Глава 63

Парадная дверь была приоткрыта, и вбежавшая в холл Скарлетт, тяжело дыша, остановилась под хрустальной люстрой, переливающейся всеми цветами радуги. В залитом ярким светом доме царила тишина, но это была не безмятежная тишина сна, а настороженное, усталое молчание, таящее в себе скрытую угрозу. Скарлетт сразу заметила, что Ретта нет ни в гостиной, ни в библиотеке, и сердце ее упало. Возможно, его нет дома… застрял у Красотки или пропадает где-то еще, взяв за моду не являться к ужину? Впрочем, что толку гадать.

В поисках Ретта она поднялась по лестнице и тут заметила, что дверь столовой закрыта. При виде закрытой двери сердце у Скарлетт сжалось. Она со стыдом вспомнила, как долгими вечерами почти все лето Ретт сидел там один и так напивался, что Порку потом подолгу приходилось уговаривать его лечь в кровать. Это ее грех, но теперь все изменится. С этих пор все будет иначе… только бы он, упаси боже, не напился сегодня. Выпив свыше меры, Ретт не поверит ее словам, поднимет на смех и опять разобьет ее сердце.

Скарлетт осторожно приоткрыла дверь и заглянула в столовую. Муж, развалясь, сидел за столом, на котором стоял полный закупоренный графин и пустой бокал. Слава богу, он трезвый! Скарлетт распахнула дверь, едва сдерживаясь, чтобы не броситься к нему. Но вот Ретт поднял глаза, и было в его взгляде нечто такое, что заставило ее безмолвно остановиться на пороге.

Он долго смотрел на жену, и в его темных глазах она не заметила огня – ничего, кроме безмерной усталости. Хотя ее волосы были беспорядочно разбросаны по плечам, грудь тяжело вздымалась, а юбки оказались в грязи, на его лице не отразилось ни удивления, ни насмешки. Ретт сидел, вжавшись в кресло, в измятом костюме, и его располневшая фигура свидетельствовала о том, что от прекрасного тела и волевого лица ничего не осталось. Вино и беспутный образ жизни сделали свое дело. Некогда чеканный профиль молодого языческого князя на новой золотой монете превратился в изображение головы уставшего кесаря на затертом медном гроше. Ретт долго смотрел на жену, застывшую в дверях с прижатой к сердцу рукой, и этот спокойный, почти доброжелательный взгляд испугал ее.

– Проходи и садись, – наконец произнес он. – Она умерла?

Скарлетт кивнула и нерешительно направилась к столу, гадая, что может означать это новое выражение лица мужа. Не вставая, он подвинул ей ногой кресло, и она села. Жаль, что о Мелани он заговорил так рано. Скарлетт не хотелось заводить о ней речь сейчас и заново переживать мучительную боль, испытанную час назад. Впереди у нее целая жизнь, и времени помянуть добрым словом Мелани хватит. В этот вечер, в эту минуту ей хотелось крикнуть Рету: «Я люблю тебя!», чтобы он знал, о чем она думает. Но в его лице было что-то такое, что остановило Скарлетт, и ей стало вдруг стыдно говорить о любви, когда тело Мелани еще не остыло.

– Ну что же, упокой, Господи, ее душу, – тяжело вздохнув, продолжал Ретт. – Из всех, кого я когда-либо знал, одна она была абсолютно добрым человеком.

– О, Ретт! – горько воскликнула Скарлетт, сразу вспоминая все то хорошее, что сделала для нее Мелани. – Почему ты не пошел со мной? Это было ужасно… ты был так нужен мне!

– Я бы не выдержал, – просто ответил он и, помолчав, тихо прибавил: – Это была очень благородная дама.

Унылый взгляд Ретта устремился вдаль, и в глазах его опять мелькнуло выражение, которое она заметила в отблеске пылающей Атланты, когда он сообщил ей, что присоединяется к отступающей из города армии южан, – удивление человека, который прекрасно изучил себя, но неожиданно в самом себе открыл чувство преданности и душевное волнение и теперь стыдится этого.

Задумчивые глаза Ретта скользнули поверх ее головы, как будто он увидел Мелани, бесшумно вошедшую в комнату. В его прощальном взгляде не было ни сожаления, ни боли, только удивление самим собой, только волнение от тех острых переживаний, испытанных в юности, когда он повторил:

– Это была очень благородная леди.

Скарлетт вздрогнула, и радостное ощущение, с которым она как на крыльях летела домой, ушло из ее сердца. Она догадывалась, что творится в душе Ретта, когда он прощался с единственным на свете человеком, которого уважал, и отчаяние снова охватило ее, отчаяние от неутешной скорби, испытываемой уже не ей одной. Она не могла полностью понять или разобраться в том, что он испытывает, но ей показалось, что она слышит шуршанье юбок Мелани и ее тихий ласковый голос. Глазами Ретта она прощалась не с женщиной, а с легендой, воплотившей в себе образ тех чутких и скромных женщин Юга, наделенных непреклонной волей, на которых держался дом в годы войны и которые своими хрупкими, любящими руками после поражения сумели возродить родной край.

Но вот глаза Ретта снова остановились на Скарлетт, и уже холодным беспечным голосом он произнес:

– Значит, ее не стало. Ну что же, ты довольна?

– Как ты можешь так говорить! – возмутилась Скарлетт, и от обиды у нее выступили слезы. – Сам знаешь, как я любила ее!

– Нет, я не могу сказать, что знаю. Это крайне странно, но делает тебе честь, учитывая твою страсть к белой швали. Наконец-то ты смогла оценить ее.

– Что ты несешь? Конечно, я всегда ее ценила! Ты – нет. Я знала ее лучше, чем ты! Не тебе судить о ней… как хорошо она всегда…

– Не мне? Возможно.

– Она думала о людях, а о себе – в последнюю очередь… Знаешь, ее последние слова были о тебе.

Ретт с неподдельным интересом повернулся к жене и быстро спросил:

– Что она сказала?

– О, Ретт, скажу потом.

– Скажи сейчас.

Его голос прозвучал ровно, но он взял руку Скарлетт и сильно сдавил. Она не хотела отвечать, собираясь повести разговор о своей любви, но Ретт не отпускал ее руку.

– Она сказала… она сказала… «Будь добра к капитану Батлеру. Он очень любит тебя».

Ретт пристально посмотрел на нее и, разжав пальцы, опустил глаза. Его темное лицо снова стало непроницаемым. Внезапно он встал, подошел к окну и, раздвинув шторы, уставился вдаль, как бы пытаясь что-то различить в непроницаемом тумане, потом, не поворачивая головы, спросил:

– Что еще она сказала?

– Просила смотреть за маленьким Бо, и я пообещала, что буду смотреть за ним, как за родным сыном.

– Больше ничего?

– Она сказала… Эшли… Она также просила меня смотреть за Эшли.

Ретт задумался и затем тихо рассмеялся:

– Очень удобно – получить разрешение от первой жены, разве не так?

– В каком это смысле?

Он обернулся, и, даже находясь в состоянии замешательства, Скарлетт с удивлением отметила, что на лице Ретта не видно привычной насмешливой гримасы. Впрочем, и интереса на нем было не больше, чем на физиономии зрителя, который смотрит последний акт не слишком смешной комедии.

– Мне кажется, все ясно. Мисс Мелли мертва. Ты располагаешь всеми доказательствами, необходимыми для развода со мной, а учитывая твою репутацию, развод мало тебя заденет. К тому же религиозных чувств в тебе не осталось, так что церковь не помеха. Дальше – Эшли и осуществление твоих грез с благословения мисс Мелли.

– Развод! Нет, нет! – Мысли Скарлетт путались, она вскочила и, подбежав к Ретту, схватила его за руку: – О, ты не прав! Ужасно не прав. Я не хочу развода… Я… – Она замолчала, не находя нужных слов.

Ретт взял ее за подбородок, медленно повернул лицом к свету и внимательно посмотрел в глаза. Скарлетт устремила на мужа взгляд, вложив в него всю душу. Она беззвучно шевелила губами, слова застряли в горле, потому что она пыталась увидеть на его лице ответное душевное волнение, заметить в его глазах проблеск надежды или радости. Ну как он не может понять! Но ее пытливым жадным глазам в который раз предстала одна лишь непроницаемая и непонятная маска. Ретт убрал руку, повернулся и, дойдя до кресла, устало рухнул в него, уронив голову на грудь и, насупив черные брови, равнодушно и задумчиво уставился на жену.

Она последовала за ним и остановилась у кресла, ломая руки.

– Ты не прав, Ретт. Сегодня вечером я многое поняла и бежала к тебе, чтобы сказать это. Дорогой, я…

– Ты устала, – сказал он, продолжая внимательно следить за ней. – Тебе лучше лечь.

– Но я должна сказать!

– Скарлетт, – вяло заметил он, – я не хочу слышать… ничего.

– Ты даже не знаешь, что я хочу сказать!

– Птичка моя, все написано на твоем лице. Что-то или кто-то довел до твоего ума, что несчастный мистер Уилкс даже для тебя оказался красивым, но гнилым плодом. И это что-то внезапно так повлияло на тебя, что весь мой шарм предстал твоим очам в новом и привлекательном свете. – Ретт слегка вздохнул и заключил: – Что толку говорить об этом.

От удивления у Скарлетт перехватило дыхание. Ну конечно, он всегда умел читать ее мысли. И если раньше это выводило ее из себя, то теперь, после мгновенного шока, пережитого от способности Ретта видеть людей насквозь, чувство радостного облегчения переполнило Скарлетт. Он знает, он понимает, и, значит, ее задача упрощается самым чудесным образом. Что толку говорить об этом! Конечно, он сердится на нее за слишком долгое невнимание; конечно, он не доверяет ее внезапному превращению. К мужу следует подойти с нежностью, убедить его излияниями в любви, и с какой радостью она пойдет на это.

– Милый, я хочу открыть тебе душу, – сказала Скарлетт, кладя руки на подлокотник кресла мужа и наклоняясь к нему. – Я была совершенно не права, так глупо вела себя, что…

– Скарлетт, не надо продолжать. Не стоит унижаться передо мной. Я этого не выношу. Оставим нам немного достоинства, немного сдержанности, когда мы будем вспоминать о нашем браке. Исключим эту финальную сцену.

Она резко выпрямилась. Исключить эту финальную сцену? Что он имеет в виду, говоря о «финальной сцене»? Финальной? Это – их начало. Она – первая!

– Но я все равно скажу, – торопливо проговорила Скарлетт, словно опасаясь, что муж зажмет ее рот рукой. – О, Ретт, я так люблю тебя, милый! Все эти годы я, должно быть, любила тебя, но, глупая, не понимала. Ретт, ты должен мне поверить!

Он долго смотрел на стоящую перед ним жену, и этот взгляд проник ей в самое сердце. По глазам мужа Скарлетт поняла, что он ей верит, но она ему не интересна. Неужели в такой ответственный момент Ретт опять примется измываться над ней? Будет тянуть из нее жилы, платя ей той же монетой?

– О, я верю тебе, – наконец ответил он. – Ну а как же Эшли?

– Эшли! – поморщилась она. – Он… давно мне безразличен. Он превратился… в своего рода привычку, за которую я цеплялась с тех пор, как помню себя маленькой девочкой. Ретт, клянусь, я никогда не обратила бы на него внимания, если бы знала, какой он на самом деле. Это беспомощный и робкий мужчина, хотя умеет поговорить о правде, чести и…

– Нет! – перебил ее Ретт. – Уж если разбирать его по косточкам, надо быть откровенным до конца. Он – всего лишь джентльмен, оказавшийся в мире, к которому не принадлежит, но кое-как пытается найти себя в нем с помощью правил ушедшего мира.

– О, Ретт, давай не будем говорить о нем! Что он теперь значит? Разве ты не рад узнать, что… то есть теперь я…

Когда его усталые глаза встретились с ее глазами, Скарлетт смущенно, как девушка во время первого свидания, замолчала. Ну почему он так суров с ней? Ну почему бы ему не протянуть руки, взять и посадить ее к себе на колени, и тогда она благодарно прильнула бы к его груди! Ее губы сказали все яснее всяких слов. Но чем дольше Скарлетт смотрела на Ретта, тем отчетливее понимала, что за его отчужденностью не кроется злой умысел. Он выглядит совершенно истощенным, и казалось, что бы она ни сказала, для него уже не имеет никакого значения.

– Рад? – переспросил он. – Раньше я возблагодарил бы Бога постом за эти слова, но теперь мне это безразлично.

– Безразлично? О чем ты говоришь? Какое безразличие! Ретт, ты любишь меня, разве не так? Ты должен любить. Мелли сказала, что ты меня любишь.

– Она оказалась права, насколько могла судить об этом. А тебе, Скарлетт, никогда не приходило в голову, что даже самой вечной любви приходит конец?

Скарлетт от изумления раскрыла рот.

– Моя – кончилась, – продолжал Ретт, – из-за Эшли Уилкса и твоего безумного упрямства, которое заставляет тебя, как бульдога, бросаться за тем, на что ты положила глаз… Да, моя – кончилась.

– Но любовь не может кончиться!

– Твоя любовь к Эшли тому доказательство.

– Но моя любовь к Эшли никогда не была глубокой!

– В таком случае ты располагала ее хорошей копией… до сегодняшнего вечера. Скарлетт, я не упрекаю и не обвиняю тебя. Это время прошло. Поэтому избавь меня от оправданий и объяснений. Если можешь в течение нескольких минут выслушать меня, не перебивая, я объясню, что имею в виду. Хотя, видит Бог, объяснять тут нечего. Правда так очевидна.

Скарлетт села, и резкий свет газового светильника упал на ее побелевшее лицо. Она посмотрела в эти хорошо знакомые глаза (которые, в сущности, знала так мало), прислушиваясь к его спокойному голосу, говорящему вначале малозначащие слова. В такой манере Ретт еще никогда не говорил с ней – как равный с равным, как говорят люди между собой – без всяких подначек, шуточек и загадок.

– Задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, что я любил тебя так, как только мужчина может любить женщину? Любил долгие годы, прежде чем ты стала моей? Во время войны я уезжал из города, чтобы забыть тебя, но не мог и поэтому всегда возвращался. После войны, рискуя быть арестованным, я вернулся и отыскал тебя. Я так любил тебя, что, кажется, убил бы Фрэнка Кеннеди, если бы он вовремя не умер. Я любил тебя, но не мог дать знать тебе о своем чувстве. Ты, Скарлетт, жестоко относишься к тем, кто любит тебя. Ты забираешь любовь у мужчин и размахиваешь ею, как кнутом, над их головами.

Из слов Ретта она поняла, что он ее любил, но это могло означать все, что угодно. Поймав слабое эхо страсти в его голосе, Скарлетт воспрянула духом и с замиранием сердца ловила каждое слово мужа.

– Когда женился на тебе, я знал, что ты не любишь меня. Видишь ли, я знал про Эшли, но по своей глупости считал, что смогу тебя переделать. Можешь смеяться, если хочешь, но мне хотелось заботиться о тебе, баловать тебя, дать тебе все, что ты пожелаешь. Я хотел жениться на тебе, оберегать тебя и предоставить полную свободу во всем – лишь бы ты была счастлива… с тем же успехом я старался осчастливить Бонни. Тебе, Скарлетт, многое пришлось вынести. Кому, как не мне, знать, через что ты прошла. Я хотел, чтобы ты перестала бороться с жизнью и предоставила это мне. Я хотел, чтобы ты резвилась, как ребенок, – ты и была ребенком, смелым, испуганным, своенравным ребенком. Сдается мне, им и осталась. Никто, кроме ребенка, не может оставаться таким своевольным и таким бесчувственным…

Ретт говорил устало, но спокойно, и было нечто такое в тоне его голоса, что пробудило в Скарлетт смутные воспоминания. Такой же голос она уже слышала и в один из самых драматичных дней своей жизни. Где это происходило?.. Тот голос принадлежал человеку, который смотрел на себя и окружающий его мир безучастно, стойко и безнадежно.

Да… да… Это был Эшли; тогда они встретились в запорошенном снегом и продуваемом всеми ветрами фруктовом саду «Тары»; он рассуждал о жизни и театре теней с усталым спокойствием, и в тоне его голоса больше слышалось безысходности, чем горестного отчаяния. Тогда, мало понимая, что говорит Эшли, она похолодела от одного его голоса; вот и сейчас сердце Скарлетт упало. Голос Ретта и его манера держаться беспокоили Скарлетт больше, чем смысл его слов, и испытанного пять минут назад чувства приятного возбуждения как не бывало. Что-то не так, совсем не так. Но что именно, она не понимала и, вся обратившись в слух, впилась глазами в смуглое лицо, надеясь услышать слова, которые развеют ее опасения.

– Было очевидно, что мы созданы друг для друга. Настолько очевидно, что я оказался единственным мужчиной среди твоих знакомых, который продолжал любить тебя, поняв, какая ты в действительности – жестокая, жадная и бессовестная, вроде меня. Но я любил тебя и решил рискнуть. Я считал, что Эшли выветрится из твоей головы. Увы! – Ретт пожал плечами и продолжал: – К чему только я не прибегал – ничто не помогало. И я очень любил тебя, Скарлетт. Если бы ты только позволила, я мог бы любить тебя так нежно и ласково, как ни один мужчина никогда не любил ни одну женщину. Но я не мог дать тебе знать об этом, потому что тогда ты сочла бы меня слабым и попыталась использовать мою любовь против меня. И всегда… всегда передо мной маячил Эшли. Я сходил с ума. Это была пытка – каждый вечер сидеть за столом напротив тебя, зная, что на моем месте ты хочешь видеть Эшли. Еще большей пыткой было обнимать тебя ночами, зная, что… впрочем, теперь уже не важно. Одно только интересно: почему мне было так больно. Таким образом, я оказался у Красотки. Есть какое-то свинское утешение в том, что ты связан с женщиной, которая без памяти любит тебя и уважает, как настоящего джентльмена… даже если она неграмотная девка. Это тешило мое тщеславие, а ты, моя милая, никогда особо не старалась тешить мое тщеславие.

– О, Ретт… – начала было Скарлетт, уязвленная тем, что Ретт упомянул имя Красотки, но он взмахом руки остановил ее.

– А потом, в ту ночь, когда я отнес тебя наверх… я подумал… я надеялся… так надеялся, что даже боялся утром столкнуться с тобой из страха ошибиться и узнать, что ты не любишь меня. Я очень боялся, что ты поднимешь меня на смех, поэтому сбежал и напился. А когда вернулся, меня трясло как в лихорадке, и, если бы ты только протянула руку, подала какой-нибудь знак, я готов был целовать твои ноги. Но его не последовало.

– Послушай, Ретт, я тоже очень хотела видеть тебя, но ты был такой гадкий! Моя душа рвалась к тебе! Я думаю… да, должно быть, в тот день я поняла, что люблю тебя. А Эшли… по правде говоря, после того дня он перестал меня мучить, но ты был таким гадким, что я…

– Ну хорошо, – согласился Ретт. – Кажется, мы действовали друг другу наперекор. Хотя так ли это важно сейчас? Я говорю тебе это для того, чтобы в будущем у тебя не было никаких сомнений на этот счет. Когда ты заболела по моей вине, я стоял под твоей дверью, надеясь, что ты позовешь меня, но ты не соизволила, тогда я понял, как нелепо выгляжу и что все потеряно.

Он замолчал, думая о чем-то своем и не замечая Скарлетт, точно так, как это раньше делал Эшли, когда видел то, что было ей недоступно. Ей не оставалось ничего иного, как безмолвно смотреть на задумчивое лицо Ретта.

– Но вот у нас появилась Бонни, и мне показалось, что не все еще потеряно. Мне нравилось видеть в маленькой дочке тебя такую, какая ты была до того, как война и бедность тебя переделали. Она была вылитая мать, такая же капризная, такая же смелая, веселая и полная жизни, и я не мог не баловать ее, но, балуя ее, я думал, что балую тебя. Но не в пример тебе… Бонни любила меня. Слава богу, что я мог перенести на нее мою любовь, которая не нужна была тебе… С ее уходом я лишился всего.

Внезапно Скарлетт стало жалко мужа, жалко до такой степени, что она забыла о своем горе и страхе, вызванных его признанием. Впервые в жизни она кого-то пожалела, не испытывая при этом чувства презрения, потому что тоже впервые подошла к пониманию другого человека. Так вот почему Ретт был таким хитрым и осторожным, как и она сама: его безмерная гордость не позволяла ему признаться в любви из страха получить отказ.

– Но, дорогой, – проговорила Скарлетт, приближаясь к мужу и все еще надеясь, что он привлечет ее к себе. – Дорогой, извини, но ради тебя я все искуплю! Мы можем быть счастливы, после того как узнали правду, и… Ретт… взгляни на меня, Ретт! У нас… появятся другие дети… не такие, как Бонни, но…

– Благодарю вас, нет, – произнес он, словно отказываясь от протянутого куска хлеба. – Третьего испытания мое сердце не выдержит.

– Не говори так! О, что мне сказать, чтобы ты поверил? Я уже сказала, что очень сожалею и…

– Моя милая, ты еще совсем дитя. Ты считаешь, что достаточно сказать «Я очень сожалею», и все ошибки и обиды прошлого исчезнут, сотрутся из памяти. Что многочисленные раны затянутся… Держи мой платок, Скарлетт. В самые ответственные моменты жизни у тебя никогда не было своего носового платка.

Она взяла протянутый платок, высморкалась и снова села, поняв, что Ретт не собирается брать ее к себе на колени. Видимо, все его слова о любви теперь мало что значили. Это был рассказ о далеком прошлом, на которое он смотрел так, как будто все происходило не с ним. И это пугало. Ретт почти с нежностью взглянул на Скарлетт и задумчиво спросил:

– Моя милая, сколько тебе лет? Ты никогда не говорила о своем возрасте.

– Двадцать восемь, – сквозь платок глухо ответила Скарлетт.

– Не так уж много. Это возраст для того, чтобы завоевать весь мир и продать душу дьяволу, не так ли? Не смотри на меня так испуганно. Я не говорю о муках ада, которые ожидают тебя за связь с Эшли. Я просто выражаюсь метафорически. Сколько я тебя знаю, ты всегда хотела иметь две вещи: Эшли и разбогатеть, чтобы послать весь мир к черту. Ну что же, в настоящее время ты вполне состоятельная женщина, смело посылаешь всех куда подальше и в твоем распоряжении Эшли, если, конечно, ты все еще хочешь его. Но как будто тебе этого мало.

Скарлетт вздрогнула, но не от страха перед адскими муками. Она подумала: «Ретт – моя душа, и я теряю его. И если потеряю, то все остальное не имеет значения! Ни друзья, ни деньги, ни… ничто. Я готова снова бедствовать, только бы он был моим. Да, я вытерпела бы стужу и даже голод. Но он не собирается… Господи, как он может!»

– Ретт, – вытирая слезы, в отчаянии проговорила она, – если ты раньше так сильно любил меня, то в тебе должна остаться хоть капля того чувства!

– Из всего этого у меня остались только две вещи, и эти две вещи наиболее ненавистны тебе – жалость и странное чувство доброты.

Жалость! Доброта! «Боже мой!» – отчаявшись, подумала Скарлетт. Что угодно, но только не жалость и доброта. С жалостью и добротой к людям рука об руку следует презрение. И ее он тоже презирает? Она предпочла бы все, что угодно, но только не это. Даже циничную холодность военных дней; пьяное безумие, которое охватило его в ту ночь, когда он нес ее на руках по лестнице, впиваясь стальными пальцами в тело; привычку говорить колкости, за которой, как она поняла теперь, скрывалось его горькое чувство любви. Все, что угодно, кроме этой равнодушной доброты, которая так явственно написана на его лице.

– Значит… значит, ты хочешь сказать, что я все испортила… что ты больше меня не любишь?

– Совершенно верно.

– Но… – упрямо, как ребенок, который решил до конца настаивать на своем желании, продолжала Скарлетт, – но я люблю тебя!

– Тем хуже для тебя.

Она всмотрелась в лицо Ретта, стараясь увидеть за его словами привычную насмешку, но он говорил серьезно. Просто констатировал это как факт. Факт, в который она никак не хотела поверить… не могла поверить. Скарлетт смотрела на него глазами, горящими отчаянным упрямством, и жесткие складки прорезали ее мягкие щеки, такие же, как те, что когда-то залегали на скулах ее отца.

– Не будь дураком. Я могу исправить…

Ретт в притворном ужасе вскинул руку и насмешливо, как прежде, поднял черные брови:

– Какая решимость, Скарлетт! Ты пугаешь меня. Я вижу, ты пытаешься перенести свои бурные страсти с Эшли на меня, и опасаюсь за свою свободу и душевное спокойствие. Нет, Скарлетт, я не несчастный Эшли, и меня трудно уговорить. К тому же я ухожу.

Чувствуя, как у нее задрожал подбородок, Скарлетт стиснула зубы. Уходит? Нет, все, что угодно, только не это. Как она будет жить без него? Все от нее ушли, все, кто был ей дорог, кроме Ретта. Он не может уйти. Но как остановить его? Она была бессильна против его холодного ума, его равнодушных слов.

– Я ухожу. Я собирался сказать тебе об этом, когда ты вернулась из Мариетты.

– Ты бросаешь меня?

– Не строй из себя покинутую истеричную жену, Скарлетт. Эта роль тебе не идет. Я полагаю, что ты не дашь мне развод и даже будешь против раздельного жительства? В таком случае я буду часто наведываться, чтобы пресечь сплетни.

– К черту сплетни! – выкрикнула она. – Мне нужен ты. Возьми меня с собой!

– Нет, – спокойно и твердо произнес Ретт.

Скарлетт так и подмывало, как в детстве, зареветь, броситься на пол, кричать и стучать по нему ногами. Но остатки гордости и здравый смысл возобладали. Она подумала: «Если я разрыдаюсь, Ретт только засмеется или презрительно уставится на меня. Я должна держаться. Униженно просить… Нет, я не хочу быть презираемой. Пусть он хотя бы уважает меня, даже… даже если не любит».

Скарлетт гордо вскинула голову и спокойно спросила:

– Куда ты собрался?

В глазах Ретта промелькнуло восхищение, и он ответил:

– Возможно, в Англию… или в Париж. Быть может, в Чарлстоне попытаюсь помириться с родными.

– Но ты их ненавидишь! Сколько раз ты смеялся над ними и…

– И продолжаю над ними смеяться, – пожал он плечами, – но моим скитаниям пришел конец, Скарлетт. Мне сорок пять… возраст, когда мужчина начинает ценить то, от чего он в юности только отмахивался: приверженность своему роду, честь, обеспеченность, корни, уходящие глубоко… О нет! Я ни от чего не отрекаюсь и ни о чем не сожалею. Я чертовски хорошо провел время… я так чертовски хорошо проводил время, что это начало приедаться и захотелось разнообразия. Нет, я никогда не собирался менять свой характер. Но мне теперь хочется, хотя бы для видимости, окунуться в прежнее время… изведать, что такое респектабельность с ее вечной скукой – респектабельность других, птичка моя, не моя собственная, – что такое жизнь, полная спокойного достоинства, когда ты живешь среди людей благородного сословия. Как приятно вспомнить старое доброе время, безвозвратно ушедшее в прошлое! Я прожил те дни, не отдавая себе отчета в том, как много в них нескончаемого очарования.

Скарлетт снова припомнила продуваемый ветром сад «Тары» и взгляд Эшли, неотличимый сейчас от выражения глаз Ретта. Слова Эшли продолжали звучать в ее ушах, как будто их произносил он, а не Ретт. Ей припомнились обрывки его фраз, и она, как попугай, принялась их твердить:

– Чарующее время… совершенное… симметрия, подобная эллинскому искусству…

– К чему ты это сказала? – резко спросил Ретт. – Именно это я имел в виду.

– Что-то в этом роде… однажды Эшли говорил о минувших днях.

Ретт пожал плечами, и его глаза потухли.

– Всегда и во всем Эшли, – заметил он и, немного помолчав, продолжал: – Скарлетт, когда тебе стукнет сорок пять, возможно, ты поймешь, о чем я говорю, и тогда ты тоже устанешь от фальшивого благородного сословия, вульгарных манер и дешевых эмоций. Хотя сомневаюсь. Я думаю, что тебя всегда будет привлекать не золото, а позолота. Как бы там ни было, я все равно не могу ждать так долго, чтобы увидеть, чем это обернется. Да и желания ждать у меня нет. Мне это просто не интересно. Я отправляюсь в старые города и по старым странам на поиски духа старины. Ничего не поделаешь, я стал сентиментальным. Атланта слишком груба для меня, слишком нова.

– Хватит, – неожиданно для себя сказала Скарлетт, почти не слушавшая мужа. Ее сознание плохо улавливало смысл его рассуждений о жизни, но ей уже было невмоготу слышать звук его голоса, лишенного любви.

Ретт замолчал, недоуменно глядя на жену, потом, вставая, спросил:

– Ну, так ты поняла, что я сказал?

Она с мольбой протянула к нему руки, и в сердцах воскликнула:

– Нет! Я поняла только, что ты меня разлюбил и покидаешь! Милый, если ты уйдешь, что мне делать?

Он заколебался, как бы решая, не будет ли в эту минуту добрая ложь лучше худой правды, потом пожал плечами:

– Скарлетт, я не из тех, кто терпеливо склеивает кусочки разбитой вазы, утверждая, что она окажется не хуже новой. Что разбито, то разбито… и лучше я стану вспоминать, какой она была, чем всю жизнь глазеть на ее трещины. Возможно, будь я помоложе… – Он вздохнул. – Но я слишком стар, чтобы верить в разные сантименты вроде «Перевернем страницу и начнем все заново». Я устал от груза постоянной лжи, которая неизбежна, когда живешь в атмосфере вежливого разочарования. Я не смог бы жить с тобой, лгать тебе и, разумеется, лгать себе. Даже сейчас я не могу лгать тебе. Мне очень хотелось бы спросить тебя, что ты собираешься делать и как будешь жить дальше, но я не могу. – Ретт вздохнул и небрежно, спокойно закончил: – Моя дорогая, мне наплевать на это.

Скарлетт молча проводила Ретта взглядом, когда он поднимался по лестнице, чувствуя, как боль сжимает ее горло. С каждым его шагом таяла ее последняя и единственная надежда. Она давно поняла, что ни эмоции, ни увещевания не заставят эту личность с холодным рассудком изменить принятое решение. Она знала, что Ретт отвечает за каждое свое слово, каким бы небрежным тоном оно ни было произнесено. Она знала, потому что чувствовала в нем нечто сильное, несгибаемое, неукротимое – все те качества, которые она старательно, но, увы, тщетно искала в Эшли.

Скарлетт никогда не понимала ни того ни другого, несмотря на то что сильно любила и потеряла обоих мужчин. В ее сознании начала смутно зреть мысль, что если бы она поняла Эшли, то никогда не полюбила бы его, а если бы сумела распознать Ретта, то никогда бы его не лишилась. И вообще дано ли ей до конца понять кого бы то ни было в этом мире?

Вскоре на нее нахлынуло спасительное безразличие, безразличие, которое, как она знала по собственному опыту, скоро сменится пронзительной болью, подобно тому как человек в первые секунды не чувствует острый нож хирурга и только после шока наступает реакция организма.

«Я не буду думать об этом сейчас, – мрачно призвала она в союзники свое верное заклятие. – Можно сойти с ума, если рассуждать, почему Ретт бросил меня. Наступит утро, и там видно будет».

«Нет! – с болью отозвалось ее сердце, как бы бросая вызов прежнему заклятию. – Я не могу отпустить его! Должен быть какой-то выход!»

– Сейчас не время думать об этом, – вслух повторила она, стараясь прогнать навалившееся горе, стараясь что-то противопоставить надвигающейся боли. – Я… ну да, завтра я отправлюсь в «Тару». – И, приняв такое решение, Скарлетт немного успокоилась.

Однажды она уже в страхе бежала в «Тару» после крушения всех надежд; тогда ее спасительные стены помогли ей стать сильной и вооруженной для победы. То, к чему она прибегла раньше, можно… с Божьей помощью повторить! Каким образом? Там будет видно. Пока рано об этом думать. Самое главное – передохнуть, пережить свою боль; найти спокойное место, где можно было бы зализать раны; отыскать то убежище, в котором удобно строить планы новой кампании. При мысли о «Таре» на Скарлетт словно повеяло спокойствием и прохладой милого сердцу края. Она представила благодатный дом, белеющий среди багряной осенней листвы; ощутила благословенное умиротворяющее безмолвие спящей в сумерках земли; увидела капли росы на безбрежных землях сплошь в усеянных белыми пушинками зеленых кустах; влажную красную землю и прекрасную унылую красоту сосен, чернеющих на пологих холмах.

С воспоминаниями о родном доме вернулось смутное чувство умиротворения; боль на сердце немного утихла, и отчаяние перестало терзать душу. Она еще долго стояла, вспоминая милые сердцу картины: аллею темнеющих кедров, ведущую в «Тару», пышные жасминовые кусты, ярко-зеленые на фоне белых стен дома, колышущиеся на ветру белые занавески. И конечно, там будет Мамми. Внезапно Скарлетт нестерпимо, как когда-то в детстве, захотелось увидеть старую негритянку и склонить голову на ее полную грудь, чтобы ощутить ее любящие шишковатые пальцы на своих волосах. Мамми… последнее звено, соединяющее ее с добрыми старыми временами.

Впитав в себя дух своего народа, тех, кто не признает поражения, даже если оно неизбежно, Скарлетт медленно подняла голову. Она заставит Ретта вернуться. Она уверена, что добьется своего. Еще ни один мужчина, который ей приглянулся, не ушел от нее.

«Я подумаю об этом завтра, в «Таре», когда буду в состоянии. Завтра я придумаю, как вернуть его. А завтра как-никак не за горами».