Глава 29 · Беспардонное вмешательство

В спальне Вернона пахло розами.

Сначала, увлеченная глубоким и нежным поцелуем, я сочла, что тонкий и нежный аромат мне мерещится, но огромный светлый букет и правда обнаружился на столике напротив кровати.

Там же стояли два бокала, графин с вином и фрукты, — так откровенно, предельно очевидно для того, кто делал все эти приготовления.

Абсурдно и щемяще трогательно, если вспомнить смущенную, но теплую улыбку, с которой Гризелла звала меня в столовую, где ждал он.

Рейвен больше не тратил время на слова, но при этом никуда не торопился, осыпая поцелуями мою шею и плечи, расстегивая платье на мне так медленно, что мне захотелось его поторопить.

Вся женская мудрость, что долетала до сих пор до моего слуха, заключалась в том, что добропорядочной женщине полагается лишь принимать действия и решения мужчины, ничего не противопоставляя и не делая взамен без его прямого распоряжения. В том, что все прочее — удел распущенных и многоопытных девиц.

Сыграл ли свою роль тот факт, что Рейвен не был мне мужем, или моя собственная сумасбродная готовность отбросить все правила и нормы и нырнуть в этот омут с головой, — у меня не было желания задумываться, потому что раздевать его в ответ оказалось приятно. Любопытно, остро, будоражаще.

Под его пристальным взглядом моя кожа покрылась мурашками, а лицо снова начало пылать, но я не позволила себе остановиться, стягивая с него рубашку, медленно проводя ладонями по плечам.

Увиденное казалось мне необычным и красивым. Мужское тело, как и мужская душа, представлялись чем-то недопустимым и непостижимым, и, понимая это, Вернон позволял мне изучать и разглядывать себя без спешки, привыкать так, как мне будет удобнее и проще.

Коснуться его естества по собственному желанию было смелостью, но от нее у меня захватило дух.

А еще от того, как чутко он отзывался на каждое мое касание, как нежно целовал в ответ.

Ощущение его рук на собственных бедрах смущало. То, как он уверенно и с нажимом провел ладонями вверх, как долго ласкал мою грудь губами, смущало и приводило в восторг одновременно.

Сегодня не было иссушающего, грозившего чем-то, похожим на смерть, жара.

Была только нежность, тягучая, теплая и восхитительная.

Его шепот над ухом, — такие простые, но важные сейчас слова о том, что я удивительная.

Я не стала спрашивать, почему он так считает, хотя мне и правда любопытно было бы узнать ответ.

Гораздо важнее оказалась та дрожь, что сотрясла меня, когда он потерся щекой о мой живот. Медленная и изумительно непристойная ласка — кончиком языка вдоль оставленного им шрама.

«Ты моя» всплыло в памяти так кстати, когда он прижался ко мне теснее, и я подалась ему навстречу почти отчаянно, пропустила темные шелковистые пряди его волос между пальцами.

Он и теперь не торопился.

Быть может, эта осторожность была бы уместнее накануне.

Быть может, он пытался предусмотреть нечто, о чем не подумала я.

Однако ощущение его в себе заставило меня лишь тихо охнуть от неожиданности, — было непривычно, немного стыдно и так хорошо одновременно.

Вернон двигался медленно и смотрел мне в глаза, заставляя утопать в свежей сказочной зелени.

Утопать и свыкаться с происходящим, как с должным. Как будто до сих пор между нами не было и не могло быть ничего правильнее этого.

Как будто именно для того, чтобы это произошло, я и открыла однажды дверь его кабинета.

— Будет кощунством если я скажу, что рад тому, что барон Хейден затеял свой мятеж?

Лежа на спине, Рейвен гладил мои плечи, а я, чтобы делать это было удобнее, устроилась на нём.

Он снова отвечал на мысль, которую я не осмелилась озвучить, и я улыбнулась в ответ беззаботно и рассеянно.

— Нет, не будет. Потому что меня тоже вполне устраивает полученный результат. Хотя, это, вероятно, свидетельствует о том, что я сошла с ума.

Он засмеялся и поймал мою улыбку поцелуем, коснулся моих губ кончиком языка.

— Уверяю тебя, твой разум в полном порядке.

— Хочешь сказать, это и называется жизнью?

Этот вопрос сорвался у меня сам собой, прежде, чем я успела его обдумать, и Вернон вдруг перестал улыбаться, хотя ладонь с моего затылка и не убрал.

— Думаю, да. Разве ты хотела не свободы?

Лежать на его груди было удобно, но я решила приподняться, чтобы лучше видеть его лицо.

— Скорее, я не думала о таких ее аспектах. Я мечтала петь, потому что это единственное, что получается у меня хорошо.

— Значит, ты плохо осведомлена о собственных достоинствах, — он погладил мои волосы снова, на этот раз медленнее. — Ты счастлива в своем театре, Стефания? Ты получила то, что хотела?

Каким-то немыслимым образом он и сейчас затронул серьезную и важную для меня тему, но почему-то и она отозвалась в душе лишь давней, почти безразличной мне горечью.

— И да, и нет. Разумеется, я не ожидала, что Королевский театр станет местом, где все будут мне рады. В определенных моментах это оказалось сложнее, чем я представляла себе, живя здесь. И все же это лучше того, что ждало бы меня, останься я под родительской опекой. Да и думать об этом теперь бессмысленно, — если директор Эржен меня дождется, театр станет моим единственным источником к существованию.

Вернон непонятно усмехнулся, а его пальцы соскользнули вниз по моей щеке.

— Я должен тебе кое в чем признаться, и боюсь, тебе это не понравится.

Предупреждение было нешуточным, но что-то в его тоне заставило меня улыбнуться снова.

— Неужели лорду-губернатору есть в чем передо мной каяться? — подперев голову рукой, я устроилась ближе к нему.

Рейвен быстро поцеловал меня в плечо и откинулся обратно на подушку, потому что так нам было удобнее смотреть друг на друга.

— Я взял на себя смелость воспользоваться некоторыми своими связями в столице и связаться таким образом с директором Эрженом. Он уведомлен о том, что ты задерживаешься в Мейвене по личной просьбе губернатора. Разумеется, в качестве молодой, современной и умной советницы, осведомленной о местных проблемах и нравах. Господин директор воспринял эту новость с пониманием и уважением и заверил, что твое место в театре тебя дождется. Вне зависимости от того, как долго тебе придется отсутствовать. Благополучие столь перспективной провинции, как Мейвен, дело нешуточное.

Зрение у меня поплыло, а разум отказался принимать услышанное, но минуту спустя картина мира снова стала чёткой.

— Ты сделал это… Когда? Зачем?

Рейвен тоже приподнялся, опираясь на локоть, и движение это оказалось стремительнее, чем я ожидала.

— Потому что я видел, как ты пела. Не голосом, а всей душой. Не говори, что ты не опасалась, что возвращаться окажется некуда.

В комнате было тепло, но меня всё равно пробрал озноб, и я подтянула одеяло выше.

— Опасалась, конечно же. Директор Эржен непростой человек. Я бы не назвала его плохим или бессердечным, но всё же он уволил нескольких безмерно талантливых актрис, когда им исполнилось больше сорока лет. Они могли бы петь. Могли бы блистать в других ролях. Но он счёл, что это будет смотреться плохо, потому что зрители помнят их в образах юных красавиц. Королевский театр не прощает слабостей и не может ждать, а я уехала так неожиданно и так надолго…

Тёплая, — слишком тёплая для человеческой, — ладонь легла на мою щеку, и я, умолкла, поняв, что не смогу больше вымолвить ни слова.

Вернон обнял меня, вынуждая лечь на спину, и не терпящим возражений жестом отбросил одеяло в ноги, укрывая и согревая собой.

— Я предполагал, что ты разозлишься на столь бесцеремонное вмешательство. Ты ведь готова без раздумий просить за других, но не желаешь, чтобы за тебя просили.

В таком положении мне не оставалось ничего другого, кроме как смотреть ему в глаза, и я почти забыла как дышать, не замечая и не помня ничего, кроме них.

— Вернон…

За его имя я цеплялась, как за последнюю соломинку, связующую меня с действительностью, в которой были нормы приличий, театр, необходимость заботиться о себе самой.

Рейвен улыбнулся в ответ коротко, но ласково, открыто, по-настоящему.

— Я не хочу, чтобы ты чего бы то ни было боялась. Есть чувства много более прекрасные, чем страх.

Он не пытался привести в пример ни одно из них, но в бесконечно глубокой зелени ярче вспыхнули золотые молнии.

Растерянность? Удивление? Загнанность?

Не позволяя ему сказать ничего, о чем он мог бы потом пожалеть, — то, чего он не понимал, не хотел или не был готов, — я поцеловала первой, несильно прикусила его нижнюю губу.

— Спасибо.

Зная, что я не приму ни его денег, ни его покровительства, предложенных после того, как я осталась без наследства, Рейвен сделал больше, чем можно было вообразить, — позаботился о моей карьере в Королевском театре на годы вперёд. Не так, как заботились о подобном облеченные властью благодетели актрис, выставляя любовную связь с конкретной женщиной напоказ, а изящно, с мастерски выверенной долей уважения и без возможности для директора Эржена оспорить его просьбу.

Соратница и советница графа Рейвена, Черного дракона и приятельствующего с королём губернатора, — много, много больше, чем очередная чья бы то ни было протеже.

Рейвен замер, будто забыл ответить на мой поцелуй.

Он в самом деле не ждал от меня благодарности, а я не настаивала на ней, проводя губами по его шее к плечу, поглаживая плечи кончиками пальцев.

Именно сейчас, когда я ласкала его, моё собственное тело отозвалось особенно ярко, так, как я никогда не предположила бы. Разум снова заволокло туманом, и так просто и приятно оказалось привлечь его ближе, провести коленом по его бедру, будоража, недвусмысленно приглашая.

Показалось мне, или Вернон действительно тихо застонал, опуская голову мне на грудь, я уже не хотела разбираться.

Секундная боль, пронзившая меня вчера, осталась лишь мимолетным воспоминанием, ещё одним моментом, привязавшим меня к нему крепче, чем мне хотелось бы.

Теперь осталось только предвкушение. А ещё — щемящая радость от того, как трогательно он спешил и сдерживал себя одновременно.

Всего несколько коротких ласковых поцелуев, — в плечо, под рёбрами, в самый низ живота, чтобы у меня перехватило дыхание, — и он снова оказался во мне.

Я подалась навстречу инстинктивно, и тут же изумлённо охнула от удовольствия, такого неожиданного, яркого, выметающего из головы все опасения и мысли.

В этот второй за сегодня раз Рейвен не разглядывал меня, не боялся напугать излишним напором. Он словно потерялся в происходящем, двигаясь ритмично, не слишком быстро, но так, что мне не оставалось ничего иного, кроме как цепляться за его плечо в отчаянном жесте доверия или страсти…

Отдалённо, будто со стороны я услышала собственный низкий стон. Его имя, вдруг прозвучавшее в моём исполнении отчаянно непристойно.

Время растянулось в вечность, свернулось в кольцо, и казалось, мы застыли в нём, в этом разделённом на двоих порыве и взаимной нежности, взявшейся как будто из ниоткуда.

Еще не восстановив дыхание после, я сползла на простыне ниже и прижалась губами к его груди так, чтобы его сердце билось прямо под этим поцелуем, и, зажмурившись, услышала, как он тоже выдыхает, — медленно и с очевидным облегчением.