тебе. Ты ведь так и не стала лошадкой, мой хорошенький мул?

Вот эти слова и довели Скарлетт до белого каления. Вспыхнувшая ссора продолжалась несколько дней. На пятый день, видя, что Скарлетт продолжает злиться и всем своим видом требует извинений, Ретт отправился в Новый Орлеан, прихватив с собой Уэйда, несмотря на протесты Мамми, и оставался там, пока не улеглось раздражение жены. Скарлетт еще долго терзалась тем, что не сумела поставить мужа на место.

Когда же он вернулся из Нового Орлеана, совершенно спокойный и безукоризненно вежливый, Скарлетт решила проглотить обиду и подумать о случившемся как-нибудь потом. Ей теперь ничем не хотелось омрачать себе жизнь. Она хотела быть счастливой, голова была занята устройством первого званого вечера в новом доме. Прием должен получиться грандиозный: раскидистые пальмы, большой оркестр, открытые террасы и закуски, от которых у нее заранее текли слюнки. Она собиралась пригласить всех, кого знала в Атланте, всех старых и новых очаровательных друзей, с которыми ее свела судьба после свадебного путешествия. В предвкушении званого вечера возбужденная Скарлетт почти не обращала внимания на шуточки Ретта, потому что давно не была в таком приподнятом настроении.

Как хорошо – о господи – как хорошо быть богатой! Устраивать вечеринки и не думать, во что они обойдутся! Приобретать самую дорогую мебель, платья и продукты, не заботясь о счетах! Как приятно выписывать чеки на приличные суммы тете Полин и тете Юлайлии в Чарлстон и Уиллу – в «Тару». Это только завистливые дураки могут утверждать, что не в деньгах счастье! И Ретт совершенно не прав, говоря, что деньги ее ничуть не изменили.

Скарлетт разослала приглашения всем своим друзьям и знакомым, старым и новым, даже тем, кто ей не нравился. Она не исключила даже миссис Мерривезер, которая держалась совершенно возмутительно, когда пришла к ним с визитом в «Националь», и миссис Элсинг, которая относилась к ней более чем прохладно. Она пригласила также миссис Мид и миссис Уайтинг, хоть они и не любили ее; зато как здорово знать, что они окажутся в неловком положении по той простой причине, что у них нет платьев, приличествующих великосветскому приему. Новоселье Скарлетт (или выражаясь по-модному, «толкучка», и нечто среднее между вечеринкой, приемом и балом) затмило все, что Атланта когда-либо видела.

В тот вечер дом и все веранды были полны гостей, которые пили ее пунш из шампанского, ели ее пирожки и устрицы под белым соусом и танцевали под музыку оркестра, надежно укрытого за пальмами и фикусами. Из «старой гвардии», по выражению Ретта, никто не присутствовал, за исключением Мелани и Эшли, тети Питти и дяди Генри, доктора и миссис Мид, а также деда Мерривезера.

Многие из «старой гвардии» пусть с неохотой, но все же решили пойти на «толкучку». Одни из уважения к Скарлетт, другие сочли, что надо отдать долг вежливости Ретту за спасение свое и близких. Однако за два дня до намеченного события по городу прошел слух, что на новоселье приглашен губернатор Баллок. «Старая гвардия» тут же выказала неприятие ворохом открыток, в которых выражалось сожаление по поводу невозможности принять любезное приглашение Скарлетт. Но и те немногочисленные старые друзья, которые все же пришли, поспешили смущенно, но тем не менее решительно откланяться, как только нога губернатора ступила в чудо-дом.

Скарлетт была до того поражена и возмущена их демаршем, что настроение ее было испорчено до конца вечера. Она так старалась устроить все элегантно! Сколько сил отдано было этой «толкучке», так хотела, чтобы по достоинству оценили ее старания! А пришло совсем мало старых друзей, еще меньше новых и ни одного из прежних недругов. Проводив на рассвете последнего гостя, она готова была рвать и метать и сдерживалась из опасения, что Ретт снова примется скалить зубы, боялась, что в его черных с хитринкой глазах прочтет молчаливый укор: «А ведь я тебя предупреждал!» Не оставалось ничего иного, как подавить в себе ярость и сделать хорошую мину при плохой игре.

Только следующим утром у Мелани она осмелилась выложить все, что накипело у нее на душе:

– Ты оскорбила меня, Мелани Уилкс. Ты заставила Эшли и других оскорбить меня! Ты прекрасно знала, что никто не отправился бы домой так рано, если бы тебе не вздумалось потащить всех за собой. О, я все видела! Как только я хотела представить тебе губернатора Баллока, ты сбежала, точно трусливая зайчиха!

– Я не думала, даже не могла предполагать, что он будет присутствовать, – огорченно заметила Мелани. – Хотя все и говорили…

– Все? Значит, все судачили обо мне и перемывали мне косточки, ну-ка признавайся! – в ярости вскричала Скарлетт. – Ты хочешь сказать, что, если бы знала о приглашении губернатора, тоже бы не пришла?

– Да, дорогая, – тихо произнесла Мелани, опустив глаза, – я тоже бы не пришла.

– Черт возьми! Значит, ты смогла бы плюнуть мне в душу вместе со всеми?

– О господи! – взмолилась Мелани. – Я не хотела причинить тебе боль. Ты мне как родная сестра, милая моя, ты вдова моего Чарли, и я…

Она робко коснулась руки Скарлетт, но та резко освободилась, сожалея, что не может наорать на нее, как это делал Джералд, бывая в сердцах. Мелани спокойно выдержала взгляд злых зеленых глаз разгневанной Скарлетт и, расправив худенькие плечи с достоинством, которое странно контрастировало с ее детским лицом и хрупкой фигурой, продолжала:

– Извини, моя дорогая, что обидела тебя, но я не могу разговаривать ни с губернатором, ни с кем-либо из этих республиканцев или перевертышей. Я не стану с ними разговаривать ни в твоем доме, ни в чьем-либо другом. Ни за что, пусть даже это может показаться… может показаться… – Мелани запнулась, подбирая наиболее сильное выражение, – грубостью с моей стороны.

– Ты осуждаешь моих друзей?

– Нет, милая. Но это твои друзья, а не мои.

– Так ты осуждаешь меня за то, что в моем доме оказался губернатор?

Загнанная в угол Мелани стойко выдержала взгляд Скарлетт.

– Дорогая, то, что ты делаешь, делаешь с полным правом на это. Я люблю тебя, доверяю тебе, и не мне тебя судить. И я никому не позволю осуждать тебя в моем присутствии. О, Скарлетт… – Внезапно Мелани заговорила взволнованно, и в ее тихом голосе зазвучала жгучая ненависть: – Неужели ты можешь забыть, что эти люди сделали с нами? Ты можешь забыть смерть Чарли и потерянное на войне здоровье Эшли? А спаленные «Двенадцать дубов»? Нет, Скарлетт, ты никогда не забудешь того ужасного солдата со шкатулкой твоей матери, которого ты застрелила своей рукой! Ты никогда не забудешь, что люди Шермана сделали с «Тарой». Как они украли даже наше белье, пытались сжечь усадьбу и едва не забрали саблю моего отца! И этих людей, которые грабили, пытали и заставляли нас голодать, ты, Скарлетт, пригласила к себе! Тех самых людей, которые поставили черных над нами, которые грабят нас и запрещают голосовать нашим мужчинам! И я не могу забыть. Я никогда не забуду и не позволю забыть моему Бо, научу ненавидеть этих людей моих внуков, моих правнуков, если Господь позволит мне до них дожить! Скарлетт, как ты можешь забыть?..

Мелани замолчала, переводя дыхание, и Скарлетт испуганно уставилась на нее. Пораженная дрожащим, но яростным голосом Мелани, она забыла о своем гневе.

– По-твоему, я дура? – нетерпеливо спросила она. – Конечно, я все помню! Но это в прошлом, Мелли. Теперь настал подходящий момент, и я, как могу, стараюсь им воспользоваться. Губернатор Баллок и кое-кто из приличных республиканцев могут оказать нам помощь, если мы сумеем найти с ними общий язык.

– Приличных республиканцев не существует, – решительно возразила Мелани. – Мне не нужна их помощь! И я не собираюсь пользоваться моментом, если этот момент исходит от янки.

– Боже всевышний, Мелани, зачем же так злиться?

– Ах, что я говорю! – пылко продолжала Мелани, и на ее лице отразилось раскаяние. – Скарлетт, я не хотела оскорбить твои чувства и не собиралась осуждать тебя. Каждый думает по-своему, конечно же каждый имеет право на собственное мнение. Да, дорогая, я люблю тебя, ты и сама знаешь, и ничто не заставит меня изменить отношение к тебе. И ты любишь меня по-прежнему, разве не так? Я не пробудила в тебе ненависть, правда? Скарлетт, я не переживу, если между нами что-то встанет, мы столько вдвоем вынесли! Скажи, что все в порядке.

– Мелли, да ты устроила бурю в стакане, – пробурчала Скарлетт, но тем не менее не убрала руку Мелани, легшую на ее талию.

– Значит, у нас все в порядке, – обрадовалась Мелани и тихо добавила: – Я хочу, милая, чтобы мы, как раньше, ходили друг к другу в гости. Только в следующий раз предупреди меня, в какие дни будешь ждать перевертышей с республиканцами, и я просто останусь дома.

– Мне совершенно безразлично, придешь ты ко мне или нет, – сухо сказала Скарлетт, тщеславие которой было уязвлено, и, взяв шляпу, чтобы идти домой, с удовлетворением отметила, как огорчилась Мелани.

В последовавшие после ее первого приема недели Скарлетт трудно было сохранять полное безразличие к общественному мнению. Когда у нее перестали появляться старые друзья, кроме Мелани с Питти и дяди Генри с Эшли, и ей больше не присылали карточек с приглашениями на их скромные приемы, она искренне удивилась и огорчилась. Разве не она первая попыталась «зарыть топор войны», чтобы показать всем, что не держит зла на тех, кто злословил за ее спиной? Конечно же, им известно, что губернатор Баллок нравится ей не больше, чем им, но она вынуждена быть с ним любезной. Вот идиоты! Если бы все хорошо относились к республиканцам, Джорджия давно выпуталась бы из сложного положения, в котором оказалась.

Скарлетт не поняла, что тогда одним махом оборвала ту тонкую ниточку, которая связывала ее с прошлым, со старыми друзьями. Даже авторитет Мелани не помог бы связать эту нить между ними. Мелани, недоумевая, мучаясь, храня верность Скарлетт, и не пыталась ничего исправить. Да и пожелай Скарлетт наладить прежние отношения, вернуть старых друзей, теперь это было невозможно. Город обратил к ней каменное, высеченное из гранита лицо. Ненависть, питаемая к режиму Баллока, распространилась теперь и на Скарлетт. В этой ненависти было мало неистовой страсти, зато в избытке присутствовала холодная непримиримость. Скарлетт связала судьбу с врагом, а потому, невзирая на происхождение и семейные связи, перешла в категорию ренегатов, сторонников негров, предателей, республиканцев и перевертышей.

После непродолжительной хандры Скарлетт почувствовала, что ее напускное безразличие перешло в безразличие истинное. Она никогда не задумывалась над превратностями поведения людей и не умела подолгу унывать, если что-то не получалось. Вскоре ее уже не беспокоило, что говорят о ней Мерривезеры, Миды, Элсинги, Уайтинги, Боннелы и им подобные. К ней заходила Мелани и приводила с собой Эшли, а Эшли для нее был важнее всего на свете. В Атланте найдется немало людей, которые с большой охотой откликнутся на ее приглашение, а с ними гораздо приятнее проводить время, чем с этими узколобыми старыми дурами. Стоит ей только захотеть, как ее дом наполнится гостями, приятными и интересными собеседниками, не то что эти чопорные старухи пуританки, вечно ее осуждающие.

В Атланте эти люди были новичками. Одни были знакомыми Ретта, другие участвовали вместе с ним в тех таинственных операциях, о которых он говорил: «делишки, моя крошка». К третьим относились супружеские пары, с которыми Скарлетт познакомилась, когда жила в отеле, а четвертые принадлежали к окружению губернатора Баллока.

Общество, в котором теперь вращалась Скарлетт, было весьма разномастным. Здесь можно было встретить чету Гелерт, успевших пожить в дюжине других штатов и, очевидно, бежавших оттуда всякий раз, когда раскрывались их махинации; неких Каннингтонов, немало нажившихся на сотрудничестве с Бюро вольных людей в каком-то отдаленном штате за счет неграмотных негров, которых обязаны были материально поддерживать; Дилов, которые продавали обувь на картонной подметке правительству конфедератов, а потому последний год войны вынуждены были провести в Европе; Хандонов, за которыми охотилась полиция многих городов, но которым тем не менее часто перепадали выгодные контракты в нескольких штатах; Караханов, которые начали свой бизнес в игорном доме, а теперь играли по-крупному на деньги штата, сооружая несуществующую железную дорогу; Флэгерти, которые в 1861 году покупали соль по центу за фунт и сколотили целое состояние, когда она дошла до пятидесяти центов в 1863 году, а также Бартов, которые держали самый крупный публичный дом в Северной метрополии во время войны, а последнее время стали вхожи в высшие круги саквояжников.

Такие персонажи окружали теперь Скарлетт, но среди гостей на ее приемах были и люди воспитанные, утонченные, многие хорошего происхождения. Помимо элиты саквояжников, бывали и приехавшие в Атланту с Севера состоятельные люди, которых влекла деловая активность, связанная с бурным строительством и расширением города. Богатые семьи янки отправляли своих сыновей на Юг для освоения новых земель, а офицеры из числа янки, выходя в отставку, поселялись в городе, захваченном ими с таким трудом. Незнакомые люди в незнакомом городе поначалу охотно отзывались на приглашение посетить роскошный дом богатой и гостеприимной миссис Батлер, но вскоре их ряды стали таять. Этим благовоспитанным людям достаточно было короткого знакомства с саквояжниками, чтобы начать сторониться их, как сторонились коренные жители Джорджии. Многие из них становились демократами и в большей степени южанами, чем сами жители Юга.

На балах и торжественных приемах у Скарлетт также можно было встретить и тех, кому в другие дома путь был заказан. Эти люди предпочли бы тихие гостиные «старой гвардии», но «старая гвардия» не желала иметь ничего общего с сельскими учительницами, которые поехали на Юг, горя желанием заняться духовным воспитанием негров, не терпела она и иуд, которые раньше были честными демократами, но после капитуляции переметнулись к республиканцам.

Трудно было сказать, какой класс больше ненавидело исконное гражданское население: непрактичных учителей-янки или иуд, хотя чаша весов, пожалуй, склонялась в сторону последних. От учительствующих дам еще можно было отмахнуться: «Чего вы хотите от янки, любящих черномазых? Конечно, они считают черномазых ровней себе!» Но тем жителям Джорджии, которые перешли к республиканцам из корыстных соображений, оправданий не было и не могло быть.

«Мы пережили голод. И вы тоже могли бы пережить его», – рассуждала «старая гвардия». Многие солдаты из бывших конфедератов, видя панический страх на лицах сослуживцев, обеспокоенных судьбой своих семей, более терпимо относились к бывшим товарищам по оружию, которые встали под другие знамена ради куска хлеба. Но только не женщины «старой гвардии»; они остались непримиримы и несгибаемы, являя собой большую силу позади социального трона. В эти дни «безнадежное дело» стало им еще дороже, чем в момент наивысшего торжества. Теперь его возвели в культ. В нем все было свято: могилы мужчин, павших за него, поля битв, изорванные знамена, скрещенные сабли, висящие в холлах, пожелтевшие письма с фронта, ветераны. Эти женщины не оказывали помощь, не выражали сочувствие и не предоставляли жилище тем, кто совсем недавно был их врагом, поэтому Скарлетт причислили к вражескому лагерю.

Разномастное общество, сплотившееся под давлением острых требований политической ситуации, объединяло одно – деньги. Поскольку у большинства этих людей за всю довоенную жизнь в кармане не водилось больше двадцати пяти долларов, теперь они ударились в мотовство, которого Атланта еще не видывала.

C приходом к власти республиканцев город погрузился в эпоху расточительства и демонстрации своего богатства, маскируя лишь внешними атрибутами утонченности порок и вульгарность. Никогда прежде пропасть между очень богатыми и очень бедными не была такой широкой. Те, кто вознесся наверх, не собирались заботиться об оказавшихся внизу, исключая, конечно, негров. Те просто обязаны были получить все самое лучшее. Лучшие школы и жилье, лучшую одежду и развлечения; кто, как не они, представлял собой политическую силу, поэтому голос каждого негра был на учете. До обнищалых жителей Атланты, которые от голода замертво падали на улицах города, нуворишам-республиканцам не было никакого дела.

Волна этой вульгарности вознесла Скарлетт на самую вершину. В ослепительных нарядах, приобретенных на неиссякающие деньги Ретта, она была необыкновенно хороша. Наступившая эпоха как нельзя лучше устраивала ее – эпоха грубая, крикливая, не в меру броская. Разодетые женщины, дома, ломящиеся от мебели, избытка драгоценностей, множество лошадей, изобилие еды и море виски… Задумываясь в редкие минуты о том образе жизни, который ведет, Скарлетт видела, что ни одна из ее новых знакомых не подходила под понятие «леди», определенное строгими стандартами Эллен. Она и сама нередко нарушала стандарты матери с того далекого дня, когда в гостиной «Тары» приняла решение стать любовницей Ретта, поэтому и в последнее время не терзалась угрызениями совести.

Возможно, происходило это потому, что ее новые друзья пусть не могли считаться леди и джентльменами, но с ними, как и с друзьями Ретта из Нового Орлеана, было безумно интересно. Куда интересней, чем с подавленными, богомольными, зачитывающимися Шекспиром друзьями ее ранних дней в Атланте. Если не считать короткой интерлюдии медового месяца, так интересно ей еще никогда в жизни не было. К тому же за спиной мужа Скарлетт почувствовала себя как за каменной стеной. Теперь о будущем можно было не беспокоиться, и ей хотелось танцевать, играть, прожигать жизнь, объедаться и опиваться, нарядиться в шелка и атлас, нежиться на пуховых кроватях и мягких диванах. И она ни в чем себе не отказывала. Видя, что Ретта это только забавляет, сбросив с себя путы детства, освободившись, наконец, от страха перед нищетой, которые преследовали ее последний год, Скарлетт добилась того, о чем мечтала всю жизнь, – делать все, что ей хочется, и посылать тех, кому это не нравится, к черту.

Она преисполнилась приятным пьянящим чувством, знакомым только тем, кто всегда готов плюнуть в лицо организованному обществу, – картежникам, мошенникам, авантюристам, всем тем, кто преуспел благодаря природному уму. Она говорила и делала именно то, что хотела, и очень скоро ее надменность уже не знала границ.

Она, не колеблясь, проявляла высокомерие к своим новым друзьям республиканцам и саквояжникам и крайне заносчиво держалась с гарнизонными офицерами и их семьями. Из всей пестрой людской массы, хлынувшей в Атланту, военных Скарлетт решительно отказывалась принимать и терпеть. В своем пренебрежительном к ним отношении она превзошла самое себя. Мелани была не единственной, кто помнил, что означает синяя форма. Для Скарлетт эта военная форма с золотыми пуговицами навсегда осталась олицетворением испытанного во время осады страха, панического бегства, грабежей и пожаров, безысходной бедности и изнурительной работы в «Таре». Разбогатев и заручившись поддержкой губернатора и многих видных республиканцев, она могла пренебрежительно относиться к любому военному в синей форме, который попадался ей на глаза, что с удовольствием и делала.

Ретт как-то лениво заметил ей, что большинство гостей-мужчин, которые собираются под их крышей, не так давно тоже носили синюю форму, но Скарлетт с едким сарказмом ответила, что янки не кажутся ей янки, если на них нет формы. На что Ретт, пожав плечами, заметил: «О последовательность – ты бесценный дар!»

Скарлетт, ненавидевшая ярко-синие мундиры, как могла унижала их обладателей, которые терялись в догадках и тем большее удовольствие доставляли ей. Гарнизонные семьи имели полное право удивляться, потому что в большинстве своем это были выдержанные, хорошо воспитанные люди, чувствующие себя одиноко на чужой земле. Им не терпелось поскорее вернуться домой, на Север, ибо они стыдились власти сброда, власти, которую были вынуждены поддерживать. Этих людей можно было уважать, но отнюдь не тех, с кем теперь общалась Скарлетт. Жены офицеров недоумевали, почему великолепная миссис Батлер благоволит рыжей Бриджит Флэгерти, разнузданной и взбалмошной, а их всячески третирует.

Даже те дамы, которых Скарлетт к себе приблизила, натерпелись от нее. Впрочем, они не роптали. Для них она олицетворяла не только богатство и элегантность, но еще и старый режим со всеми его старыми именами, старыми семьями, старыми традициями, к которым им нестерпимо хотелось приобщиться. Старые семьи, в которые они страстно хотели проникнуть, дали бы Скарлетт от ворот поворот, но дамы новой аристократии не догадывались об этом. Им было известно только то, что отец Скарлетт имел много рабов, ее мать происходила из знатного рода, жившего в Саванне, и ее муж, Ретт Батлер, раньше жил в Чарлстоне. Этого им было вполне достаточно. С ее помощью они собирались проложить себе путь в прежнее высшее общество, общество тех, кто их презирал, не наносил ответных визитов и холодно раскланивался в церквях. Можно сказать, что они скорее домогались покровительства Скарлетт, которая для них, выплывших из безвестности, воплощала в себе черты этого общества. Сами насквозь фальшивые, эти леди не могли разглядеть бросавшейся в глаза фальши Скарлетт. Они воспринимали ее такой, какой она им казалась, пуская пыль в глаза, терпеливо сносили ее высокомерие, жеманство, раздражительность, надменность, откровенную грубость и прямоту, с которой та бичевала их недостатки.

Те, кто был никем, а стал всем, совершенно неуверенные в себе, но страстно желающие произвести впечатление утонченных особ, боялись дать волю чувствам или резко возразить в ответ, чтобы их поведение не было воспринято как неподобающее для дам из высшего общества. Во что бы то ни стало они должны казаться великосветскими дамами. Всем своим видом эти женщины хотели продемонстрировать, как они учтивы, скромны и невинны. Общение с ними невольно наталкивало на мысль о высших существах, лишенных плоти, которым чужд сей порочный мир. Кто бы мог разглядеть в рыжей Бриджит Флэгерти с белоснежной кожей и сильным ирландским акцентом воровку, умыкнувшую у родного отца припрятанные деньги, чтобы добраться до Америки и устроиться горничной в нью-йоркском отеле. А глядя на меланхоличную Сильвию Коннингтон (бывшую Красавицу Сейди) и Мейми Барт, никто не заподозрил бы, что первая выросла над салуном отца в квартале низкопробных кабаков и бездомных бродяг, помогая ему обслуживать нахлынувших посетителей, а вторая, как гласила молва, раньше работала в одном из борделей мужа. Но нет, теперь это были утонченные и вполне уверенные в себе особы.

Мужчины при деньгах не так легко приобщались к новому образу жизни или, возможно, не столь терпеливо сносили требования новой знати. Они много, даже слишком много, пили на вечеринках Скарлетт, и обычно после приема кое-кто из них оставался в ее доме, к неудовольствию супруги. Но они пили совсем не так, как мужчины ее детства. Напиваясь, превращались в глупых, безобразных и мерзких животных, и, сколько бы Скарлетт ни ставила плевательниц в самых видных местах, по утрам ковры всегда оказывались загаженными табаком.

Скарлетт и презирала этих гостей, и получала от их общества удовольствие. И поскольку они ей нравились, дом был полон ими. Но всякий раз, когда они начинали раздражать ее, она презрительно посылала их к черту. И гости шли.

Они терпели даже Ретта, что было гораздо труднее, потому что тот видел их насквозь, и все понимали это. Он рубил им правду в глаза даже в своем в доме, и всегда таким образом, что нечем было крыть. Не стыдясь того, как сколотил свое состояние, Ретт всячески демонстрировал, что им тоже не следует стыдиться своих гешефтов, и редко упускал возможность высказаться там, где, по общему мнению, следовало бы помолчать.

Ни с того ни с сего за чашей пунша он мог самым любезным тоном заметить: «Ральф, будь у меня хоть немного здравого смысла, я сделал бы деньги, продавая акции золотых рудников вдовам и сиротам, как ты, а не рисковал бы жизнью, прорываясь сквозь блокаду»; «Билл, я вижу, у тебя новая конная упряжка. Продал еще несколько тысяч облигаций несуществующей железной дороги? Красиво сработано!»; «Поздравляю, Амос, с получением нового контракта от штата. Жаль, что слишком многим пришлось давать на лапу».

Дамы считали, что он отвратительно, невыносимо вульгарен. Мужчины за глаза называли его свиньей и ублюдком. Новая Атланта любила Ретта больше старой, но он не предпринимал никаких попыток ужиться и с теми и с другими. Шел своей дорогой, довольный, презрительный, глухой к мнению окружающих, настолько вежливый, что его вежливость сама по себе уже была оскорблением. Для Скарлетт он до сих пор оставался загадкой, загадкой, над решением которой она уже перестала биться. Она была убеждена, что ему вечно чего-то недоставало или будет недоставать; он либо чего-то очень сильно хотел, но не мог получить, либо никогда ничего не хотел, поэтому ему на все наплевать. Он высмеивал все, что она делала; поощрял ее нелепые выходки и оскорбительное высокомерие, глумился над ее претенциозностью… и платил по счетам.