Глава 14

Новость о том, что у фельдшера местной больницы появился постоянный сожитель, распространилась по Рогожску к утру вторника. Зинаида Ильинична привычно приперла Травина к стенке своей монументальной грудью и, томно глядя в глаза, сказала, что некоторые недостойны своего счастья. И что если он, Травин, не оправдает надежд известной в городе целительницы Дарьи Павловны, то всегда найдутся женщины, готовые его принять и утешить. Но никак не раньше, потому что у фельдшерицы глаз черный.

Сергей поначалу ничего не понял, но подобные монологи повторились несколько раз от сотрудниц коммунхозотдела – будто все они наконец узрели счастье, которое было совсем рядом, и поняли, что теперь оно временно недоступно. Точку в пересудах поставила Люба Акимкина – заехав по пути в исполком за документами, он получил от нее гневную отповедь.

– И чтобы у тебя яйца отсохли напрочь, – закончила пятиминутный монолог машинистка, передавая Травину разрешения на магазин, который открылся совсем недавно. – Кобелина проклятый. Сволочь беспартийная. Лишенец. На дряхлую старуху меня променял, глаза-то свои разуй.

С последним Сергей никак не мог согласиться, фельдшер, без сомнения, была постарше Любы, но во всем остальном давала ей сто очков вперед. Возражать не стал, чтобы не вступать в перепалку, проверки, они сами себя не сделают. До магазина он с ревом и пыльным облаком домчал за несколько минут, почти довел частника до инфаркта, цепляясь к каждой мелочи, и покинул объект почти через час с толстой пачкой предписаний, пригрозив вернуться буквально на днях и очень строго снова все проверить. Выспросил заодно у кооператора, где тут поблизости можно купить кур и сметану, бедный хозяин магазина, постоянно путаясь от пережитого волнения, указал на несколько хуторов поблизости.

Деревня Пешково, на пути к которой старшего кассира кто-то убил, находилась севернее, а участок для личного пользования – неподалеку от дороги, среди сотни таких же полузаброшенных огородов. Сразу после революции горожане пытались выращивать на них картошку и репу, держали кур и свиней, а некоторые даже корову умудрялись вскладчину взять, но потом, когда советская власть снова отпустила вожжи, проще стало купить продукты у нэпманов, чем самому копаться в земле. Часть огородов заросла бурьяном, хотя многие еще держались – засевали свои аршины кто чем.

Строений на многих участках не было, но один из землевладельцев построил целый домик – с резными наличниками и скамейкой под окнами. Аккурат в трех огородах от него находился клочок земли Ферапонтовой пятьдесят на пятьдесят аршин, с небольшим сараем, крытым потемневшей дранкой. Еще у сарая на двери была написана красной краской фраза неприличная, других таких поблизости не наблюдалось. Фразу эту изобразил слесарь, которому за работу заплатили только половину. В ней раскрывалась вся гулящая сущность старшего кассира, что, как Травин узнал из дела, было неправдой.

В соседнем огороде копался какой-то мужичок в рваной рубахе и трусах, при виде Травина он поднял голову, оперся руками о черенок вил и уставился на Сергея.

– Коммунхозотдел, – махнул Травин удостоверением. – Будем описывать имущество покойной, отходящее обратно городу.

Мужичок сделал вид, что все понял, и снова склонился к земле, а Сергей толкнул калитку из нарубленных жердей и прошел к сараю.

Сарай был крохотный, четыре на четыре метра, и внутри совершенно пустой. Раньше в нем хранили невеликий сельхозинвентарь, от которого осталось рассохшееся топорище, но потом, видимо, все вывезли или распродали. В углу виднелся старый мешок с высохшей до каменного состояния картошкой, на земляном полу валялась трухлявая лестница, и на первый взгляд искать в таком месте было нечего. И на второй – тоже. А вот на третий – именно столько раз Травин обошел стены по периметру, кое-что стало заметно.

Стены сарая сделали из нестроганых досок, нашитых на вкопанные в землю бревна. Эти же бревна служили и фундаментом, и опорой для стропил, и возле одного из них были вдавленные в землю следы, точно такие, как подошва лестницы. Сергей подхватил ее, поставил к бревну, влез на вторую ступеньку, которая жалобно затрещала, но выдержала его вес, и пошарил рукой там, где соприкасались стойка и стропило. Нащупал выдолбленное углубление, а в нем – несколько десятков листов бумаги, сложенных в трубочку.

На взгляд Травина, это были обычные банковские документы – только потому, что на каждой бумажке стоял штамп уездного банка. Буквы и цифры пока что ни во что вразумительное не складывались, но вот на трех листах обнаружилось то же название, как и на документах, которые он утащил из кабинета Мальцева, а еще на двух – фамилия Абрикосова. В бухгалтериях Сергей был не силен, зато верил в то, что случайных совпадений почти не бывает, и если кто-то спрятал листочки в этом сарае, то не просто так. Поэтому он еще раз просмотрел всю пачку, отложил эти пять листов, остальные сложил, как были, засунул обратно, бросил лестницу примерно на то же место, где она до этого лежала, и выбрался наружу.

Сосед Ферапонтовой снова стоял у плетня и исподлобья следил за Сергеем. Так что тому пришлось, достав из кармана складной метр, измерить сначала стены сарая с внешней стороны, а потом и периметр участка, и занести данные в блокнот.

– Этот участок исполком передавал в пользование гражданке Ферапонтовой, – объяснил он мужичку в рваной рубахе, – на основании постановления Советов от девятнадцатого года. А вы на каком основании пользуетесь, гражданин? Как ваша фамилия?

У гражданина тут же нашлись неотложные и очень срочные дела на противоположном краю огорода.

Домой Сергей возвратился с двумя большими крынками сметаны и четырьмя ощипанными курами, заскочил на несколько минут к себе, спрятал бумаги, отдал продукты девочкам и помчался дальше на своем грозном пролетарском мотоцикле – охранять городское имущество от нерадивых арендаторов. И только вечером, перед тем, как отправиться ночевать к соседке, он бумаги очень внимательно изучил.

Фабричные накладные, экспроприированные у Мальцева, изобиловали непонятными сокращениями, из которых Травин кое-как понял, что Рогожская ткацкая фабрика имени вождя мирового пролетариата В. И. Ленина отгрузила некоему кооперативу «Ковальский и пайщики» две тысячи пятьсот метров ситца по цене три рубля за метр, на общую сумму в семь с половиной тысяч рублей. И еще по полторы тысячи поплина и маркизета, что, видимо, тоже обозначало какую-то ткань. Все поставки были сделаны в разное время, и на накладных стояла пометка, что товар оплачен.

С документами из банка вышло сложнее – они ссылались на объяснительную записку Ковальского о том, что все эти ткани были у кооператива украдены со склада, принадлежавшего какой-то артели, и выданный кредит на сорок тысяч рублей продлевается на год, за это время никаких процентов с кооператива банк не берет, а вернуть все необходимо к первому октября этого года.

– Ковальский, Ковальский, знакомая фамилия. Это у которого лавка с табаком, который, в свою очередь, курит Кац, – задумчиво протянул Сергей. – Вот и ниточка выстраивается, следователь, соседка моя, эта кассирша, кооператор, двое залетных, которых еще надо найти, Панченко, он же Бритва, которому я глаза выдавил, начальник коммунхозотдела. Никифор вон слишком быстро помер, не иначе тут докторишка каким-то боком прилепился. Вот посмотришь так, все замешаны, а начнешь копать, и окажется, что честные люди. И обратиться-то не к кому, как раньше, к Осипову или Тыльнеру не побежишь. Да и скажут они, если вдруг решусь посоветоваться, мол, ты, Сергей, фигней страдаешь от избытка свободного времени и здорового питания, дай наводку угро на этот сарайчик, они сами все прекрасно без тебя распутают. И отвесят они прыткому бывшему агенту смачный пролетарский пендель, чтобы колдыбал обратно и занимался своими делами.

Так? Так, – ответил он сам себе. – Давай-ка, Сергей Олегович, по порядку. Следователь может быть замешан? Может, Кац его как скользкого типа описывал, и не любит он меня, но в то же время принципиальный. Хотел бы в кутузку упечь, но не стал. Дальше, сам Кац, про него слесарь говорил, что с кооператорами путается, хотя кто тут не путается. Вон, Афанасий постоянно что-то носит, нашего человека допусти до денег, будет воровать, хоть и с оглядкой, если умный. Но воровать по мелочи – это не убийство и не грабеж. Даша, тут даже пока думать не хочу, но, если голову включить, зачем ей. Живет скромно, не шикует, другая бы, появись деньги, по ресторанам сидела да альфонсов держала, а эта скромная. В общем, куда ни кинь, всюду клин. А почему? Потому что не с той стороны ты, бывший агент второго класса, ниточку тянешь. Начинать надо с тех, кто точно в этом замешан, двоих деловых найти, за Ковальским последить. Они на остальных-то и выведут.

Дарья к идее приготовить курицу отнеслась положительно – со словами, что куриный бульон никому еще не вредил, она нашинковала овощи, нарезала птицу крупными кусками и бросила все в кипящую воду. А вот сметана ее не воодушевила, так что вся крынка досталась Сергею.

– Ну и аппетит у тебя, – восхищенно сказала женщина, наблюдая, как он вытирает стенки посуды, нацепив на вилку кусок хлеба.

Сергей смущенно вздохнул.

– Да, жру как не в себя. Прям не знаю, что и делать. Даша, объем я тебя, и так вон худющая, а я все продукты в доме выметаю.

– Ты ешь, ешь, – соседка сидела напротив и улыбалась. – Я еще куплю, я ведь кроме как в больнице, еще и подрабатываю.

– Гадалкой, – вырвалось у Сергея.

– Да. Представляешь, меня некоторые даже ведьмой зовут.

– Так ты и вправду ведьма? – Травин посмотрел на стол – там кроме яблок и пары зеленых груш ничего не осталось, вздохнул с сожалением.

– Да ну, пойдем покажу, – Даша встала, потянула Сергея за собой по коридору к запертой комнате, ключом, лежащим за цветочным горшком, отворила ее, щелкнула выключателем.

Травин точно знал, что по плану в этой комнате находится окно, его можно было и снаружи увидеть, но вот внутри стало понятно, что по сути его и нет – внутренние стекла были прикрыты чем-то плотным, почти не пропускающим солнечный свет. Деревянный пол, выкрашенный в черный цвет, переходил в темно-красные стены, на белоснежном потолке, с которого свисала вычурная хрустальная люстра, были нанесены красной же краской какие-то знаки, похожие на готический шрифт.

Посредине комнаты стоял круглый стол, покрытый скатертью в цвет стен, на нем три толстые свечи разной высоты, хрустальная жаба, стеклянный шар на деревянной подставке и колода карт, да не простых, а двойного размера.

– А ну, отвернись, друг мой любезный, прикрой глаза руками и считай до двадцати, да не подглядывай, – приказала Дарья.

Сергей послушно прижал ладони к лицу и начал считать.

– Не части. Помедленнее, – послышалось шебуршание.

Досчитав до двадцати, Травин повернулся и вздрогнул.

За столом сидела совсем другая женщина – на вид старше, с черной помадой на губах, с тенями под глазами, волосы были заколоты булавкой с черепом, на тонких пальцах – такое же кольцо. Белоснежная шаль, расшитая непонятными символами, покрывала плечи. Но Даша изменилась не только внешне, но и внутренне, от нее исходила какая-то неведомая сила.

– Садись, – и голос стал ниже, приобрел густоту.

Сергей послушно уселся на стул.

– Смотри мне прямо в глаза, сделай вдох, потом выдох, еще вдох. Выдох. Глубже. Глубже. Почувствуй, как тяжелеют веки, как пульсируют виски. Вдох, выдох, вдох, выдох.

Сергей и вправду почувствовал какую-то сонливость.

– Давай руку, – приказала Дарья и уколола Травина булавкой в протянутую ладонь, размазала каплю крови по стеклянному шару. От неожиданности он вздрогнул, но туман, образовавшийся в голове, не прошел.

– Все вижу, что с тобой случилось. Вижу несчастную любовь, потерю горькую. Страдаешь ты до сих пор. Смотри в шар. Смотри не отрываясь.

Сергей ошарашенно вгляделся в стеклянную поверхность.

Внезапно Даша рассмеялась.

– Что, поверил?

– Ну, не знаю, – Травин растерялся – бывало такое, что ему пытались задурить голову, но он даже цыганкам не поддавался, а тут чуть не поплыл. – Такое ощущение, что прямо изнутри что-то тянешь.

– Это, мой дорогой, психология, – соседка довольно сощурилась, превратившись в себя прежнюю, – сначала легкий транс, потом резкое воздействие, и когда сознание человека не знает, в каком состоянии он сейчас находится, какое-нибудь банальное откровение. У каждого обязательно несчастная любовь и страдания, к гадалкам радостью поделиться не ходят. Ну а потери – в гражданскую кто только кого не потерял. Беспроигрышный вариант. Но ты молодец, держался, хотя с вами, мужиками, всегда сложнее. Женщины сразу чуть ли сознание не теряют.

– И что, каждой придумке верят? – Сергей окончательно пришел в себя.

– Почему придумке, – Дарья покачала головой, – все взаправду. Я ведь, Сережа, не с одной женщиной разговариваю, их много сюда ходит. И они садятся на твое место и все-все рассказывают, но не про себя, а про мужа, про подруг своих заклятых, кто с кем гуляет, у кого что в жизни произошло, кто кому какую подлость сделал. Тут только запоминай и нужному человеку говори, ничего сложного. Поэтому я и беру по червонцу за сеанс, что еще до того, как сюда клиентка вошла, я о ней все почти знаю и, если могу помочь – помогу, а нет, хуже не сделаю. Врач, он скальпелем режет организм, а с душой так тонко не получается, приходится где-то прижечь горьким известием, где-то советом восстановить. Просто так люди сокровенное выкладывать не станут, но если суевериями их подтолкнуть, выложат все как на духу.

– Сегодня слесаря искал, чтобы он мне трубы опломбировал, – поделился Травин, – так вот его жена тебя ведьмой и назвала. Сказала, была у них соседка, кассирша какая-то, убили ее недавно, так она тебе все деньги сносила, как привороженная. А Петелькина эта, слесарева жена, к какой-то гадалке за рубль ходит, так значит, те тоже обманщицы?

Даша поморщилась. Сравнение с конкурентками по ремеслу ей явно не понравилось.

– Так вот ты откуда про гадание узнал. Этим дешевкам только голову задурить, – жестко сказала она. – Что они могут людям дать, кроме бредней о своей якобы силе? Вот ты в Бога веришь?

– Нет, – признался Сергей.

– А в приметы?

– Иногда верю. Ну там кошка дорогу перебежит или баба с пустым ведром. Понимаю, что чушь собачья, но, видимо, в детстве крепко в голову вбили.

– Вера в чудо. Все верят и, даже если понимают, что пустое это, все равно где-то в глубине души сомневаются, а вдруг взаправду. Большинство примет не сбывается, потому что на самом деле это только суеверия, но это мы не помним, а вот то, что случайно совпадет, сразу в сознании помечается как доказательство того, что чудеса существуют. И тогда человек себя сам уже настраивает, и даже если нет никакого повода чему-то случиться, сделает, чтобы так и произошло. Очень многое, Сережа, мы не осознаем, а мозг работает, перелопачивает информацию. Вот ты сейчас сидишь, меня слушаешь, а на самом деле внутри твоей головы что только ни происходит, то, что ты днем видел и пережил, накладывается на предыдущий опыт, он где-то корректируется, а где-то корректирует твои сегодняшние воспоминания.

– И откуда ты все это знаешь? – восхитился Сергей.

– Я же сказала, психология. Наука такая о человеческом поведении, когда-то увлекалась ей, ходила на лекции профессора Лазурского, но не доучилась, вот сейчас фельдшером работаю. В больнице, мой дорогой, люди часто на грани смерти находятся, им не только медицинская помощь нужна, иногда и словом лечить приходится. А кассиршу я эту недавно в морге видела, Генрих Францевич ее вскрывал. Жуткая смерть, жалко ее, приходила просто поплакаться, душу излить, одинокая она была, несчастная. Работа ей не нравилась, жизнь в этом городе – тоже, сестра в Ленинграде только деньги с нее тянула, а к себе не звала, в общем, несладко ей жилось. Да еще и неприятности с начальством, директор банка какие-то делишки заставлял ее обделывать, я так и не поняла, что именно и зачем, что-то мелкое, но противное. И вот за десять рублей она получала душевное спокойствие, хоть и временное, выговаривалась, отталкивала от себя проблемы. Но я ее уже месяца полтора не встречала, она заявилась когда в последний раз, сказала, что благодаря мне жениха нашла, и все у них ладится. Только счастьем светиться начала, и тут такой конец.

– Так ты точно не ведьма? Приворожить не можешь? – уточнил Травин.

– Ведьма, не ведьма, а приворожить очень даже могу, – ответила Дарья и тут же продемонстрировала Сергею, как она умеет это делать. Жаль, что недолго, Травина ждала работа, и так вон сколько времени потерял.

Иван Миронович Гирин курил одну папиросу за другой. Особоуполномоченный ЦАУ НКВД Якушин в очередной раз позвонил и спросил, как идет поиск денег и подозреваемых в ограблении банка. А сказать ему было нечего, все, кроме этого проклятого Яшки Каторги, были мертвы. Только вот потянулась ниточка с этим мужиком, который к инспектору коммунхозотдела залез, и на тебе – тоже помер.

– Ты так все легкие себе выкуришь, – Карецкий сидел напротив и мастерил из выдранной из дела бумажки самолетик. – Ваня, послушай еще раз, все выгорит. Сам посуди, деньги мы нашли. Неважно, что они наверняка не из банка этого, но логично ведь выходит. Бандит целковые вынес, не расхаживать же ему с мешком банкнот пронумерованных, вот и поменял на золотишко. Так ведь, Пал Евсеич?

– Про то, что деньги не из банка, я, считай, не слышал, – Мальцев стоял у окна, мрачно глядя куда-то вдаль. – И подозреваемый есть у меня. Расколоть его только, вон, к уркам в камеру посадить, они его быстро обломают, скажет все, что знает и не знает. К тем, что машиниста убили литерного поезда, им все равно десять лет светит, если они и этого инспектора немного потреплют, та же десятка и выйдет.

– Ох и жесток ты, Паша, – Гирин покачал головой, – вот дался тебе этот Травин. Я тебе как старший товарищ скажу, ты уж выслушай. Сам виноват, ходил вокруг фельдшерицы, слюни пускал, весь город на тебя смотрел, а этот малец взял нахрапом, подход нашел.

– Да чем он лучше меня? – вырвалось у следователя.

– Ничем, – согласился Карецкий. – Только женщинам это не объяснишь, им не чувства подавай, не восходы при луне там или прогулки под звездами, они вот таких проходимцев любят, чем хуже, тем лучше. Но мысль хорошая, в камеру его подсадить. Тут главное, чтобы он не проболтался в случае чего, потому как наш дорогой товарищ Травин – единственная ниточка к событиям той ночи. Будет молчать, отдадим деньги и труп этого крестьянина, можем и протокол допроса подложить, что он в том банке на подхвате был. Не будет, тогда уж кумекать придется, где эту кассу искать.

– Подлог предлагаешь сделать? – Мальцев исподлобья посмотрел на субинспектора.

– Можешь не делать, – Карецкий растянул синеватые губы в улыбке, – только ты посуди, Паша, отвечать-то нам всем придется. И вместо одного раскрытого дела будут у нас два глухих висяка. А за это по головке не погладят и леденец к Рождеству не дадут. Ты на это с другой стороны посмотри, мы ж не невинных обвиняем и выгоду свою имеем, а наоборот, для пользы дела стараемся. И так понятно, что Бондарь этот давно уже пузо греет где-нибудь на югах, долю свою в картишки проигрывает, и денег этих нам не видать как своих ушей. Поймают его, тогда придумаем, что делать, но если за столько лет не смогли, то и сейчас навряд ли. Сегодня он Липин, завтра – Берлага или Рубинштейн какой, голову побрил, усы отрастил – и другой человек. Скажи, что я не прав.

– Прав, – вздохнул Мальцев. – Только вот чую, что нехорошо это, неправильно.

– А невинного человека в камеру правильно сажать? – сказал свое веское слово Гирин. – Не знаю как ты, Пал Евсеич, а мне ясно, что деньги эти явно к банку отношение имеют. Так и криминалист наш написал, что возможно! Подчеркиваю, возможно, что эти вот золотые кирпичи совсем недавно заложили, а сажу сверху нанесли. И это он столько дней сидел и чего-то там своей головой думал. Если уж такой опытный человек говорит, что недавняя это закладка может быть, то как мы ему не поверим.

– Какой же он невинный, – вдруг оживился Карецкий, – если закладка-то при нем сделана. Там шум должен был проявиться, грязь, и что, этот Травин ничего не заметил? Не сознается, мы ничего не докажем, а осадочек все равно останется, что дело нечистое, некуда ему будет идти, кроме как к нам, чтобы оправдаться и все как на духу рассказать. Давай, товарищ Мальцев, выписывай у прокурора ордер, будем гражданина Травина задерживать. Отпустить-то мы всегда успеем. Не кривись так, Ваня, от него не убудет, если честный человек, выйдет с достоинством.

Сергей вышел из дома в половине седьмого, в наглаженной Машей рубашке, кожанке и новых брюках. Дарья поджидала его у себя, на ней было платье из кремового струящегося материала, легкое пальто и туфельки на низком каблуке. Им предстоял поход в ресторан. Травин хотел еще в киношку сходить, но у соседки, а теперь уже и сожительницы, были свои планы на вечер.

– Буду очередной неспокойной душе возвращать покой, – пояснила она. – Ходит ко мне жена одного кооператора по средам, проблемы-то пустяшные, но к этому невроз и психопатический тип личности. Такая от любого пустяка может руки на себя наложить.

Проблемы нэпманши Сергею были неинтересны, к тому, что не посмотрит кино, он тоже относился философски – значит, доделает трубы на втором этаже и наконец пустит воду в ванную. Дети, им чистота нужна, пусть бултыхаются, пока дров хватает. Так что он с легким сердцем подхватил Дашу под ручку, и они пешком отправились в культурное место.

Вкус шампанского Сергей не любил, а вот Дарья чуть ли не бутылку выпила, правда, не ела почти ничего, зато Травину обе порции достались. В ресторане было шумно, тапер играл что-то бодрое, они даже потанцевали разок – Травин хоть и выглядел неуклюжим, но двигался легко и непринужденно. Даша смеялась, рассказывала какую-то чепуху, он поддакивал, в общем, вечер, по мнению Сергея, прошел впустую. Лучше бы они дома посидели, там еда и дешевле, и вкуснее намного.

– Не провожай, я на извозчике, – соседка поймала возле ресторана повозку. – Спасибо за вечер, милый, увидимся завтра.

Сергей и трубы успел сделать, и воду пустить, она пузырилась, стреляла, но текла в стальную ванну, покрытую серой краской. Дети были в восторге, удобства в доме – для них это было в диковинку.

– Только в богатых домах такое видел, чтобы ванны на вторых этажах, – солидно, но ломающимся голосом сказал Кирилл. – Дядя Сережа, мы из вчерашних досок комнаты перегородили, там еще опилки хорошо бы между стенками проложить, но уже можно о дверях задуматься. Получилось, как вы говорили, шесть комнат, по четыре кровати встанут в каждой, а если в два яруса – то по восемь. А вы отсюда совсем к Дарье Павловне съедете?

– Что, хочешь и нижнюю комнату переделать? – Сергей прошелся по коридору, заглянул в заготовки комнат, на каждую приходилось одно окно.

– Нет, просто, – мальчик замялся, оглянулся на остальных, – если мы тут одни останемся, нас выкинут быстро. Дом хороший, под общежитие сдадут или гостиницу.

– Постараюсь, чтобы не выгнали, – не стал ничего обещать Травин. – И я здесь пока живу, так что волноваться рано. А у тебя что за синяк?

Петя пытался спрятаться за чужие спины, но фингал под глазом трудно было не заметить. На вопрос Сергея он не ответил, только покраснел.

– Деньги он менял, червонцы, – охотно объяснил Кирилл. – К приятелям своим пошел, хотел пять штук сбросить, да ему вместо бумажек вон, всыпали по первое число.

– Нехорошо. Что ж вы в банк не пошли или в магазин? Там обмен есть, а нэпманы – те всегда рады бумагу на золото поменять.

– Да кто ж в банке детям поменяет, скажут, украли. Мне вона зимой перепала одна монетка, так как на вора смотрели. В лавку лучше с бумажками мелкими идти, приказчики так и норовят обмануть. Ничего, мы завтра все вместе к этому гаду сходим, отдаст нам Сенька до копеечки все.

– Это Рябой, что ли? – Сергей мысленно постучал себя по лбу. Как-то вылетело из головы, что они с Петькой раньше знакомы были. Да и поиск таинственных личностей, пославших Рябого за ним проследить, был в его списке неотложных дел где-то во второй половине.

– Он самый, – мрачно сказал Петя.

– Кореш твой? Зачем ему золото?

– Да не ему, а приятелям его, – снова влез Киря, – они какую-то столовку обнесли недавно, у них лавэ есть. Один из них и врезал Петрухе, здоровый такой, почти как вы, дядя Сережа.

– Ага, вот что. Давайте-ка я сам к ним загляну. Вспомнил, что дело у меня к Сеньке есть, а точнее, к его подельникам, заодно и пристыжу маленько. Где они сейчас могут быть?