Глава 50

Даже в самые интимные моменты жизни Ретт никогда не отступал от невозмутимо спокойной манеры держаться. А Скарлетт никогда не покидало ощущение того, что он тайно наблюдает за ней и стоит ей резко повернуть голову, как она увидит удивление в его глазах, тот задумчивый выжидающий взгляд, тот взгляд почти неимоверного терпения, который был ей непонятен.

Порой она совершенно спокойно могла жить с этим человеком, несмотря на его ужасную привычку не позволять никому в его присутствии лгать, притворяться или выражаться напыщенно. Ретт терпеливо выслушивал жену, когда она рассказывала ему, как идут дела в магазине и в салуне, во что обходится питание заключенных, и потом давал дельные советы. Он мог часами танцевать на вечеринках, которые она так любила, и знал несметное количество неприличных анекдотов, которые рассказывал ей, когда редкими вечерами они оставались одни за столом, попивая кофе с коньяком. Скарлетт обнаружила, что он может дать ей все, чего она ни пожелает, ответит на любой ее вопрос, но только если она будет с ним откровенна, в противном случае, как бы она ни старалась, как бы ни намекала, на какие бы женские хитрости ни пускалась, все было напрасно. Он имел неприятную привычку мгновенно уличать ее и потом грубо высмеивать.

Размышляя над вежливым безразличием, с которым он обычно к ней относился, Скарлетт часто удивлялась (не слишком, впрочем, утруждая себя нахождением ответа), почему он взял ее в жены. Мужчины вступают в брак ради любви, создания семейного очага, детей или денег, но она подспудно чувствовала, что Реттом руководило нечто другое. Он определенно не любил ее. Он называл ее роскошный дом архитектурным кошмаром и говорил, что предпочел бы жить в хорошем отеле, чем в нем. В отличие от Чарльза и Фрэнка он ни разу не завел разговор о детях. Как-то раз Скарлетт кокетливо спросила Ретта, почему он женился на ней, и пришла в бешенство, когда он весело ответил: «Я женился на тебе потому, что ты, моя дорогая, – мое любимое домашнее животное».

Нет, Ретт не женился на ней, руководствуясь обычными причинами, по которым мужчины женятся на женщинах. Он женился на ней, потому что хотел ее и добиться этого не мог никаким другим способом. Он так и заявил в тот вечер, когда делал ей предложение. Он хотел ее, точно так же, как раньше хотел Красотку Уотлинг. Вывод, что и говорить, неприятный, даже оскорбительный. Однако они заключили сделку, и Скарлетт со своей стороны была довольна ею, надеясь, что доволен и Ретт, хотя не так уж важно, доволен он или нет.

Однажды, после визита к доктору Миду по поводу несварения желудка, Скарлетт узнала неприятную весть, от которой уже невозможно было отмахнуться. Вечером с горящими ненавистью глазами она влетела в спальную и сообщила мужу, что у нее будет ребенок.

Ретт, в шелковом халате, сидел и сквозь облако дыма молча слушал жену, пристально глядя в ее лицо. Судя по его напряженной позе, он ждал от нее чего-то для него важного. Не замечая этого, полная негодования и отчаяния, Скарлетт продолжала:

– Ты знаешь, что я больше не хочу заводить детей! И никогда их не хотела. Как только у меня налаживается жизнь, приходится рожать. Да не сиди как истукан и не смейся! Тебе ребенок тоже ни к чему. За что мне такое наказание!

Если Ретт и ждал от жены каких-то слов, то определенно не этих. Его лицо помрачнело, а глаза потухли.

– Тогда почему не отдать его мисс Мелли? Ты сама говорила, что она настолько дурно воспитана, что хочет завести еще одного ребенка?

– О, я готова убить тебя! Я не хочу его, говорят тебе! Не хочу!

– Нет? Продолжай, пожалуйста.

– О, есть разные способы. Я уже не та деревенская дура, какой была раньше. Теперь я знаю, что, если женщина не хочет иметь детей, она может их не иметь! Есть способы…

Ретт резко поднялся и, схватив жену за руку, испуганно сказал:

– Скарлетт, ты идиотка! Говори правду! Ты не успела ничего натворить?

– Нет, ничего, но собираюсь. Ты думаешь, мне хочется, чтобы меня снова разнесло? Сейчас моя фигура в полном порядке, я прекрасно провожу время и…

– Откуда у тебя эта идея? Кто тебя надоумил?

– Мейми Барт… она…

– О, мадам из дома терпимости знает толк в таких вещах! Ноги ее чтобы больше здесь не было! Тебе ясно? В конце концов, это мой дом, я в нем хозяин. И требую, чтобы ты перестала с ней общаться.

– Я поступлю так, как мне заблагорассудится. Оставь меня в покое. Тебе-то что?

– Мне все равно, сколько у тебя будет детей – один или двадцать. Просто я не хочу, чтобы ты умерла.

– Умерла? Я?

– Да, умерла. Я не думаю, что Мейми Барт сообщила тебе, каковы у женщины шансы выжить после того, как она решится на это?

– Нет, – неохотно согласилась Скарлетт. – Она лишь сказала, что все устроится лучшим образом.

– Проклятье, я убью ее! – вскричал Ретт, и его лицо помрачнело от гнева. Он посмотрел на заплаканное лицо жены, и его суровые черты немного смягчились. Подхватив Скарлетт, он опустился на стул и крепко прижал ее к груди, словно испугавшись, что она убежит. – Слушай, детка, я не позволю тебе играть своей жизнью. Ты меня слышишь? Боже мой, я не меньше твоего не хочу иметь детей, но я смогу их обеспечить. Я больше не желаю слышать эту твою глупость, и если ты посмеешь… Скарлетт, я видел однажды, как умирала девушка. Она была всего лишь… но все равно была очень хорошим человеком. Ее смерть была ужасной. Я…

– Господи, Ретт! – воскликнула Скарлетт, испуганная тоном его голоса. Таким взволнованным она еще никогда не видела мужа. – Где… кто…

– В Новом Орлеане, давным-давно. Я был молод и впечатлителен. – Он внезапно склонил голову, зарывшись лицом в ее волосы. – У тебя будет ребенок, Скарлетт, даже если мне придется на девять месяцев приковать тебя наручниками к себе.

Она чуть отстранилась и с любопытством посмотрела на мужа. Под ее пристальным взглядом его лицо как по волшебству разгладилось, стало доброжелательным, брови поднялись, и уголки губ обмякли.

– Я так много для тебя значу? – спросила она, опуская глаза.

Ретт взглянул на Скарлетт, как бы стараясь определить, кокетничает с ним жена или нет. Правильно истолковав ее вопрос, он небрежно бросил:

– Ну да. Видишь ли, я ухлопал на тебя слишком много денег, и мне не хотелось бы их потерять.

Мелани вышла из комнаты Скарлетт, усталая от напряжения, но со слезами умиления на лице, радуясь тому, что у Скарлетт родилась дочь. Ретт, едва сдерживая волнение, стоял в холле и курил одну за другой, швыряя недокуренные сигары на красивый ковер.

– Капитан Батлер, теперь вы можете войти, – робко сказала она.

Ретт быстро прошел в комнату, и, прежде чем доктор Мид успел закрыть дверь, Мелани заметила, как он склонился над крохотной голенькой девочкой, лежащей на коленях у Мамми. Мелани опустилась в кресло и смущенно зарделась, невольно подглядев интимную семейную сцену.

«Ах, как это мило! – подумала она. – Но как же переживал бедный капитал Батлер! И не выпил ни одной рюмки за все это время! Как это мило с его стороны! Многие мужья к моменту появления ребенка изрядно напиваются. Сейчас ему не помешал бы стаканчик. Может, предложить ему выпить? Нет, это было бы очень невежливо с моей стороны».

Мелани откинулась в кресле, чувствуя, как ноет спина, не дававшая ей покоя в последние дни. Как повезло Скарлетт, что, пока она рожала, за дверью стоял капитан Батлер! Будь рядом с ней Эшли в тот ужасный день, когда на свет появился Бо, она бы так не мучилась. Если бы только эта крошечная девочка за закрытыми дверями была ее, а не Скарлетт! «Какая я гадкая, – укорила себя Мелани. – Скарлетт была так добра ко мне, а я претендую на ее ребенка. Прости меня, Господи. Честное слово, я не хочу присвоить себе чужого ребенка, просто… просто я очень хотела бы, чтобы он был моим!»

Она подложила подушку под ноющую поясницу и снова подумала о том, как хорошо было бы родить девочку. Но доктор Мид оставался непреклонен на этот счет, и, хотя она с готовностью рискнула бы жизнью ради еще одного ребенка, Эшли и слышать не хотел о нем. Дочка! Как бы Эшли любил ее!

Дочка! Да что же это такое! Мелани от волнения выпрямилась в кресле. «Я же не сказала капитану Батлеру, что у него девочка! А он конечно же ожидал мальчика. Какой ужас!»

Мелани понимала, что для женщины в равной степени желанен и мальчик и девочка, но для мужчины, особенно такого своевольного, как капитан Батлер, появление девочки окажется ударом, упреком его мужественности. Какое счастье, что Бог послал ей мальчика! Будь она женой грозного капитана Батлера, охотнее умерла бы в родах, чем подарила ему первенца-девочку.

В эту минуту двери комнаты распахнулись и, переваливаясь с боку на бок и широко улыбаясь, появилась Мамми, при виде которой Мелани сразу успокоилась и одновременно удивилась, когда старая негритянка принялась описывать встречу капитана Батлера с родной дочерью.

– Только я принялася омывать ребеночка, как явился мистер Батлер. Ну, я стала извиняться перед ним, ну, что у него не мальчик. Но вы, мисс Мелани, слышали б, чего он сказал: «Помолчи-ка, Мамми! Кому нужен парень? С парнями скучно да одна морока. С девочками гораздо веселее. Я одну девчонку не отдам за дюжину мальчишек». Тут он хотел было взять девочку у меня, а она еще совсем голенькая, так я и дала ему по рукам, говорю: «Ведите себя прилично, мистер Батлер! Даст бог, я доживу до тех пор, когда и у вас появится мальчик. Вот же и насмеюсь, когда вы приметесь голосить от радости». Но он так улыбнулся, покачал головой и говорит: «Глупая ты женщина, мальчишки никому не нужны. Разве я не доказательство тому?» Да, мэм, мисс Мелли, он вел себя как настоящий джитмен, – благосклонно заключила Мамми. От внимания Мелани не ускользнуло, что своим поведением Ретт вернул себе доброе имя в ее глазах. – Пожалуй, я была малость несправедлива к мистеру Ретту. Уж больно радостный день для меня сегодня, мисс Мелли. Поди третье потомство девочек принимаю у Робьяров. Счастье-то какое!

– О да, день счастливый, Мамми! Самые счастливые дни – это когда на свет появляются дети!

Только одному существу в доме этот день не казался счастливым. Уэйд Хэмптон, после того как взрослые велели ему не мешаться под ногами и перестали обращать на него внимание, принялся слоняться по столовой. Рано утром Мамми разбудила его, поспешно одела и отправила с Эллой в дом тети Питти завтракать. Мама заболела, сказали ему, и его шумная возня может ей повредить. В доме тети Питти поднялась суматоха: узнав о болезни Скарлетт, она слегла под присмотром кухарки, и завтрак детям на скорую руку приготовил Питер. Шло время, и в душу Уэйда стал закрадываться страх. А что, если его мама умерла? Ведь умирали они у других ребят. Он видел, как от домов отъезжают похоронные дроги, и слышал, как плачут его маленькие друзья. Вдруг и его мама умрет? Уэйд очень любил маму, хотя и очень ее боялся, и при мысли, что ее увезут в черных дрогах, запряженных черными лошадьми с перьями в уздечке, в его маленькой груди защемило, перехватило дыхание.

В полдень, когда Питер возился на кухне, Уэйд незаметно выскользнул на парадное крыльцо и, подгоняемый страхом, со всех ног помчался домой. Сейчас дядя Ретт, тетя Мелли или Мамми скажут ему всю правду. Но дяди Ретта и тети Мелли нигде не было видно, а Мамми с Дилси носились взад и вперед по лестницам с полотенцами и тазами, наполненными горячей водой, не замечая Уэйда, стоящего в коридоре. Сверху, когда открывалась дверь, до него долетали отрывистые слова доктора Мида. Один раз он даже услышал, как простонала мама, и, испугавшись, что она умирает, заплакал и начал икать. Не зная, чем себя занять, Уэйд принялся играть с рыжим котом, который растянулся на подоконнике, но Том, недовольный тем, что на старости лет ему не дают покоя, сердито махнул хвостом и зашипел.

Наконец Мамми в измятом запачканном переднике и сбившейся набок косынке, спускаясь с лестницы, заметила его и нахмурилась. Грозное лицо Мамми, которая всегда была для Уэйда надеждой и опорой, заставило его задрожать.

– Хуже мальчишки в жизни не видывала, – проворчала она. – Не я ли отослала тебя к мисс Питти? Марш туда!

– Мама… она умрет?

– Отродясь не видывала такого шалопута! Умрет! Господи спаси! Нет! Точно от мальчишек одна беда! И почему только Господь посылает нам мальчишек? Ну а теперь убирайся отсюда!

Но Уэйд уходить не собирался и только спрятался за портьеры. Мамми он поверил наполовину. Ее слова о том, что от мальчиков одна морока, очень ему не понравились, ведь он всегда старался хорошо вести себя. Через полчаса по лестнице быстро спустилась Мелли, усталая, но улыбающаяся. Она остановилась как вкопанная, заметив горестное лицо Уэйда в тени драпировки. Обычно тетя Мелли хорошо к нему относилась, не то что мама, которая часто бросала на ходу: «Сейчас мне не до тебя. Я спешу» или «Пойди поиграй, Уэйд. Мне некогда».

Но в это утро тетя Мелли сказала:

– Уэйд, ты несносный мальчишка. Почему ты не остался у тети Питти?

– Моя мама умрет?

– Боже праведный, нет, Уэйд! Какая глупость. – И уже мягче добавила: – Доктор Мид только что принес ей очень маленькую и хорошенькую девочку, с которой ты будешь играть. Будь умницей и сегодня вечером увидишь ее. А теперь пойди и займись чем-нибудь, но только не шуми.

Уэйд снова скрылся в столовой, где было непривычно тихо. Ему казалось, рушится его крошечный и непрочный мир. Неужели в этот солнечный день, когда взрослые ведут себя так странно, до семилетнего мальчика никому нет дела? Он сел на подоконник и принялся грызть лист бегонии, которая росла в ящике, стоявшем на солнце. Он оказался очень горьким, на глазах Уэйда выступили слезы, и он заплакал. Мама, наверное, сейчас умирает, а его все бросили и только бегают взад-вперед из-за какого-то ребенка, к тому же девчонки. Малыши не интересовали Уэйда, и уж тем более девчонки. Он хорошо знал только одну девчонку – Эллу, но она не сделала ничего такого, чтобы заслужить его уважение или хотя бы понравиться ему.

Томительно тянулись минуты, но вот по лестнице спустились доктор Мид с дядей Реттом и, остановившись в коридоре, о чем-то тихо заговорили. Когда дверь за доктором закрылась, дядя Ретт быстро прошел в столовую, налил из графина большой бокал вина и тут заметил Уэйда. Мальчик сжался: сейчас ему снова скажут, что он гадкий и его место у тети Питти, но вместо этого дядя Ретт улыбнулся. Уэйд никогда раньше не видел у него такой счастливой улыбки и, ободренный, спрыгнул с подоконника и подбежал к нему.

– У тебя будет теперь сестренка, – сказал Ретт, крепко обнимая мальчика. – Клянусь Богом, в жизни не видел более красивого ребенка! Послушай, а почему ты плачешь?

– Мама…

– Твоя мама сейчас обедает. Уплетает цыпленка под соусом с рисом и запивает кофе. Потом мы приготовим ей мороженое. И ты тоже получишь, хоть две тарелки. Не хочешь ли взглянуть на сестричку?

Почувствовав облегчение, Уэйд хотел было сказать что-то вежливое про сестру, но ничего не приходило на ум. И что все они носятся с этой девчонкой! На него уже никто не обращает внимания, даже тетя Мелли и дядя Ретт.

– Дядя Ретт, – начал он, – почему люди больше любят девочек, а не мальчиков?

Ретт поставил бокал и, внимательно посмотрев в обращенное к нему лицо маленького мальчика, сразу все понял.

– Нет, я бы так не сказал, – серьезно ответил он, немного подумав для вида. – Просто с девочками труднее, чем с мальчиками, а люди стараются больше заботиться о тех, кто сильнее их беспокоит.

– Мамми только что сказала, что с мальчиками одна морока.

– Мамми была не в духе или пошутила.

– Дядя Ретт, а ты хотел бы иметь маленького мальчика, а не маленькую девочку? – с надеждой в голосе спросил Уэйд.

– Нет, – быстро ответил Ретт и, заметив огорчение на лице Уэйда, поспешно прибавил: – Послушай, зачем мне мальчик, когда у меня уже есть один?

– Есть? – воскликнул Уэйд, открыв от изумления рот. – А где же он?

– Вот здесь, – ответил Ретт, поднимая Уэйда и усаживая к себе на колени. – Ты мой мальчик и сын.

Ощущение счастья и безопасности переполнило юную душу, и Уэйд, чуть не плача, уткнулся головой в живот Ретта.

– Ты ведь хочешь быть моим мальчиком, верно?

– А можно быть мальчиком сразу двух пап? – спросил Уэйд, в котором боролись сразу два чувства: преданность отцу, которого он никогда не видел, и любовь к мужчине, который всегда его понимал.

– Да, – твердо заверил Ретт. – Ты можешь быть маминым мальчиком и мальчиком тети Мелли.

Уэйд уяснил для себя смысл услышанных слов и, улыбнувшись, робко потерся о руку Ретта.

– Ты понимаешь маленьких мальчиков, правда, дядя Ретт?

Жесткие линии прорезали темное лицо Ретта, а губы скривились.

– Да, – с горечью в голосе ответил он, – я понимаю маленьких мальчиков.

На мгновение Уэйдом снова овладел страх, страх и внезапная ревность. Дядя Ретт думает не о нем, а о ком-то еще.

– Но у тебя нет других маленьких мальчиков, верно?

Ретт поставил его на пол и сказал:

– Давай выпьем с тобой, Уэйд, за твою новую сестренку, и это будет твой первый бокал.

– Значит, у тебя нет никакого другого, – повторил Уэйд. Тут он увидел, что Ретт потянулся к графину с красным вином, и возбуждение от приобщения к взрослой церемонии рассеяло его внимание. – О, я не могу, дядя Ретт! Я обещал тете Мелли, что не буду пить, пока не кончу университет, и за это она подарит мне часы.

– А я подарю к ним цепочку, которую сейчас ношу, если хочешь, – улыбнулся Ретт. – Тетя Мелли совершенно права. Но она говорила о крепких напитках, не о вине. Ты, сынок, должен научиться пить как джентльмен, и сейчас самое время взяться за обучение.

Он осторожно разбавил вино водой из второго графина, так что оно приобрело бледно-розовый цвет, и протянул бокал Уэйду. В этот момент в столовую вошла Мамми. Теперь на ней было черное воскресное платье и чистый крахмальный передник с косынкой. Она шла, шурша шелковыми юбками. Тревожное выражение на ее лице сменилось широкой беззубой улыбкой.

– Поздравляю вас, мистер Ретт! – пропела она.

Рука Уэйда с бокалом застыла у самых губ. Он знал, что Мамми недолюбливала отчима. Он также слышал, что она всегда обращалась к нему не иначе как «капитан Батлер» и держалась с ним сухо. А тут сияет и так смотрит на него да еще называет «мистером Реттом»! Мир прямо перевернулся вверх дном!

– Я, пожалуй, вместо красного налью вам рома, – сказал Ретт, доставая из переносного бара пузатую бутылку. – Девочка на загляденье, правильно я говорю, Мамми?

– Правда, загляденье, – ответила она и, причмокнув, взяла у Ретта рюмку.

– А вы принимали кого-то, кто был бы краше?

– Ну, мисс Скарлетт родилась красивенькой, но не такой.

– Выпейте еще, Мамми. Да, кстати, – строгим голосом продолжал Ретт, озорно сверкнув глазами, – что за шуршанье я слышу?

– Господи, мистер Ретт, да это ж только моя красная юбка из шелка! – хихикнула Мамми и заколыхалась всем грузным телом.

– Всего лишь ваша юбка? Я вам не верю. Такой шум, будто шелестят высохшие листья на дереве. Дайте-ка мне взглянуть. Приподнимите ваше платье.

– Мистер Ретт, ну вы и озорник! Батюшки, что делается!

Нянюшка взвизгнула, отступила на шаг и осторожно, на несколько дюймов, приподняла подол платья, явив взору Ретта оборки нижней юбки из красной тафты.

– Долго же вы собирались ее надеть, – проворчал Ретт, улыбаясь одними глазами.

– Да уж, сэр.

Дальше Ретт сказал такое, что Уэйд, сколько потом ни думал, так ничего и не понял.

– С мулами в конской упряже покончено?

– Мистер Ретт, мисс Скарлетт негоже было говорить вам про это. Но вы ведь не сердитесь на старую негритянку?

– Нет, не сержусь, просто хотел выяснить. Давайте выпьем еще, Мамми. Да забирайте себе всю бутылку. И ты, Уэйд, выпей! Предложи тост.

– За сестренку! – закричал Уэйд и залпом осушил рюмку. Поперхнувшись, он закашлялся и вновь стал икать, а Ретт с Мамми, смеясь, принялись похлопывать его по спине.

Своим поведением после рождения дочери Ретт поверг всех в изумление, развеяв многие укоренившиеся о нем представления, от которых ни город, ни Скарлетт никак не хотели отказываться. Кто мог бы представить, что он, как никто другой, будет так бесстыдно, так открыто гордиться своим отцовством? Особенно в свете тех обстоятельств, что его первенцем оказалась девочка, а не мальчик.

Шло время, а новизна отцовства не стиралась, вызывая тайную зависть у женщин, мужья которых воспринимали появление потомства делом само собой разумеющимся и вспоминали о детях только тогда, когда их нужно было крестить. Ретт оказался не таков. Он останавливал людей на улице и принимался пересказывать им в подробностях, как удивительно быстро растет его девочка, не прибегая даже к ханжескому, но вежливому вступлению вроде «Я понимаю, что все родители считают своего ребенка самым умным и красивым, но…». В его глазах дочь была самая замечательная, и другие дети в подметки ей не годятся, а что там думают люди, ему начхать. Когда новая нянька дала девочке пососать кусочек жирной свинины, от которого у той разболелся животик, реакция Ретта вызывала у видавших виды отцов и матерей гомерический хохот. Он тут же вызвал доктора Мида и еще двух других докторов, и его едва удержали, когда он хотел отхлестать кнутом несчастную няньку. Ее, конечно, немедленно выгнали, а за ней многих других нянек, – ни одна, как правило, больше недели не задерживалась, ни одна из них не удовлетворяла высоким требованиям, установленным новоиспеченным отцом.

Мамми также с неудовольствием следила за появлением и изгнанием нянь, ревнуя к появлению в доме любой негритянки и не понимая, почему она не может, помимо Уэйда и Эллы, ухаживать и за малышкой. Но годы брали свое, и Мамми, с ее ревматизмом, уже не могла передвигаться резво, как прежде. А у Ретта не хватило мужества сказать, по какой причине он берет ей помощниц. Вместо этого он отделался фразой, будто человеку в его положении не подобает иметь одну няню – мол, важен престиж. Он наймет еще двух женщин, которые станут выполнять тяжелую работу, а она будет старшей над ними. Это Мамми вполне устраивало. Количество слуг не только укрепляло авторитет Ретта, но и ее собственное положение. Однако Мамми заявила, что не потерпит в детской никаких вольных негров со стороны. Таким образом, Ретту пришлось посылать в «Тару» за Присси. Ее недостатки были ему известны, но как-никак она всю жизнь прослужила в семье О’Хара. А дядя Питер предложил взять в дом свою внучатую племянницу Лу, которая прислуживала у одной из двоюродных сестер мисс Питти по фамилии Бэрр.

Лежа в постели и постепенно приходя в себя, Скарлетт отметила повышенное внимание мужа к ребенку. Ее несколько коробило и смущало, когда он с гордостью рассказывал гостям о дочке. Очень хорошо, если мужчина любит своего ребенка, но, по мнению Скарлетт, выказывать свою любовь – это не по-мужски. Ее следует выражать как-то беспечно и небрежно, как свойственно всем мужчинам.

– Ты выглядишь смешно, – однажды заметила она с раздражением, – и я тебя не понимаю.

– Не понимаешь? И не поймешь. Все очень просто. Дочь – первый человек, который целиком и полностью принадлежит мне.

– Она и моя тоже!

– Нет, у тебя уже есть двое. Она – моя.

– Вот те на! – удивилась Скарлетт. – Ребенка родила я, верно? Потом, милый, и я принадлежу тебе.

Ретт поверх маленькой черноволосой головки ребенка посмотрел на жену и странно улыбнулся:

– Ты так думаешь, дорогая?

Только появление Мелани позволило погасить очередную ссору, которые часто вспыхивали между супругами последнее время. Скарлетт проглотила обиду, следя за тем, как Мелани берет девочку на руки. Было решено назвать ее Южини Виктория, но в тот же вечер Мелани, сама того не желая, подсказала имя девочки, которое укоренилось за ней, точно так, как Питтипэт стерло из памяти людей настоящее имя – Сара Джейн.

Ретт, склонившись над дочкой, произнес:

– Глаза у нее будут цвета зеленого гороха.

– Ну что вы! – возмутилась Мелани, забыв о том, что у Скарлетт они почти такого же оттенка. – Они будут голубыми, как у мистера О’Хара, такие же голубые, как… как наш красивый голубой флаг «Бонни блю».

– Бонни Блю Батлер, – засмеялся Ретт, забирая у нее ребенка и вглядываясь в маленькие глазки. Вот так появилась девочка с прекрасным именем, и спустя много лет даже родители не могли вспомнить, как нарекли ее в честь двух королев.