Глава 13

Девятнадцатого сентября англичане разгромили французов в битве при Пуатье, математик и философ Блез Паскаль доказал существование атмосферного давления, женщины в Новой Зеландии получили право голоса на выборах, в СССР был основан журнал «Милиция», а в 1927 году по новому календарю, введенному в РСФСР декретом Совнаркома, наступил понедельник. В это утро Сергей Травин проснулся не один и не в своей кровати. Рядом с ним лежала фельдшер Дарья Павловна Белова, положив голую ногу на его бедро.

Сергей осторожно пошевелился, стараясь не разбудить женщину, слез на пол, босыми ногами прошлепал в ванную, умылся и, подхватив свои вещи, уже собирался добежать до дома, там переодеться и начать новую рабочую неделю с чего-нибудь полезного, но не успел. Попал под прицел серых глаз.

– На работу? – спросила Даша.

– Ну да.

– Если есть десять-пятнадцать минут, позавтракаем, и забросишь меня в больницу. Если хочешь.

Травин пожал плечами, кивнул, поесть он был не прочь – то, что они с соседкой буквально три часа назад вытворяли, расходовало энергию почище разгрузки вагонов. В списке, который каждый мужчина составляет для себя, события прошедшей ночи находились где-то в самом верху. По мнению Сергея, никак не ниже второй десятки.

Даша от его кивка прямо расцвела, прошлась по квартирке русоволосым вихрем, ставя на одну керосинку маленький чайник, на другую – сковороду со сливочным маслом, доставая откуда-то хлеб, колбасу и сочные темно-красные томаты. В зашипевшее масло полетели пять яиц с ярко-желтыми желтками, наполняя комнату ароматом жареной корочки, не успел Сергей штаны натянуть, колбаса уже была порезана ровными тонкими ломтиками, помидоры – располовинены, а хлеб – наломан маленькими кусочками.

Он помочь даже не пытался, только смотрел, как ловко у нее все это выходит. Потянулся к колбасе и хлебу, готовясь получить по рукам, но Дарья только подмигнула, перевернула яичницу, подхватила закипевший чайник и залила кофейный порошок в маленькой чашечке – себе, и большой, на пол-литра – Сергею. А потом добавила туда же сухое молоко и положила на блюдечко два кусочка колотого сахара.

Сама Даша почти не ела, быстро выпила кофе, отщипнула от маленького кусочка хлеба половинку, а потом сидела, положив голову на руки, и смотрела, как Травин загружает продукты в свой поджарый живот. Сергей на аппетит никогда не жаловался – в детдоме, если свое упустишь, голодным останешься.

– Вот теперь и поработать можно, – Сергей довольно потянулся. – Если, конечно, ничего не осталось.

Со стороны Травин казался расслабленным и беззаботным, но мозг его напряженно работал; за те дни, что прошли с визита незваного гостя, многое произошло. И основные события выпали как раз на единственный выходной, воскресенье.

Когда Мальцев вернулся с совещания у прокурора и увидел Сергея, сидящего на стуле и глядящего в окно, а не в папку, заботливо выложенную на видное место, помеченное едва заметной царапиной на столе, с волосинкой, уложенной так, что при попытке потревожить ее она сдвигалась, чувство досады явственно отразилось на его лице.

– Неинтересно? – прямо спросил он Травина, постучав по картонной обложке пальцем.

– Очень интересно, – честно ответил тот. – Но смотреть принципиально не буду.

– Почему?

– Не мое это дело, – объяснил Сергей. – На вопросы отвечу, это пожалуйста, а чтобы нос в это совать – себе дороже. Мне тут товарищ Карецкий уже пригрозил чуть ли не высшей мерой за мою сознательность и сопротивление грабителю, но после того, как я ему про должность свою напомнил и обязанности, тут же заткнулся. Я, товарищ следователь Мальцев Павел Евсеевич, за свою жизнь понял, что заниматься надо своим делом, а в чужие лезть, если только другого выбора нет.

– Вот тут, товарищ Травин, я с вами полностью соглашусь. Хорошо, что вы это понимаете, а то вдруг старые привычки взбрыкнут, да самодеятельностью заниматься начнете, – Мальцев раскрыл папку, там под верхним листом с анкетой Сергея лежали чистые листы бумаги. – Ну что же, раз мы друг с другом к согласию пришли, приступим к допросу. Пока что свидетеля. Назовите фамилию, имя, отчество, год и место рождения, происхождение.

Дальше допрос пошел своим чередом. Травин упирал на то, что с предполагаемым грабителем знаком никогда не был, в конфронтацию и сговор не вступал, найденные ценности видел впервые и трогал их только затем, чтобы проверить, что именно находится в заплечном мешке. Сразу после того, как грабитель был обезврежен, вызвал уголовный розыск, с места преступления не скрывался и от сотрудничества с дознанием и следствием не отказывался.

– Ты, Сергей, прямо ангел во плоти, – Мальцев закрыл допросный лист с заранее напечатанными вопросами и полученными ответами, на котором Травин, внимательно прочитав написанное, поставил размашистую подпись, потер лицо ладонями. – Чистенький, аж скрипишь, разрезать тебя на части, и те будут белые и блестящие. Вот было бы чего, хоть какой-то личный мотив или нестыковка, я бы, может, и успокоился, но ведь прямо как по нотам играешь, уж слишком все идеально. Заметь, откровенно тебе говорю. По факту-то три трупа и один при смерти меньше чем за месяц, допросить, кроме тебя, некого, что же мне теперь, дела закрывать? А как же советский суд, что ему предъявить?

– Тут уж, Паша, тебе решать, – Травин поднялся. – Вот запоет твой новый подозреваемый аки соловей, у него все и выяснишь. А мое дело маленькое, за советским имуществом следить, да чтобы прописанные в доме граждане вели себя прилично, на воинский учет вовремя вставали и при убытии отмечались в реестре.

О том, что подозреваемый уже не заговорит, Сергей узнал только в ночь с субботы на воскресенье, когда, пользуясь пасмурной погодой, незаметно подобрался к зданию суда, отжал ножом шурупы, аккуратно снял решетку, толкнул окно и залез в кабинет следователя. Плотные шторы почти не пропускали свет, но он все равно опустил настольную лампу на уровень пола, заткнул принесенной тряпкой щель между дверью и половицами, чтобы из коридора никто ничего не заметил, и принялся за дела.

Сначала он взял последнее – оно небрежно валялось в общей стопке сверху. Никаких предупреждающих закладок Травин не заметил, чистые листы исчезли, и появились другие – с протоколами допросов, в том числе доктора Райха, который заверил следствие, что по предварительным данным Никифор Кузьмич Пасечников скончался по естественным причинам из-за внутреннего кровоизлияния в мозг и остановки сердца. Сергей пропустил написанный птичьим почерком доктора диагноз и пространные объяснения, вздохнул. Того, что этот Никифор заговорит, он не боялся, в его, Травина, состоянии, одним человеком при счете ошибиться – как нечего делать. А вот то, что ниточка оборвалась, это было плохо.

В деле стояла пометка Гирина – «деньги уездного банка», с жирными знаками вопросов, аж пятью, и одним восклицательным знаком. Нашлась она уже после протокола осмотра тела, значит, эти товарищи из органов решили сшить два преступления вместе. Умный, с точки зрения Травина, ход, настоящих-то денег не найти, так почему бы перед начальством не отчитаться.

Папка с делом об ограблении банка лежала прямо под той, что он просматривал. Травин ее изучил очень внимательно – другой бы пометки делал, но отличная память реципиента, доставшаяся по наследству, позволяла запоминать большую часть текста со второго раза почти дословно, надо было только перерыв сделать, минут пятнадцать. После контузии и слияния личностей эта способность ухудшилась, но за несколько лет почти восстановилась. Сергей бегло просмотрел протоколы допросов кассиров, там ничего интересного почти не было, а вот на допросе слесаря, который сосед Ферапонтовой, хмыкнул.

– Вот тут и покопаемся, – пробормотал он, переворачивая лист. Привычку озвучивать свои мысли Сергей приобрел еще в детстве, так и думалось легче, и разрозненные детали лучше вместе складывались.

Дальше шел акт осмотра найденного тела и предметов при нем, факт того, что сумочка потерпевшей была пуста, был особо отмечен следователем – обведен красным карандашом. Тут Сергей с Мальцевым согласился, не могло быть так, что полная сумка превратилась в пустую внезапно, да и если бы этот Бондарь, который охранник Липин Егор Кузьмич, решил бы взять с собой бумаги, он бы и сумку взял, зачем следствию зацепки оставлять. Нет, тут явно кто-то другой пошарил, может, без умысла.

В деле нашлись и сведения об украденных деньгах – восемьдесят тысяч рублей. В два раза меньше того, что нашли в мешке Никифора, но это как раз, по мнению Травина, легко было объяснить – преступники решили, что золотые червонцы хранить и переносить легче, чем бумажные деньги, и обменяли их на монеты по обычному курсу, государство хоть и гарантировало золотое содержание бумажного червонца, но на деле расставаться с золотом не спешило. К тому же бумажки все пронумерованы, а монеты – они одинаковые.

– А ведь получится у них, – решил Травин. – Ну и пусть, из банка, значит из банка. Так даже лучше.

Сваленные у стены фабричные бумаги поначалу Сергея не заинтересовали совершенно, но потом, рассудив, что если вот эти документы так брошены, да еще и в таком количестве, то их особо никто не проверял, он взял с собой несколько накладных из тех папок, что были отложены отдельно, и засунул за пазуху. Мальцева отчего-то интересовали поставки мануфактуры на склады, но, похоже, он этим делом перегорел – на бумагах уже собиралась пыль, и за их сохранностью не следили.

Когда Травин уже готовился вылезти наружу, его взгляд зацепился за еще одно стоящее в шкафу дело, на корешке которого стояла фамилия Абрикосовых. Над ним Сергей просидел почти до рассвета, аккуратно доставая с полки все новые и новые сшитые блоки бумаг. На делах стояла пометка о закрытии с подписью прокурора, значит, следствие пришло к выводу, что те грабители, которых он на складе порешил, мокрухой занимались. К этому и справочка была от криминалиста, о совпадении отпечатков пальцев. И именно это Травину очень не понравилось.

– Как ты там сказал, Пал Евсеич, уж слишком все идеально складывается? – хмыкнул он. – Куда уж идеальнее. Вот только как эти бакланы перо посеяли, кто бы мне объяснил. Нечисто тут дело.

Он прикрыл створку, стараясь прижать посильнее, чтобы шпингалет попал в углубление, и вернул шурупы решетки на место, когда уже начало светать. С габаритами Травина остаться незамеченным было нелегко, но он, похоже, справился, прошелся до вокзала, перешел на другую сторону путей, дошел до Истомкина, купил по пути в открывающейся лавке только что испеченную выпечку, а к ней большой кувшин молока у какого-то крестьянина, вернулся по тракту к дому, залез через окно в свою комнату и завалился спать, предварительно запрятав изъятые у следствия бумаги в оборудованном схроне, рядом с браунингом. И проспал крепким и спокойным сном аж до полудня.

Когда он, растягиваясь и зевая, вышел в общий зал, его встретил взгляд девяти пар глаз. Четыре из них Травин знал, а вот остальные были совершенно незнакомые.

– Это что за нашествие?

Петр поднялся со стула, зачем-то откашлялся.

– Товарищ Травин, – начал он.

– Не на митинге, – прервал его Сергей, – давай кратко и, главное, по существу.

– Так это, – Петя замялся, – друзья это наши. Я их давно знаю.

– Друзья – это хорошо, – Травин чуть наклонил голову.

– Пожить они с нами могут? – спросил подросток. – Тут такое дело, дядя Сережа, холодает уже, на улицах ночью-то особо не поспишь, а вот Кирюха, Сема, Машка…

– Короче.

– В общем, раз деньги появились, мы можем и их накормить и одежку купить, мы-то кое-как пристроены, а они мыкаются где придется. Можно, они немного с нами поживут?

– Родные у них есть? – уточнил Сергей. Визит в СПОН он вспоминал с содроганием и никого больше опекать не хотел.

– Да, – разочарованно ответил Петя.

– Ну тогда пусть живут. Порядок вы знаете, второй этаж в вашем распоряжении, обустраиваетесь сами. Если кто будет воровать, хулиганить, попрошайничать или другим подлости делать, вылетит в момент. Принесете метрики, если есть, я вас в книгу домовую впишу. Обязанности по дому распределите. Ты, Петр, за старшего, с тебя основной спрос.

По ошарашенным лицам детей было понятно, что они готовились к совершенно другому – долгим убеждениям, спорам, даже аргументы приготовили наверняка какие-то железобетонные. А на Травина прямо детством в очередной раз повеяло.

Новенькие были примерно одного возраста с Петром, от двенадцати до четырнадцати лет, и Сергей немного представлял, как могут складываться отношения в детском коллективе. Сначала новички будут осваиваться, может быть, неделю или две, а жившая здесь с весны четверка знакомить их с домом. Потом новенькие обживутся и начнут качать права – их пятеро против одного подростка и трех совсем еще детей. Ну а потом он, Сергей, вмешается, и все будут вести себя тихо и смирно. В этом он не сомневался, как и в том, что проблем лично у него с жильцами дома не будет. А если вдруг возникнут проблемы у самого дома, то затем он и этим домом управляет, чтобы их решать.

Но, на удивление, обжились новички уже к обеду, трое новоприбывших подростков заявились к Сергею и затребовали материалы и инструменты для обустройства, среди них особенно выделялся один – Кирилл, невысокий черноволосый крепыш, он в плотницких инструментах разбирался гораздо лучше Травина.

– Батя мой плотником был, – охотно объяснил он. – Помер два года назад, а до этого мы с ним по деревням ходили, правили, что худое. Как на погост снесли, меня и Машку к тетке отправили, на фабрике тут работает прядильщицей, а у нее детей своих пять штук мал-мала, мы ей и не нужны. В двух комнатах ютятся, тетка из сил выбивается, своих бы прокормить и одеть. Старшие-то братья в Ленинграде на завод устроились работать, к себе зовут, здесь перезимуем и к ним поедем, чтобы, значит, вместе быть. А дом хороший, крепкий и теплый, чуть подновить – и жить можно. Мне Петро сказал, весной все равно съезжать надо, так мы вам подмогем и обузой не будем. Семен вон тоже рукастый, камень хорошо кладет, батя его научил. На стройке в прошлом году придавило по пьянке.

Один из подростков кивнул.

– А Машка шьет. Если что починить или справить обновку, враз сделает, вы не сомневайтесь.

Машка, худющая девочка с выразительными карими глазами, застенчиво улыбнулась.

– И вы не думайте, мы не какие-нибудь хулиганы или попрошайки. Летом вон по селам работу ищем, а сейчас осень, у сельских и без нас забот хватает, да и те, кто с посевов освободился, тоже хотят подзаработать. В городе-то всегда руки по хозяйству нужны, кому поправить что или дом к зиме проконопатить, дранкой крышу обновить.

– Хорошо, – Травин мысленно перенес намечавшиеся в доме события на неделю раньше. – А в слесарке из вас кто разбирается?

– Вот чего нет, того нет, – Кирилл развел руками. – Кузя и Симка – они на подхвате больше, учатся пока. Петро знает, он с нами работал летом, тоже пока подсобником, но парень он серьезный, толк потом выйдет.

Травин улыбнулся. Подросток говорил серьезно, со знанием дела, и это ему нравилось.

– Отлично. Значит, в инженерные коммуникации не лезем, мелкие работы делаете самостоятельно, гвозди и остальная мелочь в подвале сложены. Если что капитальное – спрашивайте. Стройматериалы мне коммунхозотдел дает, за ними съездим на неделе.

Маша осторожно высунулась вперед.

– Можно спросить?

– Да.

– А в школу нам ходить обязательно?

– Это сами решайте, – отрезал Сергей, – хотите неучами быть до старости, я вам не мать и отец, чтобы заставлять. И вы уже не маленькие, свои головы на плечах имеете. Только без знаний потом тяжело придется, заводы новые строят, институты открывают, это учтите.

Дом Травин оставлял на подростковую банду с сомнением, как бы не получилось, что придет обратно и обнаружит, что дома-то на месте и нет, а стоит замок какой-нибудь или ровная строительная площадка.

– Детская колония Карла Маркса, куда направили, туда, считай, и попал.

Сергей торопился – воскресенье, оно не резиновое, на сто часов не растянется, нужного человека поймать нужно до того, как он упьется до положения риз, но после того, как он начнет постепенно терять способность нормально соображать.

Слесаря коммунхозотдела Петелькина, которого Мальцев допрашивал по делу об ограблении банка, Травин лично не знал – тот к другому отделу был приписан, и по работе они не пересекались пока. И дома его не было.

– Известно где, – сказала побитая жизнью женщина в цветастом халате, впустив Сергея в калитку, – водку жрет, гад, в чайной на углу. А вы что хотели?

– Да починить мне надо вентиль водопроводный. Течет, зараза. А наряд выписывать – только время терять, лучше уж так рассчитаться.

– Это он может, даже когда на ногах не стоит. Руки-то золотые, только пропьет, сволочь такая, до копейки все, вы уж мне деньги дайте, а он потом что надо сделает.

– Нет, так не пойдет, – Травин решительно отодвинул женщину с дороги. – Вот сделает работу, тогда занесу деньги, а чтобы раньше, такого уговора не будет.

– Вот это правильно, – жена слесаря уважительно посмотрела на гостя, – но только мне несите, этому пропойце дайте рубль, и хватит с него.

Сергей ее заверил, что именно так и сделает, и пошел искать Петелькина. Тот и вправду оказался в чайной, сидел в углу вместе с двумя собутыльниками.

– Вы двое, встали и ушли, – распорядился Травин, приобняв алкашей за плечи.

Один пытался вроде как возразить, но отпито спиртного было по чуть-чуть, и габариты Сергея отлично просматривались, поэтому приятели Петелькина вылезли из-за стола и, отойдя на приличное расстояние, пробурчали что-то нехорошее и угрожающее. Травин показал им кулак, сказал, что уши отрежет и заставит прожевать, а потом проглотить, после чего пьянчуг как ветром сдуло.

Слесарь тоже хотел встать, но Сергей впихнул его обратно на место. Налил полный стакан. Махнул рукой приказчику, велел принести еще бутылку.

– Поговорить надо. Пей.

Слесарь одобрительно хмыкнул, а когда понял, что конкурентов больше нет, и целый литр наркомпищепромовского питья достанется только ему, засветился от счастья.

– С хорошим человеком чего не поговорить, – трясущейся рукой опрокидывая в себя стакан, забормотал он, – это завсегда можно. Сейчас водовка-то хоть получше стала, а как продавали рыковку в двадцать семь градусов, вот тогда ее, родимую, хоть четверть выкушай, никакого эффекту. Ох, хорошо пошла.

Он потянулся к стакану, но Сергей его остановил.

– Ответишь на вопросы, тогда нальешь.

Слесарь с тоской посмотрел на бутылки, кивнул.

– Спрашивай.

Насчет Ферапонтовой он действительно мало что знал, и торопливый рассказ почти не отличался от того, что раньше слесарь рассказывал Мальцеву. Жила старший кассир уединенно, отпугивая этим соседей, откровенные разговоры не заводила и взаймы денег не давала, тварь, так что ее Петелькину было совершенно не жалко.

– Так ей и надо, змеюке, – говорил он, ласково поглаживая стакан по граненому ребру. – Дай, говорю, червонец до зарплаты, так она ерепенится, фигу под нос сует, рожу свою кривит. А сама гадалкам деньги пачками носит.

– Это каким гадалкам? – заинтересовался Травин.

– Так есть у нас в городе, деньги тянут почище, чем вот эти, – он кивнул на приказчика чайной, – а толку? Лапшу на уши вешают бабам, те и рады слушать, сопли развесят, тьху, дуры и есть. Ты мне, мил человек, дай отхлебнуть, а потом уж дальше вопросы задавай, а то горит все внутрях. Ну хоть стаканчик, будь ласков.

После второго стакана слесаря немного развезло, но кое-что Сергею выяснить удалось.

Был у Ферапонтовой сарайчик небольшой с участком, чтобы картошку выращивать – такие городским жителям после революции выделяли, надеялись, вдруг себя прокормят. И находился этот огород недалеко от города. Где именно, слесарь как смог, объяснил и даже нарисовал, сам туда ездил за двадцатку крышу перекрывать. И приметное место назвал, чтобы точно найти.

– Я ведь и дранку могу, и конопатить, и вообще все, не ценят меня в коммунхозе, – жаловался он Травину, – этот начальник наш, Кац, ну ты его знаешь, сволочь редкостная, кровопиец, с кооператорами путается, жалованье задерживает, ценные кадры не ценит, чтоб его через косяк, пархатую морду. Вот они где Русь-матушку держат, везде пролезли, аспиды! Но я тебе вот что скажу, дай мне только до профкома добраться, я им все как есть нарисую, и про цены на арматуру, и про трубы гнилые, и про кладовщика-пропойцу, уж будь уверен. Себе не наливай, тут мне одному мало. Эх, вот были раньше времена, я один мог четверть употребить. Да что там четверть, ведро. Но с закуской, будь уверен! Это, понимаешь, всему голова, к водочке, слухай сюда и запоминай, нужен расстегайчик, чтобы дымился еще, с визигой или черными грибами, да кабанятинки копченой, от молодой свинки кусок, чтобы сало желтое было и душистое. И никаких жареных карасей. Послушай, что я тебе скажу, дорогой ты мой человек, как на духу.

Сергей слушать не стал, забрал нарисованный на куске бумаги план с приметным местом и отправился обратно, к Петелькиной. Слесарь не возражал, он бормотал что-то себе под нос, запивая водкой душевный непокой.

Жена его стирала на улице белье, при виде Травина оживилась.

– Ну что, нашли моего муженька? Сговорились?

– Найти-то нашел, а вот сговориться не удалось, – развел Сергей руками, – только дружков его распугал. Но он уже в зюзю, ваш муж.

– Придет – убью, – пообещала жена слесаря.

Сергей повернулся, чтобы уйти, и, словно вспомнив что-то, остановился.

– Да, деньги он сказал не давать вам, мол, гадалке отнесете. Навроде вашей соседки.

Петелькина сплюнула.

– Вот паразит, чтоб поганый язык его отсох. Я ж к святой женщине хожу, воцерковленной, она с работящих людей, вроде нас, рупь берет, да и не гадает она особо, хоть и сила в ней есть немалая. Если что серьезное, то да, она может и проклясть, и приворожить, ну а так, если плохо все, придешь к ней, выслушает, посочувствует по-бабьи, совет даст, это ж пользительнее, чем водку жрать, разве не так?

– Так, – согласился Травин.

– Не то что эта вот, про которую вы сказали. Та ох с гонором была, не к кому простому ходила, а к настоящей ведьме.

– Да ладно, разве ж такие есть?

– Есть, – категорично ответила женщина. – Есть одна такая, к ней с целковым или лежебоками[10] не сунься, она по червонцу берет, и сила у нее черная, нехорошая. Видела я енту цацу, в больничке нашей фельдшерицей работает, и вроде такая вся из себя прекрасная-распрекрасная, и помочь готовая, и улыбается, а взгляд студеный, холодеет все внутрях. Да я лучше за версту ее обойду, чем дам ей мне поворожить, так что муженек мой неправду сказал, сволочь пропитая.

– Ладно, сначала пусть протрезвеет, потом работу сделает, – Травин в ведьм не верил, – а с деньгами не убудет, рассчитаемся.

Сарайчик Сергей решил отложить на вторник – у него по плану был магазин аккурат на самой границе Рогожска, в Истомкино, неподалеку от нужного места. А вот к соседке заглянул, но сначала проверил, есть ли у него еще в управлении дом.

Дом был. На первый взгляд, ничего особенного ребятишки не сделали, но Травин сразу увидел – тут лестницу подправили, там половицу подтянули, на втором этаже снесли ненужную перегородку и уже начали делать новую, а из остатков сколотили две кровати. И обед был почти готов, возле плиты хлопотала Маша, что-то помешивая половником в большой, отчищенной до блеска кастрюле и одновременно что-то втолковывая Лизе. На девочке был непонятно откуда взявшийся фартук и белый колпак.

– Десять минут, – доложила повариха.

Травин кивнул и пошел к Дарье, по дороге думая, что же такое спросить. Про гадание, или про пуговицу странную, или про то и другое. Когда он еще только осматривал дом, то словам Афанасия значения не придал – мало ли что про людей говорят, ведьма и ведьма. Теперь выходило, что фельдшерица была знакома с жертвой, хотя в материалах дела ничего такого не было, а уж Павел Евсеич-то должен был об этом знать – как-никак под ручку ходили. Подозревать следователя, а тем более соседку в чем-то он еще не начал, не хотелось ему, чтобы и Мальцев, и фельдшерица были в нехороших делах замешаны. Но вот узнать, что могла наоткровенничать Ферапонтова, было необходимо.

Придумывать ничего не пришлось, Дарья встретила его на пороге.

– Как хорошо, что вы так быстро пришли, – она схватила Сергея за руку и потянула за собой. – Вода льется и льется, я уж Петю позвала, он за вами побежал, минут пять буквально назад. Вот, смотрите.

Посмотреть было на что, вентиль в ванной комнате сорвало, и вода выливалась на пол широкой струей. Благо напор был небольшой, и начавшийся потоп еще не перекатил через порог коридора. Травин как был, руками прикрутил вентиль на место, весь испачкавшись и измочившись, потом с него стягивали вещи для просушки, ну а потом они вроде как стали и не нужны.