Глава 59

Никто не сомневался, что Бонни Батлер сверх меры избалована и нуждается в твердой руке, но все так ее любили, что ни у кого не хватало характера проявить необходимую твердость. Впервые она проявила своеволие во время долгого путешествия с отцом. Когда они с дочерью находились в Новом Орлеане и Чарлстоне, отец позволял ей засиживаться допоздна, и она часто засыпала у него на руках в театрах, ресторанах и за карточным столом. Впоследствии ее только насильно можно было уложить спать в одно время с послушной Эллой. Вдали от родного дома Ретт позволял дочери носить любое платье, какое она только пожелает, и с тех пор девочка каждый раз принималась капризничать, когда Мамми пыталась надеть на нее хлопчатобумажные платья и передники, а не платья из голубой тафты с кружевными воротниками.

Перевоспитать Бонни после ее длительного отсутствия, болезни и отъезда Скарлетт в «Тару» уже не представлялось возможным. Мать пыталась держать в руках подраставшую избалованную Бонни, но, как она ни старалась умерить своеволие девочки, у нее мало что получалось. Ретт всегда вставал на защиту ребенка, как бы возмутительно девочка себя ни вела и какие бы глупые желания ни высказывала. Он развивал в ней способность говорить и действовать по-взрослому, внимательно выслушивал ее и делал вид, что поступает так, как говорит она. И Бонни встревала в разговор взрослых, когда ей заблагорассудится, часто перечила отцу и пыталась поставить его на место. Он же только смеялся и не позволял Скарлетт шлепать маленькую девочку по рукам даже в виде символического наказания.

«Не будь она такой хорошенькой, я сошла бы с ума, – сетовала Скарлетт, отмечая, что упрямством дочь пошла в нее. – Она обожает отца, и он, если захочет, заставит ее вести себя хорошо».

Но Ретт не имел ни малейшего желания переделывать характер Бонни. Что бы она ни вытворяла, ей все сходило с рук, и, пожелай она луну, отец, если сумел бы до нее дотянуться, достал бы и луну. Он безгранично гордился красотой дочери, ее локонами, ее ямочками на щеках, ее исполненными грации жестами. Ему нравилось ее озорство, непоседливость и своеобразная манера выражать свою любовь к отцу. Сколько бы Бонни ни капризничала и ни упрямилась, Ретт видел перед собой очаровательного ребенка, и у него просто не поворачивался язык прикрикнуть на нее. На отца, который служил для нее богом и центром ее маленького мира, дочка молилась, и Ретт не хотел лишиться бесценного сокровища из-за пары резких и необдуманных слов.

Бонни повсюду тенью следовала за отцом. Она будила его ни свет ни заря, сидела с ним за столом, попеременно орудуя то в его, то в своей тарелке, располагалась впереди него в седле и никому, кроме отца, не позволяла раздевать и укладывать себя спать в небольшую кроватку, стоявшую рядом с его постелью.

Скарлетт забавляло и трогало то, что ее крошка вертит отцом как хочет. Кто бы мог подумать, что из Ретта выйдет примерный и серьезный отец? Бывали дни, когда сердце Скарлетт пронзали стрелы ненависти, если она видела, что Бонни в свои четыре года понимает Ретта лучше, чем она, его законная жена, научилась его понимать за много лет, и помыкает им как хочет, о чем она, взрослая женщина, могла только мечтать.

Когда Бонни исполнилось четыре годика, Мамми принялась ворчать, что негоже маленькой девочке «сидеть в одном седле с отцом да в раздутом платье». Ретт прислушался к ее словам, как он прислушивался ко всем советам нянюшки, касающимся воспитания девочек. Вскоре для Бонни был приобретен рыжий пони с длинной шелковистой гривой и белым хвостом, а также миниатюрное дамское седло, отделанное серебром. Конечно, лошадка предназначалась для всех детей, поэтому Ретт купил седло и Уэйду. Но мальчик предпочитал играть с любимым сенбернаром, а Элла вообще боялась животных. Таким образом, пони, получивший кличку Мистер Батлер, поступил в полное распоряжение Бонни. Ей, правда, не понравилось, что приходится ездить в дамском седле, а не сидеть как отец, но, когда он объяснил, что сидеть в дамском седле гораздо труднее, она успокоилась и быстро овладела секретами верховой езды. Ретт гордился тем, что его дочь отлично держится в седле и лошадь ее слушается.

– Вот увидите, когда Бонни подрастет, ей не будет равных на охоте, – хвастался он. – Тогда я повезу ее в Виргинию – вот где настоящая охота. И в Кентукки, где ценят хороших наездников.

Когда пришло время выбрать амазонку, Бонни, верная себе, остановилась на костюме голубого цвета.

– Ну что ты, дорогая! Только не этот голубой бархат! Голубой бархат – для моих бальных платьев, – рассмеялась Скарлетт. – А для маленьких девочек черное тонкое сукно. – И, заметив, как насупились черные бровки дочери, прибавила: – Ретт, ради бога, скажи ей, что голубой бархат не будет смотреться, и потом он же очень маркий.

– О, пусть ездит в голубом костюме. Как только он станет грязным, мы сошьем ей новый, – беспечно заметил Ретт.

Вскоре у Бонни появилась амазонка из голубого бархата с длинной юбкой, ниспадавшей на круп лошадки, и черная шляпа с красным пером, которое поразило ее воображение, когда она, затаив дыхание, слушала рассказы тети Мелли о Джебе Стюарте. В солнечные дни можно было видеть, как отец с дочерью катаются по Персиковой улице, и Ретт старательно придерживает своего крупного вороного коня, чтобы за ним поспевала Бонни на толстеньком, идущем аллюром пони. Иногда они во весь опор мчались по тихим улочкам города, распугивая кур, собак и ребятишек, и тогда Бонни, с развевающимися кудрями, подгоняла Мистера Батлера хлыстиком, а Ретт твердой рукой натягивал повод, чтобы Бонни пришла первой.

Убедившись, что дочь уверенно держится в седле и не ведает страха, Ретт решил, что наступило время осваивать технику прыжков на небольшую высоту, учитывая короткие ноги Мистера Батлера. На заднем дворе он соорудил барьер и платил Уошу, одному из малолетних племянников дяди Питера, по двадцать пять центов в день, чтобы тот натаскивал Мистера Батлера. Начали они с планки, установленной на высоте два дюйма, и постепенно добрались до одного фута.

Такой расклад встретил неприятие со стороны трех наиболее заинтересованных лиц: Уоша, Мистера Батлера и Бонни. Уош боялся лошадей, и только предложенное щедрое вознаграждение побудило мальчугана возиться с упрямым животным, заставляя его по десяти раз на дню преодолевать препятствие; Мистер Батлер стойко сносил то, что маленькая хозяйка дергает его за хвост и постоянно осматривает копыта, считая, что Создатель не помышлял о том, чтобы он целый день переносил свое полное тело через планку; у Бонни сердце разрывалось, когда она видела, что кто-то другой сидит на ее лошадке, и она от нетерпения прыгала на месте в то время, как Мистер Батлер постигал науку конного спорта.

Когда Ретт наконец пришел к выводу, что пони усвоил науку и ему можно доверить Бонни, радость девочки не знала границ. После первого победоносного прыжка скачки на пару с отцом потеряли для нее всякий интерес. Скарлетт невольно смеялась, видя, какой гордостью и восторгом горят лица отца и дочери. Она считала, что новое увлечение быстро пройдет, Бонни обратит свое внимание на что-то еще, и тогда соседи вздохнут свободно. Однако Бонни очень понравилось прыгать через препятствие. Вскоре от беседки в конце заднего двора до барьера пролегла дорожка, и теперь каждое утро пронзительные крики подолгу оглашали окрестности. Дедушка Мерривезер, который в 1849 году колесил по всей Америке, припомнил, что именно так кричали индейцы, сняв с побежденного скальп.

Спустя неделю Бонни попросила отца поднять планку на фут с половиной от земли.

– Только когда тебе исполнится шесть лет, – возразил Ретт. – Ты будешь большая, сможешь высоко прыгать, и я куплю тебе лошадь покрупнее. У Мистера Батлера ноги не очень длинные.

– Очень даже длинные. Я уже прыгала через розовые кусты у тети Мелли, а они огромадные!

– Нет, надо подождать, – сначала твердо говорил Ретт, но постепенно его решительность таяла под непрекращающимися просьбами и капризами.

– Ну хорошо, – однажды утром со смехом сказал он и поднял белую планку выше. – Но если ты свалишься, не смей плакать и винить во всем меня!

– Мама! – прокричала Бонни в сторону спальни Скарлетт. – Мама! Смотри на меня! Папа мне разрешил!

Скарлетт, которая расчесывала волосы, подошла к окну и, улыбаясь, посмотрела на крохотную возбужденную фигурку, нелепую в испачканной голубой амазонке.

«Право слово, без нового костюма не обойтись, – подумала она. – Вот только как заставить ее снять этот грязный?»

– Мама, смотри!

– Я смотрю, дорогая, – улыбнулась Скарлетт.

Когда Ретт поднял и посадил дочку на лошадь, Скарлетт в приливе материнской гордости, глядя, как она уверенно и красиво держится в седле, крикнула:

– Ты очень хорошенькая, моя радость!

– Ты тоже, – расщедрилась Бонни и, ударяя каблуками в бока Мистера Батлера, галопом помчалась по двору к беседке.

– Мама, смотри, как я прыгну! – кричала она, нахлестывая пони.

«Смотри, как я прыгну!»

Скарлетт показалось, что она когда-то видела нечто подобное. Было что-то зловещее в этих словах. Но что? Почему она не может вспомнить? Она снова посмотрела на маленькую девочку, красиво сидящую на несущемся пони, и нахмурилась, ощутив холодный страх в груди. Бонни летела вперед, ее кудри развевались, голубые глаза горели.

«У нее папины глаза, – подумала Скарлетт. – Голубые глаза ирландца, и она вся в него».

Подумав об отце, она с замиранием сердца вспомнила сельскую местность, залитую необычайно ярким светом. Ей показалось, что она снова слышит ирландское пение, слышит топот стада, мчащегося по выгону «Тары», слышит беспечный голос, такой похожий на голос ее ребенка: «Эллен, смотри, как я прыгну!»

– Нет! – закричала Скарлетт. – Нет! Бонни, стой!

Высунувшись из окна, она услышала страшный треск дерева, хриплый крик Ретта и увидела голубую амазонку, мелькающую под копытами пони. В следующее мгновение Мистер Батлер вскочил и побежал трусцой с пустым седлом.

Вечером, на третий день после смерти Бонни, Мамми, тяжело переваливаясь с боку на бок, поднялась в дом Мелани по ступенькам кухни. Одета она была во все черное: от огромных мужских ботинок с обрезанными мысами, чтобы не жали в пальцах, до косынки, повязанной на голове. Ее старческие глаза налились кровью и покраснели, а грузное тело обмякло от свалившегося на нее несчастья. Выражение печального недоумения, застывшее на ее лице, делало нянюшку похожей на старую обезьяну, но упрямо выдававшийся подбородок свидетельствовал о ее решимости.

Она перебросилась несколькими словами с Дилси, которая любезно кивнула, как бы давая понять, что негласное перемирие пришло на смену старой вражде. Дилси поставила на стол тарелки, которые держала в руках, и, минуя кладовку, тихо прошла в столовую. Через минуту на кухне показалась Мелани с салфеткой в руке. С тревогой глядя на Мамми, она спросила:

– С мисс Скарлетт ничего не…

– Мисс Скарлетт крепка, как всегда, – прохрипела старая негритянка. – Так вы, мисс Мелли, зазря оставили свой ужин. Я-то могу и обождать, а уж потом выскажу, что у мене на сердце.

– Ужин может подождать, – сказала Мелани. – Дилси, неси, что у тебя еще осталось. Мамми, идем со мной.

Старуха заковыляла следом за Мелани. Выйдя в коридор, они миновали столовую, где во главе стола сидел Эшли с маленьким Бо, а напротив – двое детей Скарлетт, которые громко стучали большими ложками. Звонкие радостные голоса Уэйда и Эллы оглашали комнату. Затянувшееся пребывание в доме тети Мелли обернулось для них праздником. Тетя Мелли всегда была к ним так добра, а в последнее время особенно. Смерть младшей сестренки их почти не тронула. Бонни упала с лошадки, мама долго плакала, и тетя Мелли взяла их к себе, чтобы они могли играть на заднем дворе с Бо и объедаться булочками.

Мелани вошла в небольшую гостиную, заставленную книжными полками, закрыла двери и жестом пригласила Мамми сесть на диван.

– После ужина я собиралась зайти к вам, – сказала она. – Приехала мать капитана Батлера, и я думаю, похороны состоятся завтра утром.

– Похороны… Из-за них-то я и пришла, – вздохнула старуха. – Мисс Мелли, у нас стряслася большая беда, и я к вам за подмогой. Уж такая беда, что хуже некуда.

– Мисс Скарлетт слегла? – встрепенулась Мелани. – Я не видела ее с того дня, как Бонни… Она заперлась в своей комнате, а капитана Батлера не было дома, поэтому…

По черному лицу Мамми покатились крупные слезы. Мелани села рядом и принялась поглаживать ее руку. Поплакав, Мамми утерла слезы подолом юбки и продолжила:

– Вам, мисс Мелли, надо прийти к нам и помочь. Я сделала все, что могла, но проку никакого.

– Мисс Скарлетт…

Нянюшка выпрямилась и посмотрела в глаза Мелани:

– Мисс Мелли, уж нам ли с вами не знать мисс Скарлетт. Что суждено ей вынести, то добрый Бог дал ей силы вынести. Горе разбило ее сердце, но она со всем справится. К вам-то я пришла ради мистера Ретта.

– Я тоже хотела повидать его, но всякий раз, когда заходила к вам, он либо был в городе, либо запирался в своей комнате с… А Скарлетт стала похожа на приведение и не хочет ни с кем общаться… Говори скорее, что у тебя, Мамми. Сама знаешь, я сделаю все, что в моих силах.

Нянюшка утерла нос ладонью и ответила:

– Как я сказала, мисс Скарлетт выдюжит все, что посылает ей Господь, потому что выдюжила много чего, а вот мистер Ретт… Мисс Мелли, ему ни за что не стерпеть, коли что не по его. Ни в жисть не стерпеть! Из-за него я и пришла к вам.

– Но…

– Мисс Мелли, вам лучше пойтить к нам прямо сейчас. – Голос Мамми прозвучал настойчиво. – Может, мистер Ретт послушает вас. Он-то завсегда к вам прислушивается.

– О, Мамми, не тяни! Говори, что с ним.

Сердобольная негритянка распрямила плечи и продолжала:

– Мисс Мелли, мистер Ретт того… малость рехнулся. Он не отдает нам маленькую мисс.

– Рехнулся? Не может быть!

– Да не вру я, вот вам крест! Он не дозволяет нам схоронить дитя. Он так и сказал мне час назад.

– Но он не может… он не…

– То-то и оно! Говорю вам – он того…

– Но почему…

– Мисс Мелли, вам-то я все расскажу. Никому б другому не сказала, но вы нам как родная, только вам и могу открыться. Скажу как на духу. Вам ли не знать, как он любил свою девочку. Я в жизни не видела, чтоб мужчина, будь он черный или белый, так любил своего ребенка. Он впрямь обезумел, когда доктор Мид сказал, что Бонни сломала шейку. Схватил пистолет, выскочил из дому и застрелил бедную лошадку, а я-то, спаси Господи, было решила, что он сам собрался стреляться. Я прямо не знала, что делать! Мисс Скарлетт лежит без чувств. Все соседи сбежались в наш дом, а мистер Ретт кричит и плачет над дочкой и не пускает меня к ней, чтоб я смыла грязь с ее личика. Ну а когда мисс Скарлетт очнулась, я-то подумала – слава тебе, Господи! Теперь хоть утешат друг дружку.

Слезы опять потекли из глаз Мамми, но на этот раз она не стала их утирать.

– А как она вошла в комнату, где он сидел и плакал над мисс Бонни, тут же кинулась к ему да и говорит: «Отдай моего ребенка. Ты убил ее».

– Нет, нет! Она не могла так сказать!

– Сказала, мэм. Так и сказала: «Ты убил ее». А мне стало жаль мистера Ретта, и я расплакалась, потому что он был похож на побитого пса. Я и говорю: «Отдайте ребеночка его нянюшке. Негоже вести такие разговоры над моей малюткой». Тогда я забрала у него дитя и отнесла в ее комнату, там и обмыла ей личико. Я не слышала, чтоб они когда так ругались! Мисс Скарлетт обозвала его убивцем, ругала, что он дозволил девочке прыгать так высоко, а он-то сказал мисс Скарлетт, что она никогда не заботилась о Бонни и о других своих детях…

– Хватит, Мамми! Больше ничего не говори. Ты не имеешь права рассказывать мне это! – воскликнула Мелани, сжимаясь в комок от слов нянюшки.

– Известное дело, что мне нельзя так говорить, но у меня душа прямо-таки разрывается, вот и несу бог весть чего… Ну потом он сам отнес Бонни к гробовщику, принес ее назад и положил в кроватку у себя в комнате. А когда мисс Скарлетт сказала ему, что ее место в гостиной и в гробике, тут я решила, что мистер Ретт сейчас ударит свою жену. Но он так холодно говорит ей: «Здесь ее место», а потом повернулся ко мне: «Мамми, проследи, чтоб она оставалась здесь, пока я не вернусь». Выскочил из дому, сел на лошадь, а возвратился только к закату. А когда возвратился, я вижу, что уж больно он пьяный, но, как обычно, держит себя в руках. Ворвался в дом, никому ни слова: ни мисс Скарлетт, ни мисс Питти, ни дамам, что пришли выразить сочувствие, только бегом по ступенькам, распахнул дверь своей комнаты да как заорет, чтоб я пришла. Я со всех ног к ему, а он стоит у ее кроватки, в комнате темнота жуткая, и его-то самого едва видать: ставни-то закрыты. Тогда он говорит мне этак зло: «Открой ставни, здесь темно». А когда я их распахнула, поглядел на меня, и тут, боже мой, мисс Мелли, у меня коленки подкосились, когда я увидала, как он переменился в лице. И говорит: «Неси свечи. Много свечей. Пусть все горят. Ставни не закрывай и шторы не задергивай. Разве ты не знаешь, что мисс Бонни боится темноты?»

Полные ужаса глаза Мелани встретились с глазами нянюшки, и та мрачно кивнула:

– Так и сказал: «Мисс Бонни боится темноты». – Нянюшка вздрогнула и тяжело вздохнула: – Ну а когда я принесла ему с десяток свечей, он и говорит: «Уйди!» Потом заперся, долго так сидел с маленькой мисс и даже не открыл дверь мисс Скарлетт, когда она кричала и стучала. И так два дня подряд. А про похороны он ничего не говорит. Только утром запирает дверь, садится на коня и скачет в город. Под вечер приезжает пьяный, опять же запирается, ничего не ест, не пьет. Но тут приехала его матушка, старая мисс Батлер. Она приехала на похороны из Частона, а еще приехали мисс Сьюлен да мистер Уилл из «Тары», но мистер Ретт ни с кем из их не хочет даже разговаривать. О, мисс Мелли, страсти-то какие! Как бы хуже не было, а то люди бог знает что наплетут.

Мамми перевела дух и опять утерла нос рукой.

– А ныне вечером мисс Скарлетт подловила его на лестнице, когда он входил в свою комнату, вошла вместе с ним да и говорит: «Похороны назначены завтра на утро». Тогда он отвечает: «Только попробуй, завтра же я тебя убью».

– О, должно быть, он потерял рассудок!

– Да, мэм. Но потом они заговорили тихо, и я почти ничего не слышала, вот только разобрала, как он снова сказал, что мисс Бонни боится темноты, а в могиле страшно темно. Тут мисс Скарлетт и говорит: «Что ты так переживаешь, ведь сам убил ее, дабы ублажить свою гордыню». А он ей в ответ: «У тебя есть хоть капля жалости?» Тогда она ему и говорит: «Нет. И ребенка у меня тоже нет. Я устала от того, как ты ведешь себя после погибели Бонни. О тебе говорит весь город. Пьешь целыми днями, и если думаешь, что я не знаю, где ты околачиваешься, то дурак. Я знаю, что в доме у этой своей шлюхи, Красотки Уотлинг».

– Да что ты, Мамми!

– Да, мэм. Так и сказанула. Верьте мене, мисс Мелли, вот вам крест. Черные узнают все куда быстрее белых, уж а я-то всегда знала, куда он захаживал, да помалкивала. Он даже не отпирался. Так и сказал: «Да, там я был, но тебя это не должно волновать, тебе-то все равно. Публичный дом – тихая пристань после этого адского дома. А у Красотки золотое сердце. Она не винит меня в том, что я убил родного ребенка».

– Господи! – воскликнула Мелани, пораженная в самое сердце.

Жизнь Мелани была такой приятной, такой спокойной и оберегаемой теми, кто любил ее, наполнена такой добротой, что рассказ Мамми никак не укладывался в ее голове. Вместе с тем она припомнила Ретта, стоящего перед ней на коленях, и поспешно отогнала от себя это воспоминание, как отворачиваются от случайно увиденной наготы. Ретт говорил о Красотке Уотлинг, когда плакал, уткнувшись головой в ее колени. Но он любил Скарлетт. В тот день она убедилась в этом. И конечно, Скарлетт любила его. Какая кошка пробежала между ними? Как могут муж и жена полосовать друг друга острыми ножами?

Тяжело вздохнув, Мамми продолжала свое повествование:

– Вскорости мисс Скарлетт вышла из его комнаты, белая как полотно и очень решительная, увидела меня и говорит: «Похороны будут завтра, Мамми». И проходит мимо, точно привидение. Ну, у меня сердце так и оборвалось. Уж коли мисс Скарлетт сказала, так оно и будет. А коли мистер Ретт скажет, будет по его. А он-то сказал, что убьет ее, если она так сделает. Я боюсь, мисс Мелли, и совесть меня замучила. Мисс Мелли, это ведь я напугала маленькую мисс темнотой.

– Ах, Мамми, какое это имеет значение… сейчас.

– Да, мэм, очень даже имеет. В этом-то и вся беда. Тогда я решила: пойду-ка я к мистеру Ретту, все расскажу ему, и пусть он меня убивает. Виноватая я. Покуда он дверь не запер, шмыгнула в его комнату и говорю: «Мистер Ретт, я пришла повидаться». А он обернулся, точно безумный, и как цыкнет: «Вон!», и клянусь Богом, ох и испугалась я… Но все равно говорю: «Разрешите, мистер Ретт, сказать, а то я помру. Это из-за меня маленькая мисс стала пугаться темноты». Тут, мисс Мелли, я опустила голову и жду, когда он меня ударит. Но он ничего не сказал. Тогда я и говорю: «Я хотела как лучше. Но, мистер Ретт, ваша дочка ничего и никого не пугалась. Когда все лягут спать, она как примется носиться по дому босая. А я-то переживаю. Боюсь, что она ушибется, вот и говорю ей, что привидения с домовыми прячутся по темным углам».

Ох уж… мисс Мелли, знаете, чего он сделал? С лица подобрел, подошел ко мне и обнял, – никогда раньше так не делал! – да и спрашивает: «Она была очень смелой, правда? Кроме темноты, ничто ее не страшило». Ну я тогда разревелась, а он и говорит: «Успокойся, Мамми, – и гладит мою руку. – Успокойся, Мамми, не надо так горевать. Хорошо, ты это сказала мне. Я знал, что ты любишь мисс Бонни, а если ты любила ее, остальное уж не важно. Важно, что у тебе в сердце». Тут я малость осмелела и говорю: «Мистер Ретт, сэр, а как же похороны?» Он как зыркнет на меня и говорит точно чокнутый: «Боже правый, я думал, хоть ты соображаешь! Думаешь, я позволю, чтоб моя девочка находилась в темноте, если она так ее страшилась? Я как сейчас слышу, как она просыпается и кричит в темноте. И я не дозволю, чтобы она пугалась». Мисс Мелли, он точно потерял разум. Только пьет, не спит и ничего не ест. Вовсе рехнулся. Потом вытолкнул мене за дверь и говорит: «Пошла к черту!»

Ну, я спускаюсь по лестнице и думаю: он говорит, что похорон не будет, а мисс Скарлетт говорит, что они будут завтра утром, но тогда он застрелит ее. В доме собрались родные, да и соседи думают уже невесть что… кудахчут, словно куры, вот я и вспомнила о вас, мисс Мелли. Вы уж пойдите и помогите нам как-нибудь.

– Но, Мамми, я не могу вмешиваться!

– Если вы не можете, то кто может?

– А чем же я могу помочь, Мамми?

– Мисс Мелли, я не знаю. Вы можете поговорить с мистером Реттом, вдруг он вас послушается. Больно он вас уважает, мисс Мелли. Может, вы не знаете, но он вас очень уважает. Уж сколько раз я слышала, как он говорил, что вы одна-единственная дама из благородных.

– Да, но…

Мелани нерешительно встала, и ее сердце затрепетало от предстоящей встречи с Реттом. Ей придется переубеждать человека, потерявшего, по словам нянюшки, разум от горя, а он в таком состоянии способен на все. Ей придется войти в ярко освещенную комнату, где лежит маленькая девочка, которую она так любила! Что же делать? Что она скажет Ретту в утешение и как урезонит его? Мелани застыла, не зная, как быть, и в этот момент за закрытой дверью послышался звонкий смех Бо. Она испуганно подумала: не приведи Господи, Бо умрет. Что, если ее мальчик будет лежать наверху, безжизненный, и она уже больше никогда не услышит его веселый смех?

– Ах! – в испуге воскликнула Мелани, мысленно прижимая сына к сердцу. Ретта нельзя не понять. Если бы Бо не стало, разве она смогла бы расстаться с ним, отдав его во власть ветра, дождя и темноты? – Бедный, бедный капитан Батлер! Я немедленно иду к нему.

Она вбежала в столовую, тихо что-то сказала Эшли и удивила своего маленького сына, прижав к груди и горячо поцеловав его светлые кудри.

С непокрытой головой, продолжая сжимать в руке салфетку, Мелани быстро направилась к Батлерам, так что нянюшка еле поспевала за ней. В парадном холле, ведущем в апартаменты Скарлетт, она кивнула собравшимся в библиотеке перепуганной миссис Питтипэт, величественной миссис Батлер, Уиллу и Сьюлен, поднялась по лестнице в сопровождении тяжело дышавшей нянюшки и остановилась перед закрытой дверью, ведущей в комнату Скарлетт, но нянюшка успела шепнуть:

– Нет, не надо к ней.

По коридору Мелани шла уже медленно и, дойдя до комнаты Ретта, остановилась, как будто намереваясь повернуть обратно, по потом, собравшись с духом, как не вышедший ростом солдат, идущий в атаку, постучала и мягко произнесла:

– Капитан Батлер, впустите меня, пожалуйста. Это миссис Уилкс. Я хочу видеть Бонни.

Дверь распахнулась, и Мамми, отпрянув в тень коридора, увидела огромную черную фигуру Ретта на фоне ярко горящих свечей. Он стоял, пошатываясь, и Мамми почувствовала, как от него разит коньяком. Посмотрев на Мелани, Ретт схватил ее за руку, втащил в комнату и закрыл дверь.

Нянюшка осторожно подошла к стулу, стоявшему у его двери, и устало опустила на него свое грузное тело. Сидя неподвижно, она плакала и молча молилась, время от времени поднимая подол платья и утирая слезы. Как она ни вслушивалась, кроме неясного шума за дверью, ничего не могла разобрать.

Прошло довольно много времени, ей показалось, что целая вечность, пока дверь приоткрылась, и показалось белое озабоченное лицо Мелли.

– Принеси мне быстро чашку кофе и бутербродов!

Если Мамми приспичит, она могла двигаться с проворством шестнадцатилетней негритянки, а желание заглянуть в комнату Ретта было неодолимым. Но ее надеждам не суждено было сбыться. Мелани схватила поднос и тут же закрыла дверь. Как ни вслушивалась нянюшка, стараясь уловить хоть отдельные слова, ничего не могла разобрать. За плотно притворенной дверью слышалось лишь позвякиванье серебра и фарфора да приглушенный голос Мелани. Затем заскрипела кровать под тяжелым телом и раздался стук скинутых на пол сапог. Через минуту в дверном проеме возникла фигура Мелани, но за ее спиной нянюшка, как ни старалась, ничего не могла разглядеть. Выглядела Мелани очень усталой, на ресницах блестели слезы, но она спокойно прошептала:

– Пойди и передай мисс Скарлетт, что капитан Батлер согласен на похороны завтра утром.

– Слава тебе, Господи! – вырвалось у Мамми. – Как же вам удалось…

– Не говори так громко. Он сейчас должен уснуть. Да, Мамми, еще скажи мисс Скарлетт, что я пробуду здесь всю ночь, так что принеси и мне кофе. Неси прямо сюда.

– В его комнату?

– Да. Я обещала капитану Батлеру, что, если он уснет, просижу всю ночь при ней. Ну а теперь иди и предупреди мисс Скарлетт, а то она, бедняжка, испереживалась.

Нянюшка, под ногами которой скрипели половицы, заспешила к комнате Скарлетт. Душа у нее пела: «Аллилуйя, аллилуйя!» Перед дверью хозяйки дома она остановилась и, обуреваемая чувством любопытства и благодарности, пробормотала себе под нос:

– Ума не приложу, как мисс Мелли сумела? Видать, ангелы ей помогли. Я скажу мисс Скарлетт, что похороны завтра, но, пожалуй, умолчу про то, что мисс Мелли будет сидеть с маленькой мисс. Не по нутру это придется мисс Скарлетт.