Глава 61

Скарлетт находилась в Мариетте, когда от Ретта пришла срочная телеграмма. Через десять минут в Атланту отходил поезд, и она успела на него, захватив только свой ридикюль и оставив Уэйда и Эллу в отеле на попечение Присси.

Атланта находилась в каких-то двадцати милях, но в мокрую осеннюю погоду поезд еле тащился, подбирая пассажиров на каждой станции. Охваченная паникой от полученного от Ретта известия, Скарлетт готова была кричать всякий раз, когда состав останавливался. Поезд не спеша катил по начавшим желтеть лесам, мимо бурых холмов, изрезанных серпантином брустверов, мимо старых орудийных окопов и поросших сорняками воронок, – местам, которые батальоны Джонсона оставляли после яростного сопротивления. Каждая станция, каждый переезд, объявляемый кондуктором, были связаны с каким-то сражением, с какой-то стычкой с врагом. В другое время при одном упоминании этих географических названий Скарлетт пришла бы в ужас, но теперь ее мысли всецело были заняты телеграммой, которая гласила: «Миссис Уилкс заболела. Приезжай немедленно».

Смеркалось, когда поезд подъехал к вокзалу Атланты. В моросящем дожде город был почти не виден, и сквозь пелену тумана можно было различить только желтые пятна мерцающих газовых фонарей, освещающих улицы. Ретт в своем экипаже ждал ее на станции. Его лицо, лишенное всякой выразительности, испугало Скарлетт больше, чем присланная телеграмма.

– Мелани не… – воскликнула она.

– Нет. Пока жива, – ответил Ретт, помогая жене сесть. – К дому миссис Уилкс, и побыстрее, – приказал он кучеру.

– Что с ней? Я не знала, что Мелани больна. Еще на прошлой неделе она была вполне здорова. Это несчастный случай? О, Ретт, все действительно так серьезно, как ты…

– Она умирает, – оборвал Ретт жену, и в его голосе выразительности было не больше, чем на его лице. – И хочет видеть тебя.

– Только не Мелли! О, только не Мелли! Но что с ней?

– У нее был выкидыш.

– Вы… вы… но, Ретт, она… – Пораженная Скарлетт не нашлась что сказать.

– Ты не знала, что она ждет ребенка?

От изумления Скарлетт не могла даже качнуть головой.

– Ну да, – продолжал Ретт, – и не могла знать. Я не думаю, что Мелли сообщила кому-нибудь. Она хотела преподнести сюрприз. А я знал.

– Ты знал? Тебе определенно она не сообщала!

– Ей и не нужно было мне сообщать. Я знал. Она была… светилась от счастья последние два месяца, и я понял почему.

– Но, Ретт, доктор предупредил, что второй ребенок убьет ее!

– Он и убил ее, – сказал Ретт и, повернувшись к кучеру, бросил: – Черт, ты не мог бы ехать быстрее?

– Но, Ретт, она не может умереть. Я… я не умерла, а я…

– У нее нет твоей выносливости. Она вообще никогда не была выносливой. У нее вообще нет ничего, кроме доброго сердца.

Экипаж подкатил к невысокому скромному дому, и Ретт помог Скарлетт выйти из кареты. Дрожа от испуга, в приступе одиночества она схватила его за руку:

– А ты, Ретт, не войдешь?

– Нет, – ответил он, садясь в экипаж.

Скарлетт поспешно поднялась по ступенькам парадного крыльца и распахнула дверь. В комнате, где тускло мерцала лампа, она увидела Эшли, тетю Питти и Индию. «Что здесь делает Индия? – подумала Скарлетт. – Мелани запретила ей переступать порог этого дома». При появлении Скарлетт все три женщины встали; тетя Питти кусала губы, чтобы унять дрожь; Индия горестно уставилась на нее, но в ее глазах не было ненависти; Эшли, как лунатик, медленно приблизился к Скарлетт и, положив ладонь на ее руку, проговорил:

– Она спрашивала о тебе. Она спрашивала о тебе.

– Я могу ее видеть? – спросила Скарлетт, поворачиваясь к закрытой двери, ведущей в комнату Мелани.

– Нет. У нее сейчас доктор Мид. Я рад, Скарлетт, что ты приехала.

– Я примчалась с первым же поездом. – Скарлетт сняла шляпу и накидку. – Поезд… Ей правда… Скажи, сейчас ей лучше, да, Эшли? Отвечай! Не смотри так на меня! Ей правда…

– Мелли все время спрашивает о тебе, – сказал Эшли и посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала ответ на свой вопрос.

Сердце Скарлетт замерло, и страшное подозрение закралось в душу. «Это неправда, – принялась она убеждать себя, стараясь преодолеть страх. – Доктора иногда ошибаются. Я не должна верить в худшее. Я не могу позволить себе верить в худшее. Если я поверю, у меня начнется истерика. Надо переключиться на что-то другое».

– Я не верю! – громко произнесла она, вызывающе глядя на скорбные лица, как бы ожидая от них опровержения. – И почему Мелани мне ничего не сказала? Знай, я ни за что бы не поехала в Мариетту!

Эшли очнулся, и в его глазах отразилась мука.

– Она не говорила никому, а тебе тем более, Скарлетт. Боялась, что если ты узнаешь, то примешься ругать ее. Она хотела подождать до трех… убедиться и удивить всех, чтобы потом вместе посмеяться над ошибками докторов. Она так радовалась. Сама знаешь, как она любила детей… и как мечтала о маленькой девочке. Все шло нормально, пока… неизвестно почему…

Дверь комнаты Мелани неслышно отворилась, и седобородый Мид вышел в холл. Притворив дверь, он остановился и медленно обвел взглядом притихшую четверку. Заметив Скарлетт, он направился к ней, и она, испуганно уловив в его грустных глазах неприязнь и презрение, снова почувствовала себя виноватой.

– Приехали-таки, – сказал Мид.

Прежде чем Скарлетт успела ответить, Эшли шагнул к двери.

– Вам пока рано, – остановил его Мид. – Она хочет говорить со Скарлетт.

– Доктор, – произнесла Индия, прикасаясь к его рукаву, и ее монотонный голос прозвучал убедительней всяких громких слов. – Разрешите мне на минутку зайти к ней. Я жду здесь с утра, но она… Разрешите всего на одну минуту. Я хочу сказать ей… я должна сказать ей… что была не права…

Говоря это, Индия не смотрела на Эшли и Скарлетт, но доктор Мид бросил холодный взгляд на Скарлетт и сухо ответил:

– Я постараюсь, мисс Индия, но при одном условии: вы дадите мне слово, что не будете утомлять ее своими признаниями. Она знает, что вы были не правы, а ваши извинения только усугубят положение.

– Доктор Мид, прошу разрешить и мне… – робко подала голос Питти.

– Мисс Питти, куда вам. Вы приметесь кричать и упадете в обморок.

Питти выпрямилась и стойко выдержала пристальный взгляд Мида. Вглядываясь в ее сухие глаза и маленькую полную фигурку, исполненную достоинства, доктор уже мягче добавил:

– Ну, хорошая, моя милая, чуть позже. Идемте, Скарлетт.

Они на цыпочках подошли к закрытой двери, и доктор, сжав пальцами плечо Скарлетт, грозно прошептал:

– Никакой истерики и предсмертной исповеди, иначе, клянусь Богом, я сверну вам шею! И оставьте эти невинные глазки при себе. Вы понимаете, о чем я говорю. Мисс Мелли должна умереть спокойно, и вы не должны снимать с души грех признаниями в том, что там у вас с Эшли было. До сих пор я не ударил ни одну женщину, но если вы сейчас скажете не то… получите у меня!

Мид открыл дверь и, прежде чем Скарлетт успела сообразить, что к чему, втолкнул ее в комнату и плотно затворил за ней дверь. Тесную комнатушку, обставленную дешевой мебелью черного ореха, слабо освещала прикрытая газетой лампа. Аккуратная комнатка, похожая на жилище школьницы, в которой стояла узкая кровать с низкой спинкой, на окнах висели простые тюлевые занавески и на полу лежали чистые выцветшие коврики из лоскутов, разительно отличалась от роскошной спальни Скарлетт с громоздкой резной мебелью, розовыми парчовыми драпировками и огромным цветастым ковром.

Мелани лежала, укрытая стеганым покрывалом, и сильная худоба придавала ей сходство с девочкой-подростком. Две черных косы обрамляли ее лицо, на котором лиловыми кругами зияли закрытые глаза. Пораженная видом Мелани, Скарлетт застыла на месте, прислонившись к двери. Даже в полумраке бросалась в глаза восковая бледность лица Мелани. Оно было лишено красок жизни, и заострившийся нос только усиливал это впечатление. Если несколько минут назад Скарлетт еще надеялась, что доктор Мид ошибся, то теперь ей все стало ясно. В госпиталях, во время войны, она видела слишком много таких вот изможденных лиц и знала, что они предвещают.

Мелани умирала, и это никак не укладывалось в сознании Скарлетт. Мелани не может умереть. Ей нельзя умирать. Бог не допустит, чтобы Мелани умерла, когда она, Скарлетт, так нуждается в ней. Ей никогда не приходила в голову мысль, что она будет нуждаться в Мелани. Сделанное открытие потрясло Скарлетт до глубины души. Она полагалась на Мелани, как на себя саму, но никогда не догадывалась об этом. Но Мелани умирает, и Скарлетт понимала, что без нее не обойдется. Дрожа и осторожно приближаясь к неподвижному телу, она поняла, что Мелани всегда оставалась для нее верным мечом и надежным щитом, той, в ком она находила утешение и черпала силы.

«Я обязана удержать ее! Я не могу позволить ей уйти!» – мысленно твердила Скарлетт, садясь у края постели. Она поспешно взяла безжизненно лежащую на одеяле руку и, испугавшись ее холода, тихо произнесла:

– Это я, Мелли.

Мелани открыла глаза и, видимо убедившись в том, что перед ней действительно Скарлетт, снова их закрыла. Немного помолчав, она шепотом попросила:

– Обещаешь?

– О, все, что угодно!

– Бо… присмотри за ним.

Скарлетт смогла только молча кивнуть и слегка сжала руку Мелани, подтверждая свои слова.

– Я передаю его тебе. – На лице Мелани мелькнула слабая улыбка. – Раз я уже передавала его тебе… помнишь?.. когда он еще не родился.

Помнит ли она? Разве такое забывается? Как наяву в памяти Скарлетт воскрес ужасный день с его удушающей сентябрьской жарой, наполненный ужасом перед янки, топотом сапог отступающих солдат и тихим голосом Мелани, обращенным к ней, умолявшим взять ребенка себе в случае ее смерти… когда она ненавидела Мелани и желала ей смерти.

«Я убила ее, – в суеверном страхе решила Скарлетт. – Я сколько раз желала ей смерти, что Бог услышал и решил наказать меня за это».

– О, Мелани, не говори так! Ты сама знаешь, что выкарабкаешься…

– Нет… Обещай…

– Да, – едва сдерживаясь, вымолвила Скарлетт. – Конечно, обещаю. Мне он будет родным.

– Выучишь? – тихим ровным голосом продолжала Мелани.

– О да! Университет, Гарвард и Европа, все, что он пожелает… и… и… пони… уроки музыки… О, прошу тебя, Мелли, держись! Соберись с силами!

Наступило долгое молчание, но по лицу Мелани было видно, что она силится еще что-то сказать.

– Эшли, – наконец произнесла она. – Ты и Эшли…

При упоминании имени Эшли сердце у Скарлетт замерло и едва не остановилось. Мелани все это время знала! Скарлетт уронила голову на одеяло, чувствуя, что еще немного, и она разрыдается. Мелани знала! Сейчас Скарлетт не было стыдно, потому что в эту минуту она вообще перестала чувствовать что-либо, кроме мучительных угрызений совести от сознания того, что она много лет мучила это мягкое и доброе создание. Мелани знала… и тем не менее оставалась ее верным другом. О, если бы только можно было вернуть ушедшие годы! Она ни разу даже не взглянула бы в глаза Эшли.

«Господи, – принялась торопливо молиться Скарлетт. – сделай, пожалуйста, так, чтобы она выжила. Я искуплю свою вину перед ней. Я больше никогда не омрачу ей жизнь. До конца жизни я не заговорю с Эшли, если только Ты сделаешь так, чтобы она поправилась!»

– Эшли… – чуть слышно повторила Мелани, касаясь большим и указательным пальцами ее волос.

Скарлетт поняла, что Мелани хочет, чтобы она взглянула на нее, но не могла поднять голову, не могла встретиться глазами с Мелани и прочесть в них понимание.

– Эшли… – в третий раз произнесла Мелани, и Скарлетт стиснула зубы. Предстань она сейчас перед Всевышним на Страшном суде и прочти приговор в глазах Его, ей было бы не так страшно. Собравшись с духом, она заставила себя поднять голову и увидела перед собой все те же, полные любви угасающие глаза, те же тонкие и устало шевелящиеся губы. В них не было ни упрека, ни обвинения, ни страха – одна лишь тревога за то, что у нее не хватит сил произнести последние слова.

Потрясенная выражением этих глаз Скарлетт сначала даже не почувствовала облегчения. Затем, слегка сжав руку Мелани, она испытала безмерную благодарность Всевышнему и впервые за много лет обратилась к Нему со смиреной молитвой: «Благодарю тебя, Господи. Я знаю, что не заслуживаю этого, но благодарю Тебя за то, что Ты сделал так, что не дал ей узнать».

– Что с Эшли, Мелли?

– Ты… будешь заботиться о нем?

– О, конечно.

– Он простуживается… очень легко. – Сделав паузу, Мелани спросила: – Смотри… за его делом… Ты понимаешь?

– Да, понимаю. Обязательно.

Мелани долго молчала, потом с трудом проговорила:

– Эшли… такой непрактичный. – Только приближающаяся смерть могла вырвать у Мелани это признание. – Смотри за ним, Скарлетт… но… всегда делай это незаметно.

– Я буду смотреть за ним, и он никогда ни о чем не догадается. Право выбора останется всегда за ним.

Мелани из последних сил улыбнулась, когда глаза двух женщин снова встретились, но это была триумфальная улыбка, означавшая, что скреплено негласное соглашение, в соответствии с которым защита Эшли Уилкса от этого жестокого мира переходит от одной женщины к другой и мужская гордость Эшли при этом не пострадает.

Лицо Мелани уже казалось не таким усталым, словно обещание, данное Скарлетт, придало ей сил.

– Ты такая сообразительная… такая храбрая… всегда относилась ко мне хорошо…

От этих слов Скарлетт чуть было не разрыдалась и, чтобы сдержать слезы, зажала рот рукой. Не хватало еще расплакаться, как ребенок, и воскликнуть: «Я была настоящей ведьмой! Я причинила тебе столько зла! Я ничего не делала для тебя! Все – ради Эшли».

Она резко встала, впившись зубами в большой палец руки, чтобы овладеть собой, и в памяти неожиданно всплыли слова Ретта: «Она любит тебя… Это будет твоим крестом…» Да, крест воистину оказался тяжел. Мало того что она разными хитростями пыталась отнять у нее Эшли, так еще на смертном одре Мелани, слепо верившая ей всю жизнь, продолжает говорить о своей любви и доверии к ней. Нет, она не может больше говорить с Мелани. Она не в силах даже повторить еще раз: «Прошу тебя, Мелли, держись!» Ей надо дать уйти спокойно, без напряжения, без слез, без огорчения.

Дверь приоткрылась, и доктор Мид остановился на пороге, властным жестом подзывая Скарлетт к себе. Скарлетт, едва сдерживаясь, склонилась над Мелани и, взяв ее ладонь, поднесла к щеке.

– Спокойной ночи, – попрощалась она, удивляясь тому, как ровно звучит ее голос.

– Обещай мне… – чуть слышно произнесла Мелани.

– Я все сделаю, дорогая.

– Капитан Батлер… будь добра с ним. Он… очень любит тебя.

«Ретт? – недоуменно подумала Скарлетт. – При чем здесь он?»

– Да, конечно, – машинально ответила она, осторожно поцеловала ладонь Мелани и опустила ее руку на одеяло.

– Передай дамам, чтобы немедленно шли, – прошептал доктор выходящей Скарлетт.

Сквозь слезы, застилавшие глаза, она увидела, как Индия с Питти проследовали за Мидом в комнату, придерживая юбки, чтобы они не шуршали. Доктор закрыл за ними дверь, и дом погрузился в тишину. Эшли нигде не было видно. Скарлетт, как провинившийся ребенок, уткнулась головой в стену, сжимая рукой горло.

Там, за этой дверью, уходит из жизни Мелани, а с ней и источник, из которого она, сама того не зная, черпала силы много лет. Ну почему, почему она не понимала раньше, как сильно любит Мелани, как нуждается в ней? Но кто бы мог подумать, что хрупкая и маленькая Мелани – надежная опора? Мелани, которая страшно робела перед чужими людьми, опасалась громко выразить свое мнение, боялась встретить осуждение со стороны старых дам… Мелани, которая мухи не обидит? И все же…

В памяти Скарлетт всплыл душный день в «Таре», когда серый дым стлался над распростертым телом в синей форме и Мелани, держа саблю Чарльза, стояла на верху лестницы. Скарлетт припомнила, как в ту минуту еще подумала: «Как глупо! Мелли даже не сможет поднять эту саблю!» Но сейчас она поняла, что, если потребовалось бы, Мелани бросилась вниз и убила бы этого солдата… или погибла сама.

Да, в тот день Мелани, сжимая маленькой рукой эфес, была готова вступиться за нее. И, оглядываясь назад, Скарлетт печально осознавала, что Мелани, незаметная как собственная тень, всегда находилась рядом с ней, любя ее и оберегая незримым оружием, сражаясь за нее со слепой страстной преданностью против янки, огня, голода, бедности, общественного мнения и даже дорогой своему сердцу родни.

Скарлетт почувствовала, как смелость и самоуверенность оставляют ее от сознания того, что оружие, которое защищало ее от всего мира, уже никогда не будет обнажено.

«Мелани была моей единственной подругой, – с горечью подумала она, – единственной женщиной, после мамы, которая по-настоящему любила меня. В сущности, она заменила мне мать. Все, кто знал Мелани, всегда тянулись к ней».

Значит, за этой закрытой дверью Эллен как бы во второй раз покидает сей бренный мир. Мысленно Скарлетт снова перенеслась в «Тару», в тот мир, где, увы, уже не будет той слабой, мягкой, доброй и наделенной необычайной силой духа женщины, которая помогала ей преодолевать жизненные невзгоды.

Скарлетт стояла в холле, нерешительная, испуганная, и яркий свет камина в гостиной отбрасывал мрачные тени на стены вокруг нее. Дом погрузился в ночную тишину, и это холодное безмолвие, капля за каплей, усиливало ее тревогу. Эшли? Где Эшли?

Как продрогшее животное, ищущее тепла, Скарлетт направилась в гостиную, но его там не было. Она должна найти его. Только что она открыла служивший ее единственной опорой в жизни источник силы Мелани, который вот-вот иссякнет, но ведь еще остался Эшли. Тот, в ком счастливым образом сочеталась сила духа с мудростью и способностью утешать других. Эшли и его любовь помогут ей преодолеть слабость и страхи; он поддержит ее и развеет печаль.

«Должно быть, он у себя», – решила Скарлетт и, неслышно миновав холл, постучала в дверь. Ей никто не ответил, и тогда Скарлетт толкнула дверь. Эшли стоял перед комодом и разглядывал чиненые-перечиненые перчатки Мелани. Сначала он брал одну перчатку и смотрел на нее так, словно никогда ее не видел, затем осторожно, как будто она была стеклянная, клал на место и брал другую.

– Эшли! – робко позвала его Скарлетт.

Он медленно повернулся и посмотрел на нее. Сонливая отрешенность исчезла из его серых глаз, и теперь они были широко открыты. В них отражались страх, беспомощность, растерянность. Таким она никогда не видела Эшли. Ужасное предчувствие, которое захватило Скарлетт в холле, еще больше усилилось при взгляде на его лицо. Она подошла к нему и сказала:

– Мне страшно. О боже, Эшли, обними меня. Мне так страшно.

Но он продолжал неподвижно стоять, сжимая в руках перчатку. Скарлетт положила руку ему на плечо и прошептала:

– Что с тобой?

Его глаза, полные отчаяния, долго смотрели в ее лицо и, видимо, не находили ответа. Наконец он чужим голосом произнес:

– Я хотел идти к тебе. Я хотел бежать к тебе… бежать как ребенок, который ищет утешения… а вижу еще более испуганного ребенка, прибежавшего ко мне.

– Нет, нет! – воскликнула Скарлетт. – Ты не можешь испугаться. Тебя ничего и никогда не пугало. Вот я… Ты всегда был очень сильный…

– Если я и был сильный, то лишь потому, что она стояла за мной, – срывающимся голосом сказал Эшли, глядя на перчатку и расправляя ее пальцы. – И… и… вся моя сила уходит вместе с ней.

В его тихом голосе было столько безумного отчаяния, что Скарлетт убрала руку и сделала шаг назад. Возникла тяжелая пауза, и ей показалось, что она по-настоящему поняла его только в эту минуту.

– Значит… – медленно спросила Скарлетт, – значит, Эшли, ты любишь ее?

– Она, – с трудом ответил он, – моя единственная мечта, которая жила, дышала и умерла, столкнувшись с реальностью.

«Мечта! – начиная, как обычно, закипать, подумала Скарлетт. – Всегда у него мечты! Ни капельки здравого смысла!»

А вслух горько и с тяжелым сердцем произнесла:

– Каким же ты, Эшли, был глупым. Как ты не понимал, что она стоит миллион таких, как я?

– Скарлетт, прошу тебя! Если бы ты только знала, что мне пришлось пережить после того, как доктор…

– Тебе пришлось пережить! Ты не считаешь, что я… О, Эшли, ты давно должен был понять, что любишь ее, а не меня! Почему ты не понял? Все было бы иначе и… О, ты мог бы сообразить и не дразнить меня своими разговорами о чести и жертве! Если бы ты раньше сказал мне, я бы… Мне было бы очень больно, но как-нибудь я пережила бы это. Но ты медлил, пока не наступил смертный час Мелли, а теперь уже слишком поздно что-либо менять. Эшли, Эшли, мужчинам полагается знать такие вещи – не женщинам! Ты должен был понять, что все это время любил ее, а меня только хотел, как… как Ретт хочет эту Уотлинг.

Эшли вздрогнул, но глаз не отвел, и Скарлетт увидела в них немую мольбу о молчании и утешении. Все черты его лица подтверждали справедливость ее слов. Ссутулившиеся плечи Эшли указывали на то, что от самобичевания он страдает гораздо сильнее, чем от ее жестоких упреков. Он так и продолжал молча стоять перед ней, сжимая перчатку, как будто это была рука того, кто понимает его, и в затянувшейся паузе негодование Скарлетт сменилось жалостью, к которой примешалось презрение, но она тут же устыдилась своих мыслей. Она пинает несчастного и беззащитного… хотя дала Мелани слово, что будет заботиться об этом человеке.

«Не успев дать ей обещание, я наговорила ему много обидного, хотя ни я, ни кто-либо другой не имеют на это никакого права». Кому, как не Эшли, знать всю правду, и она точит его изнутри, – в отчаянии сказала себе Скарлетт. – Но он так и не повзрослел. Это – ребенок, вроде меня, и он мучительно страшится потерять Мелани. Мелли понимала, чем это обернется… Она знала его намного лучше меня. Вот почему она просила следить за ним и одновременно за Бо. Как Эшли выдержит это? Я могу выдержать. Я могу выдержать все, что угодно. Я уже выдержала слишком много. Но ему не дано… без нее ему никогда и ничего не осилить».

– Прости меня, милый, – мягко проговорила Скарлетт, протягивая к Эшли руки. – Я понимаю, что творится у тебя на душе. Но запомни – она ничего не знает… она никогда ничего не подозревала… Бог уберег нас.

Эшли бросился к Скарлетт и, как слепой, обнял ее. Она приподнялась на цыпочки, прижалась воспаленной щекой к его щеке и погладила рукой его волосы.

– Не плачь, мой любимый. Она хотела, чтобы ты оставался храбрым. Через минуту она захочет увидеть тебя, и ты должен быть храбрым. Она не должна видеть твоих слез. Это расстроит ее.

Эшли так сильно сдавил ее, что Скарлетт чуть не задохнулась.

– Что мне делать? – тяжело дыша ей в ухо, спросил он. – Я не могу… я не могу жить без нее.

«Я тоже», – подумала Скарлетт, судорожно представляя себе, что долгие, долгие годы ей придется прожить без Мелли. Но нельзя предаваться унынию, потому что она в ответе перед Мелани за Эшли. Ей припомнилась та лунная ночь в «Таре», когда она, опьянев и смертельно устав, говорила самой себе: «Испытания выпадают на долю тех, у кого сильные плечи». Ну что же, плечи у нее оказались сильнее, чем у Эшли. Скарлетт выпрямилась, готовая взвалить на себя новую ношу, и нарочито спокойно, с материнской нежностью поцеловала его мокрую щеку, не чувствуя при этом ни нервного возбуждения, ни страстного желания.

– Мы справимся, – заключила она. – Справимся как-нибудь…

Дверь, ведущая в холл, с шумом отворилась, и доктор Мид громко позвал:

– Эшли! Скорее!

«Боже мой! Она скончалась! – мелькнуло в голове Скарлетт. – А Эшли не успел с ней попрощаться! Но, может быть…

– Беги! – воскликнула она, подталкивая Эшли.

Однако тот застыл на месте и только ошеломленно смотрел на нее.

– Беги!

Скарлетт резко распахнула дверь и жестом показала, чтобы он шел. Ее строгий тон заставил Эшли ожить, и он выбежал в холл, продолжая сжимать перчатку. Затем она услышала его торопливые шаги и скрип закрываемой двери.

«Боже мой!» – повторила Скарлетт, медленно подошла к кровати и, сев на нее, обхватила голову руками, чувствуя безмерную усталость. Со скрипом этой двери внутри у нее словно что-то надломилось – так сильно было напряжение последних часов, совершенно измотавшее ее. Пережитое потрясение истомило тело и душу Скарлетт. Она уже не чувствовала ни угрызений совести, ни страха, ни удивления. Исчезли все чувства, и только в висках продолжало механически стучать – тик-так… тик-так… тик-так…

Постепенно в глубине притупившегося сознания Скарлетт зародилась мысль, что Эшли ее не любит и никогда не любил, и она восприняла этот факт совершенно спокойно. Нет, она не должна была спокойно воспринимать его. Она должна чувствовать себя несчастной, убитой горем, сетовать на судьбу. Слишком долго она полагалась на любовь Эшли. Это чувство поддерживало ее в тяжелые дни. Да, от правды никуда не деться. Он не любил ее, и это мало волновало Скарлетт. А мало волновало потому, что она не любила его. Не любила, и поэтому, что бы он теперь ни сказал и ни сделал, не могло причинить ей боль.

Скарлетт легла на кровать и устало положила голову на подушку. Что толку бороться с собой, что толку говорить себе: «Нет, я все же люблю его. Я любила его все эти годы. Любовь за одну минуту не может смениться апатией».

Но, оказывается, может смениться и сменилась.

«Откровенно говоря, Эшли существовал лишь в моем воображении, – продолжала она рассуждать. – Я любила то, что сама выдумала… то, что теперь мертво, как мертва Мелли. Я выдумала красивую одежду, которая мне очень понравилась, а когда на белом коне приехал Эшли, такой красивый, ни на кого не похожий, я облачила его в этот костюм и заставила носить, не думая о том, впору он ему или нет. И я не сумела разглядеть, что это за человек. Я продолжала любить свои красивые одежды, а совсем не его».

Перенесясь на много лет назад, Скарлетт увидела себя в зеленом кисейном платье с цветочным узором. Она стоит на ярко освещенном крыльце «Тары» и с трепетом смотрит на молодого всадника с копной белокурых волос, сияющих на солнце, подобно серебряному шлему. Теперь она отчетливо поняла, что Эшли – это не больше чем плод воображения молодой девушки, сродни капризному желанию маленькой девочки поскорее приобрести аквамариновые сережки. Когда же отец, не устояв перед ее уговорами, купил эти сережки, они потеряли для нее всякий интерес, как и все остальное, что попадало ей в руки, за исключением денег. Так и Эшли упал бы в ее глазах, если бы в те далекие дни она испытала удовлетворение, отказавшись выйти за него замуж. Если бы он лежал у ее ног, томимый страстью и ревностью, донимая мольбами, как другие парни, безрассудная страсть, которая овладела ею, быстро бы прошла, растаяв, подобно утреннему туману при легком дуновении предрассветного ветерка, с появлением нового поклонника.

«Какой я была глупой, – с горечью заключила она. – Теперь за это приходится расплачиваться. То, чего я так часто желала, сбылось. Я желала Мелани смерти, чтобы завладеть им. И вот она мертва, он мой, но мне он не нужен. Из-за своей проклятой гордости он не спросит, не хочу ли я развестись с Реттом и выйти замуж за него. Выйти за него? Да я лучше выйду за черта! Но все равно он всю жизнь будет висеть на моей шее. И пока я жива, мне придется присматривать за ним, следить, сыт ли он и не обижают ли его. У меня появится еще один ребенок, держащийся за мою юбку. Я потеряла возлюбленного, но приобрела дитятю. И не пообещай я Мелани… глаза бы мои его больше не видели».