Глава 62

Услышав перешептывающиеся голоса, Скарлетт подошла к двери и увидела перепуганных негров, которые толпились в заднем холле: Дилси с тяжелым спящим Бо на руках, плачущего дядю Питера и кухарку, смахивавшую передником слезы. Все молча уставились на нее, как бы вопрошая, что им делать. Скарлетт перевела взгляд на гостиную и заметила, что Индия с тетей Питти безмолвно стоят, взявшись за руки, и Индия уже не держится высокомерно. Они тоже умоляюще посмотрели в ее сторону, ожидая распоряжений. Скарлетт прошла в гостиную, и обе женщины бросились к ней.

– О, Скарлетт, что… – начала тетя Питти, и ее по-детски пухлые губы задрожали.

– Ничего не говорите, иначе я за себя не ручаюсь, – нервно перебила ее Скарлетт, упирая кулаки в бока, и ее ответ прозвучал резко. При мысли, что сейчас придется говорить о Мелани и заниматься неизбежными скорбными приготовлениями, к ее горлу снова подступил комок. – Да помолчите вы обе!

Ее повелительный тон заставил обеих женщин обиженно и беспомощно отшатнуться. «Я не имею права плакать у них на глазах, – подумала Скарлетт. – Я обязана держаться. Если они станут плакать, завоют и негры, и мы все спятим. Я обязана собраться с духом. Предстоит многое сделать. Сходить к гробовщику и договориться насчет похорон, потом навести здесь чистоту и принимать людей, которые придут ко мне плакаться. Эшли для этого не годится, как не годятся Питти с Индией. Мне опять придется отдуваться! Я всегда за кого-то отдуваюсь».

Она обвела взглядом изумленные обиженные лица Индии и Питти и почувствовала раскаяние. Мелани не понравилось бы ее резкое обращение с теми, кто любил ее.

– Простите, но я не в духе, – через силу произнесла Скарлетт. – Это потому, что я… извините меня, тетя, за мою грубость. Я выйду на крыльцо на минутку. Мне надо побыть одной. Я скоро вернусь, и тогда мы…

Она мягко коснулась руки тети Питти и быстро направилась к парадной двери, чувствуя, что если простоит в этой комнате еще секунду, то потеряет над собой контроль. Ей надо побыть одной. И надо всплакнуть, иначе у нее разорвется сердце.

Скарлетт вышла на темное крыльцо и, закрыв за собой дверь, ощутила слабое дуновение влажного ветерка. Дождь перестал, и только падающие с карниза капли нарушали ночную тишину. Все вокруг заволокло густым, немного морозным туманом; туманом, в дыхании которого ощущались первые признаки уходящего года. Дома на противоположной стороне улицы скрылись в темноте, и только в окне одного дома горела лампа, отбрасывая свет на улицу, ведя неравную борьбу с туманом и пронзая его слабыми золотистыми лучами. Казалось, что неподвижная серая дымка окутала весь мир. И весь мир погружен в безмолвие.

Она припала головой к стойке и приготовилась плакать, но ей не плакалось. Горе было слишком большим, чтобы дать волю слезам. Скарлетт вздрогнула и затряслась, не веря в то, что на ее глазах рухнули и рассыпались в прах две несокрушимые цитадели. Она попыталась было прибегнуть к верному заклинанию: «Я подумаю об этом завтра, когда почувствую себя лучше», но оно потеряло свою силу. Значит, придется думать сейчас… о Мелани и о том, как сильно она любила ее и нуждалась в ней, а также об Эшли и о своей упорной слепоте, из-за которой она не смогла увидеть его в истинном свете. Хотя, конечно, эти размышления окажутся такими же тягостными завтра и все последующие завтра в ее жизни.

«Сейчас я не могу вернуться и говорить с ними, – продолжала внутренний монолог Скарлетт. – В такой вечер я не могу смотреть в лицо Эшли и утешать его. Только не в этот вечер! С утра пораньше я приду и сделаю все, что следует делать, и стану говорить слова утешения, которые положено говорить. Нет, не сегодня. Я не могу. Я пойду домой».

Ее дом находится в каких-то пяти кварталах. Она не будет ждать, когда плачущий Питер запряжет лошадь, не будет ждать, когда доктор Мид отвезет ее домой. Она больше не может терпеть слезы одной и молчаливое осуждение другой. Без накидки и шляпы Скарлетт быстро спустилась по темным ступенькам и растворилась в туманной ночи. Обогнув угол, сквозь неподвижный сырой туман она пошла по Персиковой улице, неслышно, как во сне, ступая по мостовой.

Когда Скарлетт поднималась в гору, ощущая в груди тяжесть от невыплаканных слез, ее охватило странное чувство, чувство, что она уже много раз была в таком же вот месте, сумрачном и холодном, и при схожих обстоятельствах. «Что за глупость», – беспокойно подумала она, ускоряя шаг. Должно быть, разыгрались нервы. Но странное чувство не проходило, наоборот, оно все глубже проникало в душу. Она нерешительно огляделась, но непонятное чувство, что она когда-то переживала все это, опять усилилось. Резко вскинув голову, как зверь, почуявший опасность, Скарлетт попыталась успокоиться, говоря себе: «Просто я слишком устала. Да и вечер какой-то очень странный – сплошной туман. Я в жизни не видела такого густого тумана, хотя… хотя…»

Как гром среди ясного неба наступило прозрение, а с ним пришел страх. Да, верно. В бесконечных ночных кошмарах она бежала точно в таком же тумане по растерзанной стране, силясь отыскать глазами знакомые ориентиры, но то холодное, окутавшее всю землю марево было населено одними лишь призраками и тенями, которые тянули к ней ужасные руки. Снится ли ей опять этот кошмар, или он превратился в явь?

Скарлетт, снова очутившаяся в мире ужасных грез, поняла, что заблудилась. Прежние страшные видения обернулись еще более страшными, и сердце ее учащенно забилось. Она опять столкнулась с застывшим миром и смертью, как когда-то повстречалась с ними в «Таре». Все, что имело значение в реальном мире, ушло из него, жизнь окончилась, и холодный панический страх сковал сердце Скарлетт. Страх перед тем, что ждало ее в этом тумане, и сам туман, в котором не было видно ни зги. Тогда она бросилась бежать. И как в минувших снах, помчалась сломя голову, подгоняемая неведомым страхом, в надежде отыскать в кромешной серой мгле спасение.

Пригнув голову, с бешено колотящимся сердцем, Скарлетт бежала по смутно различимой улице, хватая ртом мокрый ночной воздух и едва успевая уклониться от раскидистых веток. Где-то там… где-то в этой стороне, сводящей с ума своим безмолвием и сыростью, должно находиться укрытие! Тяжело дыша, она мчалась по длинному подъему, путаясь в холодных намокших юбках и задыхаясь от бега и тугой шнуровки корсета, врезающейся в тело.

Наконец вдали мелькнул огонь, за ним второй, третий; они горели слабо и то вспыхивали, то гасли, но тем не менее казались реальными. В преследовавших ее кошмарах не было никаких огней – один только серый туман. Все помыслы Скарлетт сосредоточились на этих огнях. Огни означали спасение, людей, реальность. Она перешла на шаг и, сжав кулаки, приказала себе не паниковать, осознав, что видит вереницу газовых фонарей, которые сигнализируют ее мозгу, что перед ней Персиковая улица, расположенная в городе Атланте, а не серый мир с его призрачными видениями.

Скарлетт опустилась на придорожный камень, чтобы успокоить расшалившиеся нервы и взять себя в руки.

«Я помчалась… помчалась как сумасшедшая! – подумала она, понемногу приходя в себя. – Но куда меня понесло?»

Переведя дух и оглядывая Персиковую улицу, Скарлетт сказала себе, держась рукой за бок, что ноги несли ее туда, где собственный дом. Вот и он – стоит на вершине холма! Ей показалось, что в доме ярко горят все окна, бросая вызов ночной мгле и туману. Дом! Он стоял и будет стоять. Она устремила взгляд, исполненный благодарности, на темнеющие очертания дома и почувствовала, как спокойствие возвращается к ней.

Дом! Дом! Вот куда она стремилась попасть. Вот куда она бежала сломя голову. Домой – к Ретту!

Поняв это, Скарлетт почувствовала, что с нее спадают путы, а с ними пропал и страх, который преследовал ее в снах с той самой ночи, когда она, спотыкаясь, брела в «Тару», где обнаружила, что наступило светопреставление. В конце своего пути она поняла, что нет никакой уверенности в завтрашнем дне, ей не на кого больше опереться, жизнь лишена смысла, нежность и любовь исчезли, и невозможно ничего понять – пропало все, воплощенное в образе Эллен, что служило для нее оплотом в пору детства. И хотя с тех пор она добилась материального благополучия, в своих снах оставалась все той же маленькой перепуганной девочкой, стремящейся отыскать потерянную веру в жизнь в этом потерянном мире.

Теперь она поняла, где находится та спасительная гавань, которую она искала в этих снах; то теплое и уютное место, которое всегда было сокрыто от нее в тумане. Оно никак не связано с Эшли! Тепла в этом человеке не больше, чем в блуждающих огнях на болоте, надежности – не больше, чем в зыбучих песках. Ее спасение – это Ретт. Его сильные руки придавали уверенность; на его широкую грудь всегда можно было склонить усталую голову; только он один своими язвительными шутками помогал ей видеть все как есть, отчетливо все понимать, потому что он, как и она, умел видеть голую правду, свободную от непрактичных понятий чести, жертвенности или веры в высокое предназначение человеческой натуры. Он любил ее! Почему она не понимала этого, несмотря на все его насмешливые заверения в обратном? Мелани сумела это понять и, испуская дух, напутствовала: «Будь добра с ним».

«О, – подумала Скарлетт, – не один Эшли слеп до глупости. Как я не разглядела».

Многие годы с любовью Ретта она чувствовала себя как за каменной стеной, принимая ее на веру, как принимала на веру любовь Мелани, воображая, что черпает силы только в самой себе. И если этим вечером она осознала, что Мелани всегда была рядом с ней в тяжелых боях за существование, то теперь ей стало совершенно ясно, что, оставаясь в тени и понимая ее, как никто другой, Ретт, готовый в любую минуту прийти на помощь, всегда питал к ней самые нежные чувства. Ретт на благотворительном базаре, увидевший нетерпение в ее глазах и ведущий в виргинской кадрили; Ретт, помогающий ей избавиться от оков траура; Ретт, выводящий ее из объятой огнем Атланты в ту ночь, когда город пал; Ретт, одалживающий ей деньги, чтобы она могла открыть свое дело; Ретт, который утешал ее, когда она просыпалась по ночам, плача от испуга… господи, да ни один мужчина не сделал бы столько, если бы без памяти не любил женщину!

С деревьев на нее сочилась влага, но Скарлетт ничего не замечала. Не замечала она и пелену, продолжавшую висеть перед ее глазами. Вспоминая Ретта, его смуглое лицо, белозубую улыбку и темные настороженные глаза, она трепетала.

«Я люблю его, – шептали ее губы, и, как всегда, она восприняла это откровение без особого удивления, с непосредственностью ребенка, принимающего подарок. – Я не знаю, давно ли я люблю его, но это так. И не будь Эшли, я все поняла бы значительно раньше. Я не могла понимать, что творится вокруг, потому что Эшли преграждал мне путь».

Она любила его, этого негодяя, не знающего ни совести, ни чести… по крайней мере, в том смысле, в котором понимал слово «честь» Эшли. «Проклятая честь Эшли! Честь Эшли всегда подводила меня. Да, с тех самых дней, когда он приезжал ко мне в гости, хотя уже тогда знал, что в «Двенадцати дубах» ожидают его бракосочетания с Мелани. Ретт никогда не подводил меня, даже в тот ужасный вечер у Мелани, когда имел полное право свернуть мне шею. Даже бросив меня во время бегства из Атланты, он знал, что я буду в безопасности. Он был уверен, что я как-нибудь выкарабкаюсь. Даже сидя в тюрьме янки, он играл со мной, соглашаясь взять меня за деньги, ради которых я пришла к нему. Он не взял бы меня, просто дразнил. Все это время он любил меня, а я так подло относилась к нему. Сколько раз я обижала его, но он из-за своей гордости не подавал вида. И когда умерла Бонни… Боже, как я могла?»

Скарлетт встала и посмотрела на дом, стоящий на возвышении. Еще полчаса назад она решила, что потеряла все на свете, за исключением денег, все, без чего немыслима жизнь: мать, отца, Бонни, Мамми, Мелани и Эшли. Надо было лишиться их всех, чтобы понять, что она любит Ретта… любит его, потому что он сильный и неразборчивый в средствах, страстный и приземленный, весь в нее.

«Я расскажу ему все, – приняла решение Скарлетт. – Он поймет. Он всегда понимал. Я расскажу ему, какой была дурой, как сильно люблю его, и заглажу свою вину перед ним».

Она вновь почувствовала себя сильной и счастливой. Темнота и туман больше не пугали ее; душа пела от сознания того, что она навсегда избавилась от своего наваждения. В каком бы тумане она в будущем ни оказалась, Скарлетт знала, где кроется ее спасение. Она легко зашагала дальше, горя желанием поскорее миновать эти длинные, бесконечно длинные кварталы, и, подобрав юбки, даже побежала. На этот раз ее подгонял не страх, нет, она спешила к Ретту, который ждал ее с распростертыми объятиями в доме в конце улицы.