Глава 60

С этим миром случилось нечто мрачное, пугающее и непонятное, точно густым туманом заволокло все вокруг, захватив и Скарлетт. И это оказалось даже тяжелее смерти Бонни, когда после первой невыносимой боли утраты пришлось свыкаться с мыслью, что она потеряла младшую дочь. Странное ощущение надвигающейся беды продолжало неотступно преследовать ее, как будто кто-то черный и скрытый капюшоном встал за ее спиной, как будто земная твердь под ее ногами внезапно превратилась в зыбучие пески.

Неведомый прежде страх охватил Скарлетт. Всю жизнь она твердо стояла на ногах, руководствуясь здравым смыслом, и испытывала страх только перед вполне понятными вещами: будь то телесная боль, голод, нищета, утрата любви Эшли. Прежде не способная к анализу своих поступков, сейчас она пыталась их анализировать, но без надежды на успех. Она потеряла любимого ребенка, но могла вынести это, как выносила до сих пор все сокрушительные удары судьбы. Она была здорова, очень богата и по-прежнему любила Эшли, хотя в последнее время видела его все реже и реже. Даже отчужденность, возникшая между ними после того злосчастного праздника, по случаю дня его рождения, устроенного Мелани, не волновала Скарлетт, так как она знала, что это пройдет. Новый страх не был связан ни с болью, ни с голодом, ни с разочарованием в любви. Нет, прежние страхи никогда так сильно не давили на нее, как это чувство чего-то мрачного, пугающего и непонятного… этот ужасный необъяснимый страх был сродни тому, давно испытанному кошмарному сну, в котором она, заблудившаяся девочка, бежала с бешено колотящимся сердцем сквозь густой туман в поисках пристанища, где могла бы укрыться.

Скарлетт вспомнила, как Ретт умел своими шутками прогнать ее кошмары. Она вспомнила, как легко находила успокоение в сильных руках мужа, склоняя голову на его широкую загорелую грудь. Несколькими неделями ранее Скарлетт взглянула на него другими глазами, поразилась происшедшей с ним перемене. Этот мужчина уже никогда не засмеется и никогда ее не утешит.

Некоторое время после смерти Бонни она была слишком сердита на Ретта, слишком занята собственными переживаниями и разговаривала с ним только ради приличия при слугах. Слишком свеж еще был в памяти топот резвых ножек Бонни и ее звонкий смех, чтобы задуматься над тем, что и ему эти воспоминания не дают покоя, и он страдает, возможно, даже больше, чем она. Все эти недели они встречались и разговаривали как воспитанные, но незнакомые люди, которые сталкиваются в безликих стенах отеля, живут под одной крышей, сидят за одним столом, но не доверяют друг другу сокровенных мыслей.

Теперь, испуганная и одинокая, Скарлетт была бы рада преодолеть разделяющий их барьер, но видела, что Ретт замкнулся в себе, не желая говорить с ней о том, что лежит не на поверхности. Теперь, когда ее гнев стал стихать, она хотела сказать мужу, что не винит его в смерти Бонни. Ей хотелось выплакать свое горе у него на плече, сказать, что она тоже очень гордилась тем, как ловко девочка сидит на лошади, и всегда старалась ей потакать. Теперь она была готова униженно признаться, что бросила ему в лицо обвинение потому только, что надеялась сильно задеть мужа, чтобы этим облегчить свое страдание. Но подходящий момент все никак не наступал. Его черные отсутствующие глаза исключали всякую возможность откровенного разговора. А извинение, не принесенное вовремя, с каждым днем становилось произнести все труднее, пока в конце концов это сделалось и вовсе невозможным.

Но почему, спрашивала себя Скарлетт, так случилось? Ретт – ее муж, они неразрывно связаны как мужчина и женщина, которые разделили одну постель, зачали и произвели на свет любимого ребенка и стали свидетелями того, как их ребенок слишком рано ушел в небытие. Лишь в объятиях отца этого ребенка она могла найти успокоение – в обмен на воспоминания, которые сначала могли бы причинить боль, а потом исцелить душу. Впрочем, при сложившихся обстоятельствах она скорее бросилась бы в объятия совершенно незнакомого мужчины.

Ретт изредка появлялся в доме. Когда они все-таки вместе садились за обеденный стол, он обычно бывал пьян. Если раньше, чем больше муж пил, тем изысканнее становились его манеры и злее шутки, которые невольно ее смешили, то теперь он пил молча, угрюмо и к концу ужина совсем тупел от вина. Иногда рано утром она слышала, как он въезжал на задний двор и принимался стучать в дверь дома для прислуги, чтобы Порк помог ему подняться наверх и уложил спать. Уложил спать его, Ретта, который всегда перепивал любого и сам укладывал спать свалившихся под стол.

В неопрятно одетом мужчине, которого Порк после долгих уговоров заставлял переодеться к ужину, теперь невозможно было узнать ухоженного аристократа. Следы неумеренного потребления виски стали сказываться на его лице; четкий медальный профиль расплылся, а под налитыми кровью глазами появились мешки. Располневший и обмякший Ретт больше не напоминал стройного и мускулистого красавца.

Часто он вообще не приходил домой и даже не удосуживался сообщать через кого-либо, что не придет ночевать. Конечно, он мог напиться и отсыпаться в одной из комнат над салуном, но Скарлетт была убеждена, что он в доме у Красотки Уотлинг. Как-то раз она увидела Красотку в какой-то лавке: та очень располнела, и от яркой внешности мало что осталось. Не будь на ней густой косметики и кричащей одежды, ее можно было принять за пышущую здоровьем и почти добропорядочную женщину. Вместо того чтобы опустить глаза или, наоборот, смотреть нагло, с вызовом, как это делали все представительницы древнейшей профессии, сталкиваясь с благородными дамами, Красотка ответила пристальным взглядом на взгляд в упор, и смотрела она с жалостью, заставившей Скарлетт покраснеть.

У Скарлетт язык не поворачивался упрекать Ретта, негодовать, требовать от него верности или пытаться его пристыдить, равно как она не могла заставить себя извиниться перед ним за обвинение в смерти Бонни. Она была зажата в тисках обескураживающей апатии, вернее, несчастья, причины которого не могла понять, несчастья, которое никогда так глубоко не проникало в ее сердце. Так сильно от одиночества она еще никогда не страдала. Возможно, раньше у нее просто не было времени чувствовать себя одинокой. Одиночество томило ее и пугало, и некому было излить душу, некому, кроме Мелани. Потому что даже Мамми, ее главная опора и поддержка, вернулась в «Тару». Вернулась навсегда.

Причину своего отъезда Мамми не объяснила. Ее старческие усталые глаза печально смотрели на Скарлетт, когда она просила выдать ей деньги на проезд. На слезы и уговоры Скарлетт остаться Мамми отвечала:

– Видать, мисс Эллен говорит мне: «Мамми, возвращайся домой. Ты исполнила свою работу». Вот я и возвращаюсь.

Ретт, который прислушивался к их разговору, дал Мамми деньги и, гладя ее руку, проговорил:

– Ты права, Мамми, и мисс Эллен права. Здесь твоя работа закончилась. Поезжай домой. Дай мне знать, если тебе что-то понадобится. – И когда Скарлетт хотела было возмутиться, он резко осадил ее: – Помолчи! Пусть едет! Кому хочется оставаться в этом доме… теперь?

Взгляд Ретта был таким злобным, что Скарлетт испуганно замолчала.

– Доктор Мид, как по-вашему, он… он не сошел с ума? – впоследствии спросила она, приехав к нему, чтобы узнать, как же ей избавиться от своего чувства беспомощности.

– Нет, мистер Батлер не повредился рассудком, – заверил ее доктор, – но он пьет как сапожник и убьет себя, если продолжит пить. Он любил свою девочку, Скарлетт, и, как мне кажется, пьет, чтобы забыть ее. Вот вам мой совет: подарите ему поскорее второго ребенка.

«Ха!» – с горечью подумала Скарлетт, выходя из его кабинета. Легко сказать. Она охотно родила бы еще одного ребенка, даже не одного, только бы исчез из глаз Ретта этот страшный блеск, а ее душа перестала томиться. Мальчика, который был бы таким же темноволосым и красивым, как Ретт, и еще одну девочку! Да, еще одну девочку, которая была бы хорошенькая, веселая, упрямая и всегда смеялась, не то что эта ветреная Элла. Почему Господь не забрал Эллу, если уж он решил взять себе одного из ее детей? В Элле она не находила утешения после ухода из жизни Бонни. Но похоже, Ретт не хочет заводить детей. По крайней мере, он ни разу не появился в ее спальне, хотя с недавних пор она перестала запирать дверь и даже заманчиво ее приоткрывала. Кажется, она перестала его интересовать. Кажется, его уже не интересует ничего, кроме коньяка и этой рыжей толстухи.

Если раньше Ретт приятно злословил, то последнее время просто злобствовал; прежние колкости, не сдобренные юмором, теперь звучали отвратительно. После смерти Бонни многие благовоспитанные дамы из соседних домов, очарованные его любовью к дочери, стремились выразить ему благожелательность. Они останавливали Ретта на улице, чтобы выразить свое сочувствие, или, стоя у своих изгородей, говорили о том, как близко к сердцу принимают его горе. Но с утратой Бонни, причины его хороших манер, были утрачены и сами хорошие манеры. Он резко и грубо обрывал дам, которые стремились принести ему соболезнования.

Как ни странно, но дамы не обижались, полагая, что понимают его, во всяком случае, тешили себя такой надеждой. Когда он в сумерках возвращался домой, еле держась в седле, глядя злыми глазами на тех, кто заговаривал с ним, дамы бросали ему вслед: «Бедняжка!» – и при следующей встрече с ним были еще добрее и участливее. Им было жаль мужчину с разбитым сердцем, который возвращается в дом, где встретит слабое утешение в лице Скарлетт.

Все прекрасно знали, какая она холодная и бездушная. Все были буквально поражены тем фактом, как быстро она пришла в себя после смерти Бонни; люди не понимали или не желали понять, чего стоило Скарлетт оправиться от тяжелой потери в столь короткий срок. Ретт вызывал у всех самое горячее сочувствие, но он либо не знал об этом, либо ему было все равно. Скарлетт же невзлюбил весь город, и только теперь она поняла, что значит лишиться поддержки старых друзей.

Не считая тети Питти, Мелани и Эшли, из старых друзей у нее никого не осталось. Зато новые друзья приезжали к ней в роскошных экипажах, чтобы выразить сочувствие, отвлечь разговорами о других новых друзьях, которые были ей совершенно безразличны. «Новые люди» были ей абсолютно чужды, все до одного! Они не понимали ее. Им никогда ее не понять. Откуда им было знать, как ей жилось раньше, до того, как она заняла высокое положение в свете и у нее появился особняк на Персиковой улице. И сами они не распространялись о том, как жили до того, как облачились в тугую парчу и обзавелись легкими двухместными экипажами с прекрасными лошадьми. Откуда им было знать о тех испытаниях и лишениях, обо всем том, что ей пришлось вынести, пока у нее не появился огромный дом, полный красивой одежды и столового серебра, в котором устраивались роскошные приемы. Откуда им было знать! Им нет до этого никакого дела, людям, невесть откуда взявшимся и порхающим по жизни, которым неведомо, что такое война, голод и борьба за существование, и у которых нет корней, глубоко уходящих в здешнюю землю.

Как хорошо было бы развеять одиночество в компании Мейбл, Фанни, миссис Эшлинг и миссис Уайтинг. Или даже скоротать время со старой и грозной воительницей, миссис Мерривезер. Или с миссис Боннел… или… Господи, да с кем угодно из старых друзей и соседей. Они бы поняли. Они тоже изведали, что значит война с ее ужасами и пожарами; каково пережить, когда на твоих глазах гибнут близкие, как тяжело голодать и носить тряпье. И все они сумели встать на ноги.

Каким бы утешением явилось общение с Мейбл, схоронившей своего ребенка, который умер во время панического бегства от рвавшихся к городу солдат Шермана. Фанни, как никто другой, поняла бы ее, поскольку они с Фанни потеряли мужей в черные дни военного положения. Можно было бы горько посмеяться вместе со старой миссис Элсинг, припоминая, с каким ожесточением та, теряя на ходу добытый провиант, стегала старую кобылу на Пяти Углах в тот день, когда пала Атланта. Как бы было интересно поделиться воспоминаниями с миссис Мерривезер, которая достигла многого за последнее время благодаря своей пекарне, и спросить ее: «Помните, как тяжело пришлось после капитуляции? Помните то время, когда мы не знали, где взять пару хороших ботинок? А взгляните на нас сейчас!»

Да, было бы интересно… Теперь она поняла, почему двое бывших конфедератов, встретившись, с гордостью и ностальгическим чувством ведут нескончаемые и такие дорогие сердцу разговоры о войне. Это были дни, когда судьба испытывала их на прочность, и они выдержали свалившееся на их долю испытание. Они стали видавшими виды ветеранами. И она тоже стала ветераном, но оказалась без друзей, с которыми снова можно было бы броситься в схватку… О, как хочется снова очутиться среди людей, кто вместе с ней делил тяготы военного времени… людей, которые тоже испили горькую чашу сполна!

Но эти люди отстранились от нее. Скарлетт поняла, что во всем виновата она сама. Раньше ей не было дела до этого, пока… пока не умерла Бонни и она не осталась одна со своими страхами и не увидела перед собой, за сверкающим обеденным столом, смуглого и вечно пьяного мужчину, теряющего человеческий облик прямо на ее глазах.