10

Черный Ленд Ровер остановился у старенькой двухэтажки. Коростылёв вышел из машины, быстро осмотрелся и пошел в подъезд. Квартира девять, сразу направо. Надавил кнопку звонка, прислушался. Быстрые шаги, дверь открылась, на пороге девочка, лет семь.

- Здравствуйте, вам кого? – поинтересовалась она, совсем с недетской вежливостью.

- Мне Ольгу, - как можно приветливее улыбнулся Коростылёв.

- Это вам, наверное, мою бабушку Олю?

Выражение лица мужчины тут же стало серьёзным.

- Наверное, бабушку, - сказал он, впиваясь в девочку взглядом, - а тебя как зовут?

- Я София. Это потому, что бабушка очень любит слушать Софию Ротару, поэтому и меня так назвала.

- Очень красиво бабушка тебя назвала. А где же она сама?

- Сейчас придёт. Она вышла в магазин, тут за углом. Если хотите, я могу проводить.

- Да нет, я лучше подожду здесь, если ты меня впустишь…

- Бабушка говорит, что чужих впускать нельзя. И разговаривать нельзя с чужими людьми.

- Тогда почему ты со мной разговариваешь?

София задумалась на секунду-другую, и уже открыла рот, чтобы что-то ответить, когда женский голос послышался позади Коростылёва:

- Соня, я тебе тысячу раз говорила не открывать никому дверь!

Коростылёв обернулся и посмотрел на ту, что говорила.

Оля Жуйкова, его Оля. Теперь, она не было уже той хрупкой девочкой с красивым, чуть восточным лицом. Это была женщина, с обострёнными чертами, сетью морщин, усталым и немного даже злым выражением на смуглом лице. Темные волосы делали её образ более суровым. Длинный халат с яркими узорами, резиновые шлёпки.

Она остановилась у лестницы, всего секунду замешкалась, а потом снова пошла.

- Здравствуй Оля.

- Здравствуй, - неприветливо сказала она, приблизилась к двери и быстро глянула в лицо Коростылёву, - ну, что стоишь, заходи.

Вошли в квартиру. Всё, что теперь окружало Коростылёва было старым и изношенным. Двери, окна, обои, мебель, всё отдавало давностью лет.

- Проходи, - она указала на кухню.

Вошли. Высокий потолок, древние шкафы. На столе, с вытертым рисунком клеёнка.

Он сел на табурет, который Ольга вытянула из-под стола. Сама поставила пакет на пол, выдвинула другой табурет и села напротив.

Коростылёв старался не смотреть прямо в лицо, чтобы ещё раз не убеждаться, как она постарела и даже подурнела.

- Что привело тебя сюда? – начала Ольга.

Тон её учительский, строгий.

- Я узнал недавно, что у меня есть дочь.

Ольга усмехнулась. В этой усмешке, что-то нехорошее, какой-то подвох.

- Да, у тебя есть дочь. Дальше что?

- Оля, я хотел сказать тебе, что очень виноват перед тобой.

Она кивнула, поджала губы, встала и отвернулась. Видно чтобы он не увидел, подступивших слёз.

Потом она резко обернулась.

- Да у тебя есть дочь, иди, ищи её! Где она? Тут её нет!

Коростылёв посмотрел на Ольгу.

- Послушай, я хочу помочь тебе, и дочери, и Софии.

- А нам не нужна твоя помощь! Нам и так с Софией неплохо живётся.

- Я понимаю, ты обижена на меня.

- Обижена? - она засмеялась таким смехом, что у него мурашки пошли по спине, - обижена?! Да я ненавижу тебя! Ненавижу! Ты бросил меня беременную!

- Но я же не знал.

- Не хотел знать!

- Я виноват, прости меня. Прости.

- Простить? За то, что я ходила с ребёнком на руках, побиралась. Голодная, никому ненужная. С квартиры выгнали, идти было некуда. А дитё орёт, оно есть хочет! А что я могла ей дать? Ни работать не могла, ничего. Спасибо, добрые люди, приютили. А ты мне прости? Бог простит.

Она отвернулась.

Молчание. Потом Оля кинулась в комнату, будто вспомнив, что там София и она всё слышит.

- Бабушка, кто это? – услышал он.

- Потом, потом, займись математикой. В тетрадке порешай.

Оля снова вернулась. Быстрым взглядом окинула Коростылева. Села напротив.

- Ты не представляешь Алёша, как мне было тяжело.

Он чувствовал, что-то душит изнутри, быстро, быстро пульсирует кровь. Достал таблетки, вытянул из блистера одну и закинул в рот. Оля встала, налила с графина воды в стакан, подала. Коростылёв выпил.

- Нина умирает, - выдохнул он, - она сказала мне об этом только сейчас. Сказала, что ты приходила с ребёнком. А тогда, ничего мне не сказала.

- Какая теперь уже разница, - Оля посмотрела в окно, - София – дочь Саши. А Саша, я не знаю где она. Я не разрешаю ей сюда приходить. Но она иногда всё-таки приходит. В окно залазит.

- Почему?

- Потому что я не хочу, чтобы мои соседи узнали, что моя дочь… - она быстро обернулась, глянула на дверь и притихла.

- Она что…?

- Она - гулящая. Проститутка. Мне из города пришлось уехать, чтобы Сонечку это не коснулось.

Коростылёв смотрел на Олю и пытался понять, что она говорит.

- Но как же так получилось? Почему?

- А ты спроси у себя, у своих поступков спроси, почему? Догадайся.

- Потому что ты ненавидела меня? Но причём тут она?

- Какой ты умный, задним числом. Вот теперь ищи, воспитай, как захочешь. Только вряд ли это уже поможет. А может и получится у тебя. Кто его знает.

- А как найти её?

- Да проще простого, узнай, где в Греховске проститутки собираются – там и она.

Коростылёв облокотился о стол и задумался. Он сидел так, а Ольга сидела рядом и тоже молчала. Минута, другая, третья.

- Я уже все решила, - вышла из комнаты София и улыбнулась Коростылёву.

А он взял её за руку, притянул к себе, прижал и слёзы побежали у него по щекам.

-----

Пронизывающий холод. Он повсюду. Сковывает конечности, проникает в сердце, отключает мозг. Медленно и верно убивает жизнь.

Но есть то, что ещё теплится в глубине сознания, что не желает отдаться в руки холода, чтобы остаться в них навсегда.

Нет, оно противится и трепещет, оно бьется мелкой дрожью, заставляя тело бороться. Оно толкает мозг к сопротивлению. Цепляется за жизнь из последних сил и всё ещё видит выход.

Надежда.

Она толкает, когда забываешься, когда глаза закрыла и, кажется, вот сейчас всё закончится. Есть что-то там впереди, тонкий, почти неразличимый луч надежды. Там – мама, София и там Антон. Они там – трое. Они ждут.

“Мама, прости меня за все. За то чего во мне не было, а ты так хотела. София, прости за те дни, когда не было меня рядом с тобой. Антон, просто прости. Я думала, что послали мне тебя для избавления, но видно это для того, чтобы показать - как могло бы быть. Простите все”.

Когда тело просит пощады, просит закончить всё любым средством, пусть даже смертью, разум говорит – нет, ты должна бороться. Должна встать, двигаться. Ты должна показать, что не задаёшься. И никогда не сдашься. Ты должна, ради них. Ты нужна им. Только им нужна. Холодная слеза поползла к виску и упала на каменный пол.

Долго ли это продлится, минуту, час, день? Всё равно не сбежишь, не спасёшься.

Неужели это конец? Неужели, жизнь оказалась бесполезна. И всё что отсталость, быть жертвой, которую выбрали, потому что на неё кто-то указал своим пальцем. И именно ей суждено стать той, кого найдут в канаве.

Неужели это должна быть она?

Лязг засова. Отвратительный скрежет, но в нём жизнь, в нём надежда. Это единственный звук, которого ждёшь. Шаги. Человек взял Ирму под мышки и поставил на ноги. На удивление, она смогла стоять. Щелкнул замок наручников и они со стуком упали на пол.

Свобода?

Человек потянул за плечо, Ирма двинулась туда, куда он направлял. Вышли. Рядом дверь, он толканул её, пахнуло сыростью и мылом. В неровном свете тусклой лампы Ирма увидела белые стены, с потолка свисает трубка душа. Рядом унитаз и раковина.

Человек толкнул Ирму вперёд, вышел и закрыл за собой дверь. Девушка безвольно пошла. Не нужно было говорить что делать, она всё знала сама.

Струи воды, словно поток живительной влаги. Бесценной, воскрешающей. Он смывал боль и придавал силы. Вносил то, что было потеряно. Заставил распрямиться и взять себя в руки. Ирма почувствовала, что готова бороться. Так просто её не сломить.

У двери полотенце, она замоталась в него и кажется даже вздохнула легко. Тут тепло, есть надежда. Пусть дальше будет только лучше.

Этот человек, он отпустит её домой. Она вспомнила комнату, где жила с Красоткой и Сюзанной. Вдруг захотелось их увидеть. Сказать, что она больше не станет этим заниматься. Решила завязать, навсегда. Она представила, как говорят они слова поддержки, как провожают, и Антон ждёт у машины, берёт сумку. И они садятся, а она машет рукой. До свиданья.

С минуту Ирма постояла, а потом дверь открылась, и снова этот страшный человек ухватился пальцами за плечо и потянул.

А когда он толкнул её к двери в ту холодную комнату с наручниками, Ирма отшатнулась и быстро сказала:

- Только не туда, прошу вас, только не туда, - она попыталась вырваться, но он схватил её мокрые волосы, повернул к открытой двери и втолкнул туда, где холод, серые стены и железные наручники.

- Заткнись сука!

Она вбежала и остановилась посреди комнаты. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Но тут что-то поменялось. В углу брошен матрас, рядом тарелка и стакан.

На матрасе, без наручников, намного лучше. А когда поела гречневой каши, запила теплым чаем, то и вовсе показалось, не всё так плохо.

Если кормит - не убьет.

А если убьет потом, когда попользуется?

Только эта мысль промелькнула в голове - лязгнул засов.

Ирма вжалась в угол, придавила руки к груди, но это оказалось бесполезным. Человек схватил за запястье, дернул на себя. Её почти подбросило над матрасом. Полотенце упало, оставляя тело девушки совершенно неприкрытым. Парень потянул Ирму к наручникам, но она закричала:

- Нет, нет, не надо наручники, я не буду сопротивляться!

Он остановился на полпути, секунду подумал и толкнул девушку к стене. Она влипла щекой в пыльную стену и замерла в ожидании.

- Попробовала бы ты сопротивляться.

Он подошел сзади просунул ступню между её пяток и несколько раз ударил. Подчиняясь, она раздвинула ноги и снова замерла. Слышно, как расстегнул он молнию и в следующий момент, Ирма уже вскрикнула от боли.

Всё тело заболело с новой силой. Он схватил её бёдра и натянул на свой член. Казалось он режет сразу несколькими ножами. Беспощадно, мучительно, резко. Она дергалась и подскакивала. Дрожала грудь. Всё тряслось и терлось. Каждое движение отдавалось не только внутри, но и в голове, в сердце.

Ирма всхлипывала, а он словно в стремлении вдолбить её в стену. Она билась то лбом, то щекой, старалась подставить ладони, чтобы не было так больно. Раздвигала сильнее ноги, но это не помогало.

Она чувствовала, как немеют пальцы ног, оттого что приходится вставать на цыпочки, чтобы хоть как-то облегчить резкую боль при каждом рывке.

Оставалось только стонать и упираться в холодную стену. Она уже начинала обвисать, но он держал её жилистыми руками, не давал скатиться и упасть на пол.

В последних рывках он прижался к её телу, провел рукой по груди, сжал её, и это вызвало чувство омерзения и даже больше чем боль, отдалось во всём теле невольной дрожью.

Резко всё кончилось. Он отпустил и бесшумно исчез. Ирма сползла по стене и растянулась на полу. Несколько минут она не могла двигаться, а потом медленно встала на карачки и поползла на матрас.