Глава 9

– Так этот гусь столичный с твоей сеструхой кроватью скрипит? – рыжий молодой человек по кличке Кучер, а по паспорту – Кудрин Иван Пантелеевич, лузгал семечки.

– Как есть, – хлопнул себя по колену рябой парень и визгливо рассмеялся. – Да так, что кровать развалится скоро, чую, придавит он ее до смерти.

– Кровать или сеструху? – пошутил Кучер, Рябой прямо-таки зашелся смехом, разбрызгивая слюни.

Приятели сидели на скамейке в сквере имени Энгельса, протоптанная от вокзала до центральной улицы дорожка рядом с ними была усеяна шелухой. Какой-то интеллигентный старичок с тросточкой и в пенсне остановился напротив, укоризненно на них посмотрел.

– Чего вылупился, дядя? – Рябой плюнул в сторону прохожего. – Смотри, зенки-то выпадут. Али мешают? Могу помочь, если невмочь. Вали отсюда, болезный.

Старичок засеменил прочь, бормоча что-то себе под нос.

– Шляется тут всякая интеллигенция вшивая. – Рябой закинул очередную семечку в рот. – Слышь, Кучер, а чего ты так к нему прицепился? Вроде он пацан ничего, Любку не обижает, даже вон в киношку водит. Зацени фарт, он ей хотел билет купить, так она, дуреха, отказалась. Комсомолка, мля. Идейная шалава.

– Люди им интересуются, – расплывчато ответил Кучер. – Только ты за ним больше не ходи, не нужно. Он тебя увидел тогда или нет?

– Не, – Рябой замотал головой. – Лопух. По лавкам шлялся, на небо смотрел, я ж тебе рассказывал. А как к мусорам зашел, так я и отстал от него. Да мало ли пацанов шляется по улицам в это время, я ж неприметный.

– Это точно, – Кучер кивнул.

Рябой и вправду внешностью походил на подростка, хотя было ему уже двадцать два года – маленького роста, худющий, с детским лицом и взъерошенными волосами. Это часто помогало ему, когда компания шла на дело, на такого если и обратят внимание, так чтобы пожалеть или пнуть. А еще Рябой отлично пролезал в узкие окна и форточки. То, что его поймают, он не боялся – гуманные законы РСФСР давали несовершеннолетним большие поблажки, даже за кражу его ждала всего лишь воспитательная беседа и отправка в детскую колонию. Это если попадется. Но пока что Сенька общения с милицией удачно избегал.

– А что за люди? – спросил он у Кучера.

– Об этом, мой друг, тебе знать не нужно, – ответил тот.

Аккурат после того, как они удачно обнесли «Ливадию», точнее, на следующее утро, нашел его Валет, дружок Пашки Чуни. Валет дал Кучеру посмотреть на фотографию некоего Сергея Травина и поручил за ним проследить незаметно. Где живет, что делает и, вообще – чем дышит. Хватило половины дня, чтобы ответить на эти вопросы – благо Рябой у своей сестры все что нужно выпытал, да еще и с избытком. Особенно тех, кто Валета прислал, интересовал случай на складе, о котором в городе поговаривали – якобы этот Травин один трех урок замочил, в том числе и Бритву, с которым Кучер пару раз терся по пустяшным делам.

Бритва был человек нехороший и очень опасный, шептали, что крови у него на руках немерено, что любого развалит за косой взгляд, и то, что этот фраер московский такого мокрушника замочил и его дружков, кое-что о нем говорило. Так что Кучер проблем себе наживать не хотел, деньги деньгами, обнести нэпманов и уйти красиво, это завсегда можно, а на мокруху он бы никогда не подписался и Весло кое-как удерживал. В «Ливадию» они пошли хоть с наганами, но без патронов, если мусора их бы повязали, простое ограбление вышло, а никак не разбой. Сенька Рябой по жизни был слегка на голову ушибленный, и никого, подвернись случай, слушать бы не стал – дорога парню в тюрьму или на погост. Проследил полдня, а потом Кучер ниточку эту от себя к Травину сразу оборвал. Так Валету и сказал, что не хочет лишних проблем, и Валет с ним согласился. Упомянул только, что деловой, который ему портрет дал, может снова что-то попросить, и тогда лучше Кучеру не кочевряжиться, а сделать все что скажут. Потому что человек этот серьезный и при червонцах.

– В Москву бы податься, – мечтательно сказал Рябой. – Только к серьезным людям под крышу, чтобы сразу хрустов поднять.

– Поднимешь ты рупь шесят семь[9], – Кучер недовольно покачал головой. – Ты, Рябой, лучше подумай, что тебе здесь дальше делать. Примелькался ты уже, отсидеться тебе бы где-нибудь на хуторе или в теплые края уехать, в Ростов или Харьков, там, говорят, легавые не так лютуют. Рожа у тебя хоть и детская, но приметная. Сеструха справку тебе когда сделает, что малолетка?

– Да как я ей скажу, идейная, дура. Она только и может делать, что…

И Санька руками показал, что его сестра обычно делает знакомым парням.

Серьезные люди при червонцах снимали комнаты неподалеку от городского исполкома, в доме купца Богданова. Этот дом был также знаменит тем, что там иногда останавливались самый издаваемый автор Страны Советов Борис Пильняк, красный граф Алексей Бостром-Толстой и поэт-модернист Андрей Белый, известный тем, что делил писательницу Петровскую с другим писателем, Брюсовым, чем вдохновил того на написание романа «Огненный ангел». Но в начале сентября 1927 года ни Пильняк, ни Толстой, ни тем более Белый в Рогожске не появлялись, и комнаты сдавались всем желающим.

Деловые люди из столицы заняли две спальни и гостиную, уставленную дореволюционной мебелью. Один из них, мужчина лет тридцати, с прямым пробором и папиросой в зубах, сидел у окна, а второй, лет на десять постарше, оккупировал диван.

– Мерзкий городок, – глядя на улицу, сказал первый. – Он и до революции был болотом, а сейчас еще и вонять начал. Что мы тут делаем, Жорж? Пора двигать в Киев, а оттуда – поближе к польской границе. Говорят, за пять тысяч там не только проведут через посты, но еще и в землю поклонятся.

– Не любишь ты Россию-матушку, Леня, – лениво ответил второй, вычищая из-под ногтей грязь серебряной зубочисткой.

– А за что ее любить, она-то нас не больно любит последние десять лет. Так зачем? Мы вроде все закончили, людей зачистили, на последнем деле взяли неплохие деньги. Что говорит твой человек в советской охранке?

– А что ему говорить, что надо, он знает, а что не надо, то и не надо. Главное, чтобы помогал, а не мешал.

– Ну так замочим его, дел-то, раз все равно заканчиваем.

– Что за жаргон, – тот, кого назвали Жоржем, поморщился. – Но да, убить его придется. И в том ты прав, что мутная водичка постепенно прозрачной становится, и из этой страны пора уезжать. Но не в Киев, нас там еще помнят, а в Санкт-Петербург, или как его сейчас называют большевики, Ленинград.

– И что мы там будем делать?

– А мы с тобой, Леня, станем командированными из Хабаровска служащими наркомторга и поедем с диппочтой прямо в Берлин в вагоне второго класса, закупать станки для пролетариата. Всего лишь за пятьдесят тысяч рублей, с каждого, правда. Не жалко таких денег?

– Нет, – Леня махнул рукой, – в Берлине свои нэпманы живут, и пожирнее этих. Значит, на круг получится сто пятьдесят тысяч продажным идейным чиновникам. А почему не через Дальний Восток в Японию или Харбин?

– Потому что все лезут через Дальний Восток в Харбин, если бы мы ехали налегке, то бежали бы вместе с ними, но у нас с тобой, Леня, от разгульной и веселой жизни одних только камушков скопилось на полтора миллиона рублей, что по нынешнему курсу составляет почти двести тысяч фунтов стерлингов, или почти шесть миллионов рейхсмарок. И последние деньги надо тоже в драгоценности перевести, а это требует времени.

– Тогда махнем в Москву.

– А вот в Москву нам пока нельзя, утихнуть там должно то, что мы взбаламутили. Так что завтра едем на фабрику, закупим мануфактуру для Пскова, так, чтобы ее недели две-три готовили, оформим командировочные пропуска. Мы с тобой тут кто? Простые коммерсанты, каких сейчас море, тут покупаем ткани и нитки, в Пскове продаем, комар носа не подточит. Документы в порядке, да и копать никто не будет, у местной власти сейчас проблем кроме нас хватает. Заодно попробуем найти то, что Панченко успел наменять и от нас утаить, там минимум пятьдесят тысяч в золотых червонцах, а это два пуда золота.

– Ты, Жорж, все продумал, – с оттенком восхищения сказал Леонид. – А как с этим быть, который Панченко голыми руками задавил?

– Выяснили же, случайный человек, только большой и сильный. На наживку не клюнул, молчит себе в тряпочку, с детишками возится. Умный человек, не лезет не в свое дело, было бы время, мы его переманили к себе или убили на всякий случай, но сейчас это уже не имеет значения. К тому же за ним сам знаешь кто наблюдает, если что случится, предупредит.

Большой и сильный человек рассекал просторы Рогожска на своем мотоцикле всю неделю, с одним воскресным выходным, с девяти утра и до двух дня, а потом еще час-два сдавал отчеты в коммунхозотделе – другие сотрудники только рады были ему помочь, по крайней мере видимость такую создавали. Коммерсанты за мотоцикл прозвали его «ревущий меч пролетариата», Травин прозвище узнал и в глубине души был доволен. Могли бы пердящим прозвать или воняющим бензином, но нет, уважительно получилось. И на личном фронте все наладилось пока, машинистка Люба про космомольский актив уже не так часто вспоминала, Зинаида Ильинична на работе почти оставила попытки придавить его грудью и мыслями временно вернулась от Травина в небе к сидящему прочно на руководящей жердочке Кацу.

А вот с детьми пока получилось не очень. Дамам средних лет в комнесе – комиссии по делам несовершеннолетних – на обаяние Сергея было начхать.

– Что вы от нас хотите, товарищ? – секретарь комиссии, женщина неопределенных лет и внешности, с усталыми глазами и артритными пальцами, часто моргала, пытаясь не заснуть. – Вы знаете, сколько у нас в уезде таких детей? У них есть один или двое родителей, дом, где жить, подумаешь, до зимы посидят на чердаке, или где они там сидят. Вроде одеты, в школу ходят, там горячее питание получают, от платы за учебу освобождены. В стране триста тысяч беспризорных сирот, вот кому мы помогаем в первую очередь. Их отправляем в детские дома или приемные семьи. Вы, может быть, хотите опеку над ними оформить при живых-то матерях? Тогда вам в отдел опеки, это следующая дверь по коридору.

– Нет, – испугался Травин. – Мне пока детей рано, я… В общем, хотел узнать, может, одежда какая есть или обувка для них?

– Только для круглых сирот. Товарищ, еще раз говорю, эти дети – не сироты, они из неполных семей.

– А как же Артоболевская?

И тут секретарь комиссии нехорошо задумалась. Тяжело встала, засеменила к шкафу с пачками мерзко-бежевых картонных папок, порылась там, достала одну.

– Елизавета Ильинична Артоболевская, – прочитала она. – Родилась в 1920 году. Отец – Илья Сергеевич Артоболевский, 1899 года рождения, русский, член ВКП(б), награжден орденом Красного Знамени РСФСР, погиб в гражданскую, мать – пропала при невыясненных обстоятельствах. Находилась на попечении Абрикосовых. Это же те, которых…

– Именно, – Травин торжествовал, как оказалось, преждевременно.

– Упущение, товарищ, вот ее обязательно надо передать в детский дом. Глаша, что у нас есть с местами?

– Мест нет, – не раздумывая, ответила женщина, сидящая за столом у двери, – можем подобрать семью приемную или в другой уезд отправить. С весны, как их на вокзалах ловить стали, ни одного свободного места.

– А с фондами?

– Сколько ей лет? – отозвалась ее соседка.

– Восемь будет в январе, – секретарь комиссии, казалось, забыла, что Травин вообще здесь стоит.

– Талоны на питание выделим, одежду – тоже, обувь зимняя будет в октябре, сейчас только летнюю можно поискать на складе.

– Зимнюю не надо, – решила секретарь, вышла из комнаты и вернулась с пожилой женщиной в вязаной кофте и в очках. – Знакомьтесь, товарищ Травин, это Клавдия Захаровна, начальник отдела опеки.

Та подошла к Сергею, оценивающе на него посмотрела, кивнула.

– Вот что, товарищ Травин, вы ведь в коммунхозотделе работаете? Временно девочка поживет с вами, месяц-полтора, за это время мы найдем, куда ее пристроить. На вас возлагается обязанность присматривать за ней, сейчас Глафира Егоровна вам талоны выпишет. В школу ходит? Нет? Значит, направление в школу, туда отвести обязательно. Девочку обеспечить кроватью и местом в комнате, одеялом и подушкой. Денег сейчас мы опекунам не выделяем, фонды на этот год закончились, но что-нибудь придумаем. На сколько товарищ берет девочку?

– Полтора месяца, – ответила секретарь комиссии.

– Значит, зимняя одежда не нужна. Завтра зайдете, товарищ, заберете документы. Будем вас проверять. Будем или нет?

Секретарь с сомнением пожала плечами.

– Кадров мало, товарищ, но вам-то мы верим. Верим, Клавдия Захаровна? Вон, значок приметный, воевали, значит, ответственности не боитесь. Принесете характеристику из профкома и от товарища Каца, справку из милиции мы сами получим, и на полтора месяца девочка ваша. Еще раз повторяю, вы обязаны отвести девочку в школу.

– Но она не говорит, – попытался возразить Травин, у которого уже голова шла кругом от происходящего.

– Значит, будет себя на уроках тихо вести. До свидания, товарищ.

Сергей вышел из здания в легкой растерянности. Эти женщины влегкую обыграли его, хлебнувшего жизни человека, участника войн, сотрудника уголовного розыска и грозу местных коммерсантов. Как ребенка.

– Пришел за вещами, а ушел с ребенком, – пробормотал он. – Ситуация. И что мне теперь делать, а?

Следователь Мальцев точно знал, что ему делать не надо было. Поддаваться случайной идее и связываться с бюрократами. Он сидел в правлении фабрики, обложившись документами на отгрузку, конторские работники в тканевых нарукавниках заносили стопку за стопкой, заполняя сначала один стол, потом другой.

– Это за пять лет для всех покупателей? – спросил он у них.

– Только по тем, которых вы запросили, – один из конторских усмехнулся. – Вы, товарищ следователь, если хотите за пять лет все документы получить, подводу заказывайте.

Мальцев грустно посмотрел в окно, на памятник Ленину, тычущему растопыренной пятерней в небо, и решил, что с подводой он связываться не будет. Документы аккуратно упаковали, составили опись, следователь поставил размашистую подпись и приказал милиционерам выносить. Двое крепких молодых парней в форме, тихонько матерясь, начали стаскивать бумаги в машину и укладывать на заднее сиденье.

Машина доехала до уездного суда, те же двое парней перенесли бумаги в кабинет следователя, находившийся в пристройке.

– Можете идти, – отпустил их Мальцев и углубился в бумаги.

Через два часа он понял, что без пол-литры тут не обойтись. Еще через час – что и четверти самогона будет маловато. Цифры стояли перед его глазами ровными рядами, пытаясь как-то соединиться друг с другом в хоть какое-то логическое объяснение тому, что происходило на фабрике. Шальная мысль теперь казалась глупостью – фабрику проверяла фининспекция, и не раз. Сговор? И такое могло быть, если хищения проводились регулярно, то руководство могло давать фининспекторам на лапу. А если давало, то и уголовному розыску перепадало, они должны были следить за сохранностью социалистической собственности и пресекать незаконные поползновения госслужащих. Сам Мальцев смог бумаги изъять только потому, что дело об убийстве на складе было связано с кражей, теперь предстояло сличить их с бумагами владельцев склада, которые лежали в адмотделе.

Во всей этой мешанине фактов и догадок его занимало то обстоятельство, что обычно грабители вывозили гораздо больше мануфактуры, чем этот Бритва-Панченко мог на подводе одной увезти. Даже если учитывать то, что рядом была река, и ткани можно было погрузить на плоты, размер хищений был слишком велик. А это, по соображениям Мальцева, означало, что самих товаров на складе могло и не быть. Что, если грабители создавали видимость кражи, а на самом деле товар прямо с фабрики отправлялся налево? Надо было только посмотреть, сходятся ли цифры последней поставки с документами на складе – после ограбления бумаги на фабрике могли подчистить, а до тех, что хранились в угро, никто бы не добрался. Он окинул взглядом пачки бумаг, представил, сколько еще всяких артелей, коммерческих обществ и прочих новобуржуазных образований предстоит прошерстить, если он чего-нибудь найдет, и позвонил Карецкому.

Тот был на выезде, трубку взял один из агентов. Договорившись, что скоро появится, Мальцев взял нужную папку, аккуратно запер кабинет, сдал ключ милиционеру, сидевшему в центральном подъезде, и быстрым шагом дошел до адмотдела. Когда он там появился, Карецкий уже сидел в кабинете, смоля папиросу.

– Привет, – он потер покрасневшие глаза. – Что там у тебя?

– Смотри, – Мальцев уселся на стул, протянул папку и рассказал свою идею.

– Зачем им это? – Карецкий встал, приоткрыл окно. – Паша, сам посуди. Ну привезли они малую долю продукции на склад, остальное куда-то переправили, накладные отдали, заплатили деньги фабрике. Так?

– Так, – подтвердил следователь.

– И деньги фабрика получила полностью?

– Тоже верно.

– Тогда какая в этом выгода, не пойму. Коммерсанты полностью с государственной фабрикой расплатились, республика деньги получила, отправила в губбанк. Мы, Паша, охрану социалистической собственности обеспечивать должны, хищения государственного имущества пресекать, то, что украли у нэпманов, это другая статья УК РСФСР. Этим мы тоже занимаемся, но уж, прости, что я это скажу тебе, буржуев новых сколько ни грабь, они все в прибытке остаются. Нет, виновных мы задержим и следствию передадим, ты уж там им шей что хочешь. Сейчас я папку найду, и мы посмотрим. Вдруг ты прав.

Мальцев оказался не прав, цифры что в накладных фабрики, что в тех, которые лежали в угро, были одинаковые. Да, с кляксами, помарками и подтирками, но они ничем не отличались.

– Я все понимаю, работа есть работа, – Карецкий докурил очередную папиросу, закашлялся, хватаясь за грудь. – Вот ведь чахотка проклятая, как с войны прицепилась, не отпустит никак, мало того, что выворачивает, так теперь еще и по сердцу бьет. И молоко пью, и гуляю по вечерам, ничего не помогает. Иногда, знаешь, так и хочется вытащить из себя эти легкие, выдавить из них заразу и обратно вставить.

– А что доктор говорит?

– Что доктор – пилюлями пичкает. Мол, главное – витамины и ночной сон. А какой сон может быть с такой работой? Сейчас вон брали барыгу на хазе, там вещиц-то немного, и все большей частью гнилые, ему мелкое ворье скидывает за бесценок, а он так же за бесценок продает. Дома жена больная лихоманкой, четверо детишек мал-мала, живут небогато, но все равно преступник, дело тебе его завтра направлю вместе с ним самим. Понятно, что дадут ему по сто шестьдесят четвертой год с конфискацией, но детям-то как объяснить. Когда мы его брали, эти детишки молча на нас смотрели, чистенькие все, в дряхлой одежонке, через это молчание слезы у них капали, как после этого нормально спать, скажи мне, дорогой Пал Евсеич. Французский революционер Огюст Бланк, он что говорил – у революционера настоящего должны быть горячая голова и холодное сердце. А как вот мне сердце холодным оставить, если голодные детские глаза видишь?

– Если там и вправду краденые вещи, то да, конфискуют все, – подтвердил Мальцев. – Только доказать надо, что он этим занимался постоянно, хотя что там, если вещей много…

Он махнул рукой.

– То-то и оно, – Карецкий вздохнул, снова закашлялся. – Жену на погост, детишек – в детский дом. Разве для этого мы революцию делали, чтобы нэпманы жировали, пока простой народ вот так бедствует? Ладно, хорошо, хоть со складом этим разобрались. Теперь бы с банком что-то порешать, Гирин сегодня жаловался, что имеют его и в хвост, и в гриву начальники столичные, а с той стороны, что еще не тронута, партактив подбирается с исключением. Ориентировку мы по этому Бондарю разослали телеграфом, только вот помяни мое слово, сидит он сейчас на малине какой воровской, кошек блатных щупает да спирт попивает с шоколадом. Ниточки все за собой пообрезал, пойди – сыщи его.

Огромный бородатый мужик, лежащий на кровати, закашлялся, открыл глаза.

– Пить, – прошептал он.

– Никиша, – кинулась к нему женщина, – очнулся, родимый. Вот, держи.

Никифор обхватил кувшин ручищами и не отпускал, пока не выпил все до последней капли.

– Давно я лежу?

– Давно, – женщина вытерла слезу, – три седьмицы почти бездыха лежишь.

– А барин заходил?

– Как не заходил, почитай, раз в несколько дней о твоем здравии справлялся.

– В город мне надо, – Никифор попытался сесть на кровати, голова закружилась, и он упал обратно, цепляясь руками за рогожу, висящую на стене. – Мать, помоги.

– Лежи, Никиша, барин наказывал, как ты очнешься, мальчонку к нему послать с запиской, так он сам сюда приедет.

– Так посылай.

– Иду, иду. Отца позову, он у нас грамотный, писульку нашкрябает, и лесникова пацана отошлет. А я тебе супчик пока налью, поправляться тебе надо. Смотри, исхудал-то как, болезный.

Никифор кивнул, прикрыл глаза. Казалось, он снова потерял сознание, но нет, просто лежал, ждал. Раз барин сказал, что приедет, значит, приедет. А пока можно и супа поесть, и вообще хорошо бы чего жирного с мясным навернуть, а то чувствовал он, что ослаб за эти дни. Крепко его городской приложил, ничего не скажешь, а не отползи он тогда в сторону, едва этих аспидов из милиции услышал, так бы и загребли в каталажку. А в тюрьму ему нельзя, есть еще дела на свободе, вот хотя бы с городским этим посчитаться. Чтобы по справедливости.