Глава 57

Месяц спустя Ретт посадил худую и бледную Скарлетт в поезд, направляющийся в Джонсборо. Уэйд и Элла, которым предстояло совершить поездку с матерью, испуганно молчали, глядя на ее неподвижное побелевшее лицо, и жались к Присси. Даже своим незрелым умом они улавливали холодную и пугающую атмосферу равнодушия между матерью и отчимом.

Ослабевшая Скарлетт решила вернуться в родную «Тару», чувствуя, что, пробыв в Атланте еще один день, сойдет с ума от вихря беспорядочных мыслей в голове. Измотанная душевно и физически, самой себе она казалась ребенком, очутившимся в краю кошмаров, из которого не знает, как выбраться.

Как и несколько лет назад, спасаясь от наступавших оккупантов, Скарлетт бежала из Атланты, призвав на помощь испытанное оборонительное оружие против враждебного мира: «Сейчас не стоит об этом думать. Я не вынесу это, если стану думать. Я подумаю об этом завтра в «Таре». Утро вечера мудренее». Ей казалось, что, достаточно вернуться к зеленеющим хлопковым полям тихой и милой «Тары», все ее несчастья отступят, и тогда она сможет собраться с мыслями и решить, как жить дальше.

Когда поезд скрылся за горизонтом, задумчивое лицо Ретта ожесточилось. Он вздохнул, отпустил карету и, сев на лошадь, поскакал по Плющевой улице к дому Мелани.

Утро выдалось теплое, и Мелани сидела на увитом виноградной лозой крыльце с корзинкой, полной дырявых носков. Смущение и испуг охватили ее, когда она увидела, как Ретт перебросил поводья через руку отлитого из чугуна негритенка, стоявшего у дороги. Они не встречались наедине с того ужасного дня, когда Скарлетт еле выходили и он был в таком состоянии… ну, в общем, совершенно пьяный. Ей было противно даже вспоминать об этом. Пока Скарлетт поправлялась, они сталкивались мимоходом, и в эти редкие моменты Мелани старательно отводила глаза. Ретт всегда оставался исключительно вежлив с ней, ни словом, ни взглядом не дав ей понять, какое тяжелое объяснение произошло между ними. Эшли как-то заметил, что мужчины часто не помнят, что говорили за кружкой вина, и Мелани всей душой надеялась, что память у капитана Батлера окажется короткой. Ей было бы легче умереть, чем узнать, что Ретт помнит все свои излияния чувств. От робости и волнения Мелани покраснела, глядя на приближающегося Ретта. Но, может быть, он пришел лишь затем, чтобы узнать, не мог бы Бо провести день с Бонни? Разумеется, было бы дурным вкусом с его стороны приходить и благодарить ее за то, что она сделала в тот день!

Мелани поднялась навстречу гостю, с удивлением отметив про себя, что его походка, как всегда, необыкновенно легка для такого крупного мужчины.

– Скарлетт уехала?

– Да. «Тара» пойдет ей на пользу, – ответил он улыбаясь. – Время от времени мне приходит в голову мысль, что она – Антей, который черпает силы, касаясь ногами матери-земли. Скарлетт нельзя надолго отлучаться от ее красной пашни, без которой она жить не может. Вид зеленеющих хлопковых полей принесет ей гораздо больше пользы, чем все снадобья доктора Мида.

– Вы не присядете? – несколько нервно предложила Мелани.

Перед ней стоял очень большой мужчина, а слишком большие существа мужского пола всегда ее тревожили. От них веяло силой и энергией, и рядом с ними самой себе она казалась крошечной и слабой. Его загорелое лицо, широкие плечи, натягивающие белый льняной пиджак, пугали ее. Ей уже не верилось, что этот человек, обладающий исключительной физической силой и безмерным высокомерием, стоял перед ней на коленях, а она гладила его склоненную черноволосую голову.

«О боже!» – взволнованно подумала Мелани и снова покраснела.

– Мисс Мелли, – мягко продолжал Ретт, – мое присутствие вас обременяет? Вы хотите, чтобы я ушел? Пожалуйста, будьте откровенны.

«О! – вздохнула Мелани. – Он все помнит! И понимает, как я расстроена!»

Она умоляюще посмотрела на него, и внезапно ее смущение и растерянность пропали. Его глаза смотрели на нее совершенно спокойно; они были добрыми и проницательными, и Мелани с удивлением подумала, как глупо с ее стороны было волноваться. На его лице читалась усталость и, как ни странно, грусть. Как только она могла подумать, что сейчас он примется ворошить старое, которое они оба предпочти бы забыть?

«Несчастный, он все еще переживает из-за Скарлетт», – подумала она и с вымученной улыбкой предложила:

– Да садитесь же, капитан Батлер.

Он тяжело сел и, видя, что Мелани снова взялась за штопку, криво улыбнулся и спросил:

– Мисс Мелли, я пришел просить вас об очень большом для меня одолжении. Помочь мне в одном обмане, который вам определенно не понравится.

– В… обмане?

– Да. Фактически я пришел к вам с деловым предложением.

– Ну что вы! С этим лучше обратиться к мистеру Уилксу. В деловых предложениях я ничего не смыслю. Я не такая сообразительная, как Скарлетт.

– Боюсь, сообразительность Скарлетт скорее вредит ей, – сказал Ретт. – Вот о ней я и хотел бы поговорить с вами. Вы знаете, как… что ей пришлось вынести. Вернувшись из «Тары», она снова примется мотаться, как ломовая лошадь, между магазином и лесопилками. Чтобы они обе сгорели! Я боюсь, как бы она не надорвалась, мисс Мелли.

– Да, она работает слишком много. Вы должны оберегать ее и заботиться о ней.

– Вы же знаете, как она упряма, – рассмеялся Ретт. – Я никогда даже не пытался образумить ее. Это капризный ребенок. Она не примет мою помощь… ни от кого ее не примет. Я уже пытался убедить ее продать свою долю в лесопилках, но она ни в какую. А теперь, мисс Мелли, я перехожу к сути дела. Я знаю, что Скарлетт продаст свою долю в лесопилках только мистеру Уилксу, и я хочу, чтобы мистер Уилкс приобрел ее.

– Господи! Это было бы прекрасно, но… – Мелани прикусила губу. Она не могла говорить о деньгах с посторонним человеком. Почему-то, несмотря на то что Эшли днями пропадал на работе, им постоянно их не хватало. Мелани очень тревожилась, что у них почти ничего не отложено на черный день, и не понимала, куда деньги деваются. Эшли давал ей достаточно, чтобы содержать дом, но ничего лишнего они не могли себе позволить. Конечно, много уходило на гонорары докторам, книги и мебель, которые он заказывал в Нью-Йорке. Им приходилось кормить и одевать бродяг, которые спали у них в подвале. И потом Эшли никогда не мог отказать тем, кто служил в армии конфедератов, если у него просили в долг. А еще…

– Мисс Мелли, я хочу одолжить вам денег, – сказал Ретт.

– Это очень любезно с вашей стороны, но мы никогда не сможем рассчитаться с вами.

– А я и не хочу, чтобы вы со мной рассчитывались. Не сердитесь на меня, мисс Мелли! Пожалуйста, выслушайте. Мы окажемся квиты, если я буду знать, что Скарлетт не загоняет себя, каждый день наезжая по многу миль. Одного магазина ей вполне хватило бы для полного счастья… Вы так не считаете?

– Да… считаю, – неуверенно ответила Мелани.

– Вы же хотите, чтобы у вашего мальчика появился пони, верно? А также хотите, чтобы он поступил в университет, окончил Гарвард и увидел Европу?

– О, конечно! – воскликнула Мелани, и ее лицо оживилось, как оно оживлялось всегда, когда речь заходила о ее сыне. – Я хочу, чтобы у него было все, но… видите ли, в наше время так много бедных людей, что…

– Мистер Уилкс мог бы заработать кучу денег на лесопилках, – продолжал Ретт. – И я хотел бы, чтобы Бо воспользовался всеми своими преимуществами, он это заслужил.

– Вы, капитан Батлер, настоящий змей-искуситель! – рассмеялась Мелани. – Умеете играть на чувствах матери. Но я читаю вас как раскрытую книгу.

– Надеюсь, что нет, – сказал Ретт, и на этот раз его глаза блеснули. – Итак, вы позволите мне одолжить вам деньги?

– Ну а в чем заключается обман?

– Мы должны будем выступить в роли заговорщиков, которые хотят обмануть как Скарлетт, так и мистера Уилкса.

– О нет, я не могу!

– Если Скарлетт проведает, что я действую у нее за спиной, даже ради ее же блага… вам ее темперамент известен. Боюсь, что и мистер Уилкс откажется от любого займа, предложенного мною. Следовательно, ни один из них не должен знать, откуда поступили деньги.

– Но я уверена, мистер Уилкс не откажется, когда узнает, в чем, собственно, дело. Он очень тепло относится к Скарлетт.

– Да, я уверен, что это так, – спокойно произнес Ретт. – Но все равно он откажется от них. Вы сами знаете, какие они, Уилксы, гордые.

– Крайне жаль! – огорчилась Мелани. – Я хотела… нет, правда, капитан Батлер, я не смогла бы обмануть мужа.

– Даже ради того, чтобы помочь Скарлетт? – обиженно спросил Ретт. – А ведь она очень тепло к вам относится.

Со слезами на глазах Мелани ответила:

– Вы знаете, что для нее я готова на все. Я в вечном… вечном долгу перед ней. Кому, как не вам, знать это.

– Да, – сухо согласился он. – Я знаю, что Скарлетт сделала для вас. А не могли бы вы сказать мистеру Уикесу, что деньги завещаны вам кем-то из родственников?

– О, капитан Батлер, ни у кого из моих родственников нет ни гроша за душой!

– Ну а если я перешлю деньги мистеру Уилксу по почте анонимно, вы проследите за тем, чтобы они пошли на оплату лесопилок, а не… разошлись бы среди сильно нуждающихся бывших конфедератов?

Ретту показалось, что его слова обидели Мелани, как будто в них сквозил упрек в адрес Эшли, но он так понимающе и сочувственно улыбнулся, что Мелани не могла не улыбнуться ему в ответ.

– Конечно, прослежу.

– Значит, решено? Сей секрет останется между нами?

– Но у меня нет секретов от мужа!

– Нисколько не сомневаюсь в этом, мисс Мелли.

Глядя на Ретта, она убеждалась, что всегда правильно судила о нем и что многие люди относительно его ошибаются. По их отзывам, это жестокий, презрительный, плохо воспитанный и даже нечестный человек. Хотя теперь многие порядочные граждане Атланты признаются, что ошибались на его счет. Но не она! Мелани с самого начала поняла, какой он замечательный. С ней он всегда был исключительно обходителен, внимателен и чуток. И потом, как он любит Скарлетт! Как хорошо он это придумал – избавить жену от непосильного бремени!

Помимо своей воли Мелани воскликнула:

– Как повезло Скарлетт с таким милым мужем!

– Вы так думаете? А мне кажется, она не согласилась бы, если бы слышала вас. Кроме того, я хочу быть милым к вам тоже, мисс Мелли. Вам я собираюсь дать больше, чем Скарлетт.

– Мне? – удивилась она. – О, это ради Бо…

Ретт взял шляпу и поднялся. Несколько секунд он смотрел на простое в форме сердца лицо с предвещающим раннее вдовство мыском волос на лбу, над серьезными темными глазами. Какое необыкновенное лицо, лицо человека, мало приспособленного для жизненных битв.

– Нет, не ради Бо. Я постараюсь дать вам нечто больше, чем Бо, если вы в состоянии представить это.

– Нет, я не в состоянии, – недоумевая, сказала Мелани. – Для меня в мире нет ничего более ценного, чем Бо, кроме Эша… кроме мистера Уилкса.

Ретт молча смотрел на Мелани, и по его непроницаемому лицу нельзя было понять, о чем он думает.

– Спасибо вам, капитан Батлер, за заботу, но, честное слово, я вполне счастлива. У меня есть все, о чем только может мечтать женщина.

– Вот и отлично, – внезапно помрачнев, произнес Ретт. – Я хочу сделать так, чтобы все это осталось при вас.

Когда Скарлетт вернулась из «Тары», на ее лице уже не было нездоровой бледности, щеки округлились и порозовели, а зеленые глаза снова искрились; впервые за много недель она громко и недовольно рассмеялась, увидев на вокзале встречающих ее Ретта и Бонни. Шляпу Ретта украшали два индюшачьих пера, торчащие в разные стороны, а на Бонни было порванное выходное платье, щечки украшали две синих полосы, а в кудряшках красовалось длинное перо павлина. Очевидно, игра в индейцев была у них в самом разгаре, когда пришел поезд, и по озадаченному лицу мужа и плохо скрываемому негодованию Мамми Скарлетт поняла, что дочь наотрез отказалась переодеваться к приезду матери.

Поцеловав ребенка со словами «Что за оборванка!», Скарлетт подставила щеку для поцелуя мужу. Если бы не толпившийся на перроне народ, она ни за что не позволила бы себе подобного проявления нежности. Стыдясь за внешний вид девочки, она при этом не могла не заметить, что взгляды людей устремлены на отца с дочкой и что смотрят они на них доброжелательно, нисколько не осуждая. Всем было известно, что младшая дочь Скарлетт вертит отцом как хочет, и Атланта, путь и изумленная, ничего против этого не имела. Столь сильная любовь Ретта к дочке переменила общественное мнение, прежде негативное отношение к нему общества.

По дороге домой Скарлетт, не останавливаясь, рассказывала, что интересного произошло в «Таре» за последнее время. От жаркой сухой погоды хлопок стремительно пошел в рост, но Уилл считает, что цены на него этой осенью окажутся низкими. У Сьюлен должен скоро появиться второй ребенок (Скарлетт сказала это так, чтобы дети ничего не поняли). Элла ни с того ни с сего взяла и укусила старшую девочку Сьюлен. Впрочем, добавила Скарлетт, так маленькой Сюзи и надо, – вылитая мать. Но Сьюлен очень рассердилась, и матери всласть поругались, как в прежние времена. Уэйд своими руками убил ужа. Ранда с Камиллой Тарлтон преподают в школе, ну разве это не смешно? Прежде никто из Тарлтонов не мог даже слово «погода» правильно написать! Бетси Тарлтон вышла за толстого однорукого парня из Лавджоя, и теперь они с Хетти и Джимом Тарлтонами выращивают отличный хлопок в Фэйерхилле. Миссис Тарлтон обзавелась хорошей кобылой и жеребцом и теперь совершенно счастлива, словно ее озолотили. В старом доме Калвертов поселились негры! Их там несметное количество, и дом теперь принадлежит им! Они купили его на торгах. Усадьба, конечно, в таком запустении, что на нее даже страшно смотреть. Никто не знает, где Кэтлин и ее непутевый муж. Алекс собирается жениться на вдове своего брата! И это после того, как они столько лет прожили в одном доме! Ходят слухи, что это брак по расчету. Люди уже давно сплетничают по поводу того, что они, после смерти старой хозяйки и молодой хозяйки, остались в доме одни. Их брак чуть было не разбил сердце Димити Манро. Ну и поделом ей! Будь она посмелее, давно бы отхватила себе мужа и не мучалась в ожидании, когда Алекс раздобудет деньги, чтобы жениться на ней.

Скарлетт весело болтала, предпочитая не касаться того, о чем ей было тяжело думать. С Уиллом она объехала почти все плантации графства, с горечью обозревая обширные некогда плодородные и зеленеющие земли, которые мало-помалу уступали место мрачным зарослям ракитника, дубовым рощам и карликовым соснам, наступавшим со всех сторон на безмолвные руины и заброшенные хлопковые поля. В «Таре» теперь возделывают всего лишь акр земли, а раньше под плугом их было сто, не меньше. Она словно побывала в загробных пределах.

«Этот край возродится лет через пятьдесят, а то и вовсе не возродится, – сказал Уилл. – «Тара» – лучшая ферма в округе, благодаря вам и мне, Скарлетт, но это только ферма, ферма с двумя мулами, но не плантация. Следом идут Фонтейны, а за ними – Тарлтоны. Доходы у них небольшие, но они стараются, не жалея себя. Ну а большая часть людей… большая часть ферм…»

Нет, Скарлетт не хотелось вспоминать разоренную «Тару» и окрестные поместья. После бурлящей процветающей Атланты вспоминать о ней было еще горше.

– А что у вас слышно? – спросила она, когда они, наконец, оказались дома и уселись на парадном крыльце.

Скарлетт не закрывала рта, пока они не доехали до Персиковой улицы, так как боялась, что возникнет гнетущее молчание. С того самого дня, когда она упала с лестницы, супруги Батлер не разговаривали, оставаясь вдвоем, и теперь очутиться с Реттом с глазу на глаз у нее не было ни малейшего желания. Она не знала, как Ретт к ней отнесется. Когда она, страдая, лежала в постели, он был само воплощение доброты, но это была доброта безразличного и незнакомого ей человека. Он старался предугадать все ее желания, следил за тем, чтобы дети не беспокоили больную мать, сам отправлялся в магазин и на лесопилки. И ни разу она не услышала от него: «Прости». Ну что ж, возможно, он и не считает себя виновным. Возможно, по-прежнему полагает, что ребенок, которому не суждено было появиться не свет, не его. Как узнать, о чем думает этот человек, прикрываясь маской изысканной вежливости? Похоже, он настроен вести себя вежливо, чего за время их супружеской жизни за ним никогда не водилось, и выражал желание жить дальше так, словно ничего неприятного между ними никогда не было… словно, безрадостно подумала Скарлетт, между ними вообще ничего не было. Ну что же, если он так хочет, она сумеет ему подыграть.

– Так что у вас слышно? – повторила она. – Ты обшил новой дранкой магазин? А мулов обменял? Господи, Ретт, да вынь ты, наконец, из шляпы эти перья. В ней ты похож на клоуна. Забудешь и станешь разъезжать в ней по городу.

– Нет, не надо, – встала на защиту отца Бонни, забирая у него шляпу.

– У нас все идет очень хорошо, – ответил Ретт. – Мы с Бонни прекрасно проводили время, и боюсь, со дня твоего отъезда ей не расчесывали волосы. Не соси перья, милая, они грязные. Да, дранка у нас новая, и мулов я выгодно обменял. А так, по правде говоря, никаких новостей. Скука и однообразие… – Немного помолчав, он как бы невзначай добавил: – Вчера вечером здесь побывал достопочтенный Эшли. Он пришел справиться, не продашь ли ты ему свою лесопилку и свою долю в его заведении.

Скарлетт, которая тихо покачивалась в кресле, обмахиваясь веером из перьев индюшки, замерла.

– Продать? Черт возьми, откуда у Эшли деньги? Сам знаешь, они беднее монастырской мыши. Мелани мигом тратит все, что он зарабатывает.

– Я всегда считал ее женщиной бережливой, – пожав плечами, ответил Ретт, – но, видимо, мне, в отличие от тебя, известны не все интимные подробности из жизни семейства Уилкс.

Пущенная шпилька была в духе Ретта, и Скарлетт разозлилась.

– Пойди поиграй, милая, – сказала она дочери. – Мама хочет поговорить с папой.

– Нет, – решительно заявила Бонни, залезая к отцу на колени.

Скарлетт сердито посмотрела на ребенка, но дочь ответила ей недовольным взглядом точно так, как это делал Джералд О’Хара, и Скарлетт едва удержалась от смеха.

– Разреши ей остаться, – спокойно попросил Ретт. – Что касается происхождения его денег, мне кажется, их ему прислал тот парень, которого он спас от оспы, когда они сидели на Скалистом острове. Моя вера в людей возрождается, когда я узнаю, что на свете все еще существует благодарность.

– Кто он? Мы его знаем?

– Письмо пришло из Вашингтона и не было подписано. Эшли терялся в догадках, кто бы это мог быть. Ведь Эшли бескорыстен; он стольким помогал везде и всюду, что всех мог и не упомнить.

Если бы Скарлетт не была поражена свалившейся на Эшли удачей, она обязательно подняла бы брошенную перчатку, хотя, находясь в «Таре», решила, что больше не будет вступать в перепалку с Реттом из-за Эшли. Сейчас в первую очередь надо определиться, как вести себя с тем и другим, и самое главное – ни во что не впутываться.

– Он хочет купить мои лесопилки?

– Да. Разумеется, я сказал ему, что они не продаются.

– Я сама хотела бы вести свои дела.

– Но я был уверен, что ты ни за что не расстанешься с ними. Я сказал ему, что мы оба знаем, как ты любишь вникать во все мелочи, а если лишишься своих лесопилок, кто же тогда будет указывать ему, что делать?

– Ты посмел так обо мне отозваться?

– А что? Разве я не прав? Я уверен, что он целиком оказался на моей стороне, но, конечно, будучи джентльменом, открыто не мог сказать этого.

– Вранье! Я продам их ему! – рассердилась Скарлетт.

До последней минуты она не собиралась расставаться с плодами своих трудов. У нее было несколько причин не продавать их, и уж менее всего она решилась бы на это из-за денег. В последние несколько лет она могла бы с большой выгодой продать их, но отвергла все предложения. Ее лесопилки служили весомым доказательством того, чего она сумела достичь без посторонней помощи и почти без надежды на успех; и Скарлетт по праву гордилась ими и собой. Нежелание продавать лесопилки главным образом объяснялось тем, что они служили единственной дорожкой, которую она могла бы проторить к сердцу Эшли. Потеряв над нами контроль, она сможет лишь изредка видеться с Эшли, да и то на людях. А ей еще многое надо сказать ему. Невозможно больше гадать, как он теперь относится к ней… мучиться сознанием того, что его любовь умерла, покрытая позором, в тот злосчастный день его рождения. Лесопилка предоставляла массу предлогов для откровенного разговора, и никто не заподозрил бы, что она домогается встреч с Эшли. Со временем она сумела бы снова завоевать его сердце, но, лишившись лесопилок…

Нет, она не хотела их продавать, но, поняв, что Ретт выставил ее перед Эшли в истинном и неприглядном свете, Скарлетт быстро сообразила, что ей надо делать. Эшли получит эти лесопилки, и они обойдутся ему так дешево, что он не сможет не оценить ее щедрость.

– Я продам их! – яростно воскликнула она. – Ну, что ты на это скажешь?

В глазах Ретта, наклонившегося, чтобы завязать шнурок Бонни, мелькнула искра торжества.

– Я думаю, ты будешь жалеть, – сказал он.

Скарлетт уже и впрямь жалела о вырвавшихся словах.

Выскажи она их кому-нибудь другому, без зазрения совести взяла бы обратно. И кто ее дернул за язык? Она хмуро посмотрела на мужа и увидела, что он наблюдает за ней. Как хорошо ей был знаком этот взгляд, взгляд кошки, притаившейся у мышиной норки. Глядя на ее рассерженное лицо, Ретт от души рассмеялся, а у Скарлетт мелькнуло подозрение, что ее облапошили.

– Ты здесь не замешан? – резко спросила она.

– Я? – Брови Ретта удивленно поползли вверх. – Я полагал, ты хорошо меня изучила. Не в моем характере творить добро везде и всюду без особой на то надобности.

В тот же вечер обе лесопилки целиком и полностью перешли к Эшли. Скарлетт на этом ничего не потеряла, потому что Эшли отказался от предложенной очень низкой цены и приобрел их за самую высокую сумму из тех, что ей раньше называли. После того как она подписала документы, безвозвратно лишившись лесопилок, и Мелани поднесла небольшие бокалы вина Эшли и Ретту, чтобы обмыть сделку, Скарлетт почувствовала себя так, как будто продала одного из своих детей.

Лесопилки были ее детищем, ее гордостью, результатом цепкости ее рук. Она начала с маленького лесопильного заводика в те черные дни, когда Атланта только стала подниматься из руин и нужда схватила ее за горло. Она отчаянно боролась, пускалась во все тяжкие и лелеяла их в то мрачное время, когда янки грозили конфискацией, когда невозможно было достать деньги и когда многие деловые люди разорялись. И вот теперь, когда Атланта залечила свои шрамы, повсюду вырастают новые дома, каждый день в город прибывают толпы народа, она располагала двумя большими лесопилками, двумя лесными складами, дюжиной мулов и арестантами, которые ей почти ничего не стоили. Прощание с ними было равносильно отказу от прожитых лет, горьких, тяжелых лет, но тех, о которых потом вспоминаешь с ностальгическим удовлетворением.

Она создала свое дело и теперь продала его, предчувствуя, что кормчий из Эшли окажется никудышный и корабль, который она так успешно вела долгие годы, пойдет ко дну. Эшли доверяет всем и даже не может отличить кругляк от доски. И она уже ничем не сможет ему помочь – а все потому, что Ретт сказал ему, что она любит командовать.

«Проклятый Ретт!» – подумала она, все больше и больше убеждаясь, что за всем этим стоит он. Но каким образом ему удалось это устроить и для чего? Прислушавшись к разговору мужчин, она вдруг услышала, как Ретт спросил Эшли:

– Надо думать, вы откажетесь от заключенных?

Отказаться от заключенных? С какой это стати отказываться от них? Ретт прекрасно знал, что своей огромной прибылью лесопилки обязаны дешевому труду каторжников. И почему он с такой уверенностью говорит о том, как поступит Эшли? Что ему известно о нем?

– Да, и немедленно, – ответил Эшли, стараясь не смотреть в изумленные глаза Скарлетт.

– Ты в своем уме?! – воскликнула она. – Аренда съест все деньги, да и потом… а кто будет работать?

– Я найму вольных негров.

– Вольных негров! Чепуха! Сам знаешь, сколько им придется платить. Каждую минуту тебя будут дергать янки, проверяя, кормишь ли ты их три раза в день курятиной и спят ли они у тебя под одеялами на гагачьем пуху. А если ты дашь пару затрещин черному лентяю, янки примутся орать во все горло и ты окончишь свои дни в тюрьме. Только на каторжниках…

Мелани смотрела на свои сплетенные руки. Эшли выглядел грустным, но непреклонным. Помолчав, он посмотрел на Ретта и, словно прочитав в его глазах понимание и поддержку (что не ускользнуло от внимания Скарлетт), спокойно произнес:

– Скарлетт, у меня не будут работать заключенные.

– Однако, сэр! – опешила она. – Почему не будут? Ты боишься, что люди примутся осуждать тебя, как они в свое время осуждали меня?

Эшли поднял голову и ответил:

– Я не боюсь людской молвы, пока считаю себя правым. И я никогда не считал, что использовать труд заключенных – это правильно.

– Тогда почему…

– Я не могу строить счастье на принудительном труде и несчастье других.

– Но у тебя самого были рабы!

– Они не были несчастными. И потом я их всех освободил бы после смерти отца, если бы война не освободила их раньше. Не надо путать разные вещи, Скарлетт. При твоем управлении было много злоупотреблений. Возможно, ты о них не знаешь, но я знаю. Мне очень хорошо известно, что в своем лагере Джонни Галлегер убил человека… может, не одного. Но кому какое дело? Одним заключенным больше, одним меньше. Он сказал, что тот человек пытался бежать, но я слышал другое. Мне также известно, что он заставляет работать больных. Можешь назвать это предрассудком, но я не верю, что деньги, заработанные на чужих страданиях, кого-то осчастливят.

– Чтоб мне провалиться! Ты хочешь сказать… вот те на, Эшли, ты наслушался разглагольствований преподобного Уоллеса, в которых он клеймит грязные деньги?

– Я никого не наслушался. К этому я пришел задолго до его проповедей.

– В таком случае ты, должно быть, думаешь, что все мои деньги грязные, – вскричала Скарлетт, начиная выходить из себя, – потому что я привлекла к работе заключенных, у меня есть салун и… – Она замолчала, заметив, что Уилксы смутились, а Ретт широко улыбается. «Черт с ним, – зло подумала она. – Пусть они с Эшли считают, что я опять лезу туда, куда меня не просят. Чихала я на них!» Проглотив обиду, она без особого успеха приняла гордый вид и заявила: – Впрочем, мне все равно.

– Скарлетт, не думай, что я порицаю тебя! Вовсе нет. Просто мы смотрим на вещи под разными углами, и то, что хорошо для тебя, мне может не подходить.

Скарлетт охватило непреодолимое желание остаться с Эшли вдвоем, и чтобы Ретт с Мелани оказались на другом краю земли, и тогда она заявила бы ему: «Но я хочу смотреть на вещи под твоим углом! Лишь скажи мне, что ты хочешь, чтобы я поняла это и была такой, как ты!»

Но в присутствии Мелани, явно огорченной происходящим, и Ретта, небрежно стоящего и ухмыляющегося, Скарлетт, призвав на помощь все свое умение изображать холодность и оскорбленную добродетель, проговорила:

– Конечно, не мне тебя учить уму-разуму, Эшли, но я должна сказать, что не понимаю твоего отношения и твоих выпадов.

Господи, окажись они одни, ей не пришлось бы произносить эти холодные слова, слова, которые не могут его не расстроить.

– Я не хотел оскорбить тебя, Скарлетт. Ты должна мне поверить и простить меня. В том, что я сказал, нет ничего загадочного. Просто я верю, что деньги, заработанные определенными способами, редко приносят счастье.

– Ты ошибаешься! – повысила она голос, выходя из себя. – Взгляни на меня! Тебе известно, откуда у меня деньги. Тебе известно, откуда у меня деньги! Тебе известно, что было с нами до того, как они у меня появились! Ты ведь не забыл ту зиму в «Таре», когда было так холодно, что мы пустили на обувь ковры, было почти нечего есть, и как мы ломали голову над тем, где получат образование Бо с Уэйдом. Ты должен помнить…

– Я помню, – устало отозвался Эшли, – но предпочел бы забыть.

– Ты не станешь утверждать, что любой из нас был счастлив в то время, разве не так? А взгляни на нас сейчас! У вас приличный дом и хорошие перспективы. Разве есть у кого-нибудь такой красивый дом, как у меня, или такие красивые платья и такие красивые лошади? У меня самый богатый стол, самые роскошные приемы, и у моих детей есть все, что они пожелают. Ну и откуда, по-твоему, у меня взялись деньги на все это? Свалились с неба? Как бы не так! Арестанты, салун плюс…

– Не забывай убитого янки, – тихо заметил Ретт. – С него все началось.

Скарлетт резко повернулась, и злые слова уже готовы были сорваться с ее губ.

– И деньги сделали тебя очень, очень счастливой, разве не так, дорогая? – спросил он, гадко улыбаясь.

Скарлетт замерла с открытым ртом, попеременно глядя в глаза каждому из троицы, стоящей перед ней. Мелани от смущения едва не плакала, Эшли обмяк и ушел в себя, и только Ретт сквозь дым сигары следил за ней с отрешенным любопытством. Она хотела было крикнуть: «Конечно, они сделали меня счастливой!», но слова почему-то застряли в горле.