Глава 58

Выздоровев, Скарлетт заметила, что поведение Ретта изменилось, но не была уверена, что это ей нравится. С некоторых пор муж оставался трезв, спокоен и чем-то озабочен. Теперь он чаще ужинал дома, хорошо относился к слугам и больше времени проводил с Уэйдом и Эллой. О прошлом он не вспоминал, будь то приятное событие или не очень, как бы молча давая понять жене, чтобы и она не ворошила былого. Скарлетт соблюдала предложенные им правила, поскольку ее это вполне устраивало, и семейная жизнь супругов Батлер внешне текла тихо и мирно. Отстраненная вежливость Ретта к Скарлетт, проявившаяся в период ее выздоровления, осталась неизменной, он перестал задевать ее за живое язвительными шутками. Только сейчас до нее дошло, что, отпуская злые шутки, приводящие ее в ярость и заставляющие отвечать колкостью на колкость, он хотел знать, что она делает и думает. В последнее время Скарлетт часто задумывалась, интересно ли ему вообще то, чем она занимается. Ретт оставался вежлив, но безучастен, а Скарлетт хотелось, чтобы муж, как в прежние дни, проявлял к ней интерес, пусть даже превратный; она чувствовала, как ей недостает прежних их разговоров, полных пререканий и дерзостей.

Ретт продолжал держаться с ней неизменно вежливо, как держатся с незнакомым человеком. И если раньше его глаза следили за ней, то теперь они следили только за Бонни. Бурный темперамент Ретта словно устремился по одному узкому руслу. Порой Скарлетт думала, что, удели он ей половину того внимания и нежности, которыми так щедро одаривал дочку, жизнь была бы другой. Она заставляла себя улыбаться, когда слышала, как люди говорили: «Капитан Батлер просто боготворит своего ребенка!» А не улыбаться она не могла, чтобы люди не сочли ее странной. И как неприятно Скарлетт было признаваться самой себе в том, что она испытывала чувство ревности к маленькой девочке, особенно если эта маленькая девочка – ее любимый ребенок. Скарлетт, всегда стремившейся овладевать сердцами тех, кто окружал ее, теперь стало ясно, что отныне Ретт и Бонни навсегда овладели сердцами друг друга.

Ретт часто возвращался поздно вечером, всегда оставаясь трезвым. Не раз она слышала, как он, тихо насвистывая, идет к себе по коридору мимо ее закрытой двери. Время от времени он приходил ночью с компанией мужчин, и они за графином с коньяком подолгу беседовали в гостиной. Это были не те мужчины, с которыми он пил в первый год их совместной жизни. Среди его гостей уже не было саквояжников и республиканцев. Скарлетт, не раз подкрадывавшаяся на цыпочках к перилам лестницы, с удивлением узнавала голоса Рене Пикара, Хью Элсинга, братьев Симонсов и Энди Боннела. Среди них обязательно присутствовали дедушка Мерривезер и дядя Генри. Однажды, к своему изумлению, она услышала голос доктора Мида. А в свое время все они говорили, что такого человека, как Ретт Батлер, повесить мало!

Эта группа людей в воображении Скарлетт всегда была связана со смертью Фрэнка, и то, что в последнее время Ретт где-то подолгу задерживался, невольно напоминало ей дни накануне набега ку-клукс-клана, в ходе которого погиб Фрэнк. Она не забыла, как Рэтт говорил, что для завоевания авторитета среди граждан города даже вступит в эту тайную организацию, правда, потом добавил, что, возможно, Бог не возложит на него столь тяжелую кару. Предположим, Ретт, как и Фрэнк…

В один из вечеров он задержался особенно долго, и Скарлетт уже больше не могла переносить напряжение. Услышав, как в замке его двери звякнул ключ, она набросила халат и, выйдя в освещенный газом коридор, увидела мужа наверху лестницы. При виде жены на задумчивом и рассеянном лице Ретта отразилось удивление.

– Ретт, я должна знать! Я должна знать, если ты… если ты в клане… Почему ты приходишь так поздно? Ты состоишь…

В свете ярко горящих газовых ламп он безо всякого удивления взглянул на нее и, улыбнувшись, ответил:

– Ты отстала от жизни. В Атланте давно нет ку-клукс-клана. А возможно, нет и во всей Джорджии. Ты наслушалась рассказов своих друзей из числа саквояжников.

– Нет клана? Ты лжешь, чтобы успокоить меня?

– Моя дорогая, разве я когда-либо старался тебя успокоить? Да, клан перестал существовать. Мы решили, что от него больше вреда, чем пользы, потому что он будоражил янки и лил воду на мельницу его превосходительства губернатора Баллока, давая ему повод для клеветы. Он понимает, что будет находиться у власти только до тех пор, если сможет убеждать федеральное правительство и прессу северян, что Джорджия кишит смутьянами и куклуксклановцы прячутся за каждым углом. Для того чтобы оставаться у власти, ему отчаянно нужно выдумывать небылицы о злодеяниях куклуксклановцев, которые подвешивают верных республиканцев за большие пальцы и линчуют честных негров за изнасилования. Но он палит по несуществующей цели и прекрасно знает это. Спасибо за заботу обо мне, но активность клана пошла на убыль сразу после того, как я из перевертыша превратился в скромного демократа.

Большая часть сказанного мужем о губернаторе Баллоке влетала в одно ухо Скарлетт и вылетала из другого, но она с облегчением узнала, что ку-клукс-клана больше нет. Ретта не убьют, как убили Фрэнка, и, значит, она не лишится ни своего магазина, ни его денег. Все же одно слово застряло в ее голове. Он произнес слово «мы», причисляя себя к тем, кого когда-то называл «старой гвардией».

– Ретт, – резко спросила Скарлетт, – а ты не приложил руку к роспуску клана?

Он пристально посмотрел на нее, и глаза его блеснули.

– Любовь моя, приложил. Эшли Уилкс и я – главные виновники этого.

– Эшли… и ты?

– Да. Как это ни банально звучит, хотя и абсолютно верно, но в политике с кем только не приходится водить дружбу. Ни я, ни Эшли не питаем друг к другу дружеских чувств, но… Эшли никогда не верил в ку-клукс-клан, так как он против любого насилия. А я не верил в него, поскольку все это – явная глупость и не даст нам получить то, к чему мы стремимся. Клан означал бы, что янки будут сидеть на нашей шее до второго пришествия. Тогда мы с Эшли решили убедить горячие головы, что, если наблюдать, выжидать и работать как надо, то можно достичь большего, чем прибегая к белым балахонам и пылающим крестам.

– Не хочешь ли ты сказать, что ребята вняли совету бывшего…

– …Спекулянта? Прихлебателя янки? Вы, миссис Батлер, забываете, что отныне я – занимающий видное положение демократ, который до последней капли крови предан идее вырвать дорогой нашему сердцу штат из рук тех, кто его грабит. Мой совет оказался дельным, и они воспользовались им. Мои советы по другим политическим вопросам в равной степени оказались дельными. Мы располагаем демократическим большинством в законодательном собрании, разве не так? И вскоре, любовь моя, кое-кто из наших добрых друзей-республиканцев окажется за решеткой. Последнее время они стали чересчур жадными, хапают в открытую.

– Ты поможешь упрятать их в тюрьму? Они же были твоими друзьями! Они дали тебе заработать тысячи на железнодорожных акциях!

На лице Ретта мелькнула прежняя хитрая улыбка.

– О, я не держу на них зла. Но я уже по другую сторону баррикады, и, если я хоть как-то смогу способствовать тому, чтобы они оказались там, где им положено быть, очень этому порадуюсь. Представляешь, как возрастет доверие ко мне! Кухня этих темных дел мне хорошо знакома, и я окажу неоценимую услугу прокуратуре, когда она начнет копать… а это произойдет очень скоро, судя по тому, как все зашевелились. Расследование коснется также губернатора, и его постараются упрятать за решетку. Ты бы поскорее предупредила своих друзей, Гелертов и Хандонов, чтобы готовились в любую минуту покинуть город, ведь если схватят губернатора, то и им крышка.

Много лет Скарлетт была свидетелем того, как республиканцы, за спинами которых стояла армия янки, хозяйничают в Джорджии, и вскользь брошенным словам Ретта не поверила. Никакое законодательное собрание не сможет скинуть губернатора, не говоря уже о том, чтобы отправить его в тюрьму.

– Очень во всем этом сомневаюсь, – сказала она.

– Если его не засадят, то все равно провалят на выборах. Для разнообразия неплохо иметь губернатора из демократов.

– Надо полагать, и здесь не обойдется без твоего участия? – с сарказмом спросила Скарлетт.

– Обязательно, птичка моя. И я уже действую. Потому-то вечерами и появляюсь поздно, помогая организовывать выборы. Так тяжело я не орудовал лопатой даже на золотых приисках. Знаете… миссис Батлер, с огорчением вынужден вам сообщить, что на эту организацию я тоже ухлопал кучу денег. Помните, в свое время в магазине Фрэнка вы говорили мне, что некрасиво хранить у себя золото Конфедерации? Наконец-то я вынужден согласиться с вами, и теперь золото Конфедерации идет на то, чтобы Конфедерация снова пришла к власти.

– Ты выбрасываешь деньги на ветер!

– Что я слышу? Негоже так отзываться о демократической партии, – усмехнулся Ретт, но сразу его лицо приняло спокойное, даже равнодушное выражение. – Мне наплевать, кто там выиграет выборы. Главное, чтобы все знали, что я работал на них и потратил свои деньги. А в будущем это зачтется Бонни.

– Я почти испугалась, слушая твою проникновенную речь о демократах, и решила, что ты изменился к лучшему, но теперь вижу: остался таким, каким ты был.

– Я ничуть не изменился. Возможно, моя шкура приобрела иную окраску. Леопарда, наверное, можно перекрасить, но он все равно останется леопардом.

Бонни, разбуженная громкими голосами родителей, стоявших в коридоре, сонно, но требовательно позвала:

– Папочка!

Ретт, не теряя ни секунды, повернулся, чтобы идти на зов дочери, но Скарлетт остановила его:

– Ретт, вот еще что. Прекрати таскать с собой Бонни на политические совещания. Это никуда не годится. Маленькая девочка – и в таких местах! Да и ты выглядишь глупо. Я и не предполагала, куда ты ее возишь, пока дядя Генри не просветил меня. Он, видно, считал, что я в курсе…

Ретт сурово посмотрел на жену и спросил:

– Что дурного в том, если маленькая девочка сидит на коленях отца, когда он разговаривает с друзьями? Ты можешь считать, что это глупо, но я ничего глупого не вижу. Пройдут года, и люди вспомнят, что Бонни сидела на коленях у отца, который помогал выгнать республиканцев из нашего штата. Они долго будут помнить… – С его лица исчезло жестокое выражение, и глаза хитро сверкнули. – А тебе известно, что она отвечает, когда ее спрашивают, кого она больше всего любит? «Папочку и декратов». А кого больше всего ненавидит? «Юд». Люди, слава богу, такие вещи не забывают.

Кипя от негодования, Скарлетт потребовала:

– И надо думать, ты говоришь ей, что я иуда?

– Папочка! – послышался возмущенный тонкий голосок, и Ретт, продолжая улыбаться, заспешил к дочери.

В октябре того же года губернатор Баллок оставил свой пост и бежал из Джорджии. Манипуляции с государственными ценными бумагами, растраты и коррупция при его правлении достигли таких огромных размеров, что величественное знание администрации рухнуло под собственной тяжестью. Негодование общественности было столь велико, что даже в его партии произошел раскол. В результате всех потрясений законодательная власть перешла к демократам, и это имело одно весьма существенное последствие. Понимая, что ему грозит расследование с неизбежной отставкой, Баллок не стал мешкать. Он пустился наутек, обставив дело так, чтобы его отставка получила огласку только после того, как он оказался на Севере.

Когда через неделю было объявлено о его уходе с занимаемого поста, Атланта пришла в необузданное возбуждение. Народ высыпал на улицу, мужчины улыбались и пожимали друг другу руки, женщины целовались и плакали. В знак знаменательного события повсюду устраивались вечеринки, и пожарные сбились с ног, гася языки пламени от костров, разведенных ребятишками.

Трудности почти миновали! С Реконструкцией почти покончено! Правда, исполняющим обязанности губернатора поставили республиканца, но в декабре предстояли выборы, и никто не сомневался, какими окажутся результаты голосования. И когда прошли выборы, несмотря на отчаянные усилия республиканцев, Джорджия снова обрела губернатора-демократа.

Опять волна радостного возбуждения охватила весь город, но это уже была радость другого рода, и толпы людей не сходили с ума, как это было после бегства Баллока. На этот раз они выражали свою радость более сдержанно, с глубоким чувством благодарности, и в переполненных церквах священники истово воздавали хвалу Богу за спасение штата. Теперь уже чувство радости и всеобщего ликования было неотделимо от гордости за Джорджию, которая вновь оказалась в руках тех, кому она по праву принадлежала, несмотря на все происки Вашингтона, несмотря на его армию, саквояжников, иуд и коренных республиканцев.

Семь раз конгресс принимал сокрушительные законы против мятежного штата, стараясь навязать ему статус покоренной провинции; трижды армия отменяла гражданский закон. Если раньше негры валяли дурака в законодательном собрании, жадные отщепенцы вставляли палки в колеса административной машины, частные лица обогащались за счет государственных средств и Джорджия казалась беспомощной, истерзанной, униженной, раздавленной, то теперь, несмотря ни на что, она возродилась, и этим была обязана только своему народу.

Внезапное падение республиканцев не всем пришлось по душе: саквояжники и республиканцы испугались не на шутку. Гелерты и Хадсоны, очевидно предупрежденные о побеге Баллока за несколько дней до его официальной отставки, спешно покинули город, канув в забвение, из которого возникли. Те саквояжники и перевертыши, которые остались в городе, не знали, что делать, и пребывали в страхе, сбиваясь в кучки и гадая, к чему приведет законодательное расследование их личных дел. С них мигом слетела спесь. Они были напуганы, обескуражены и сбиты с толку. И дамы, которые наезжали к Скарлетт, не уставали повторять: «Кто мог предположить, что все так обернется? Нам казалось, что губернатор всесилен. Мы думали, он здесь надолго. Мы думали…»

Скарлетт тоже была ошеломлена неожиданным поворотом событий, хотя Ретт и предупреждал ее, в каком направлении они могут развиваться. Нет, она не сожалела о бегстве Баллока и возвращении демократов. Никто в Атланте не поверил бы, но она с яростной радостью восприняла известие о долгожданном падении режима янки. Еще слишком свежи были воспоминания о мытарствах, которые выпали на ее долю в первые дни Реконструкции, о страхе, который она пережила, когда солдаты и саквояжники были готовы отнять у нее и деньги и имущество. Как забыть страх, бессилие и ненависть к янки, которые ввели унизительные для Юга порядки. Она не переставала ненавидеть их все это время. Тем не менее нужно было как-то выжить, обеспечить себя и семью, и ей пришлось пойти на поклон к завоевателям. Всей душой их ненавидя, она окружила себя ими, порвала все связи со старыми друзьями, распрощалась с прежним образом жизни. Теперь правлению завоевателей пришел конец. Она поставила на то, что режим Баллока надолго останется у власти, и проиграла.

Оглядываясь назад и вспоминая Рождество 1871 года, самое счастливое Рождество, которое штат знал за последние десять лет, Скарлетт не находила себе места. Она не могла не заметить, что Ретт, некогда едва ли не самый ненавистный человек в Атланте, превратился в одного из ее идолов, когда отрекся от республиканской ереси и помог Джорджии, используя свои деньги, ум и связи, возродиться. Когда он проезжал по улице, улыбкой приветствуя прохожих, с голубым комочком – Бонни, уверенно державшейся у луки седла, все улыбались в ответ и с умилением глядели на маленькую девочку. Тогда как она, Скарлетт…