Глава 32 · Туман

Густой и плотный серый туман укрыл Мейвен, сделал его практически невидимым. За ним не стало ни домов, ни людей, ни дорог, ни пожаров.

В мире, целиком сотканном из этого тумана, баронесса Хейден окинула меня презрительным взглядом, а потом взяла своего мужа под руку и они начали удаляться.

Барон не оглянулся, не качнул учтиво головой на прощание.

Они просто уходили, скрывались в этом тумане, торопясь стать его частью, оставить меня позади.

Мне оставалось только беспомощно протянуть руку им вслед, потому что голоса не было. Вместо него из горла вырывался лишь тихий жалобный хрип. Я не могла позвать их, не могла броситься следом, хотя мне так хотелось…

Даже нет, не хотелось. Мне нужно было увидеть их. Заглянуть каждому из них в глаза. Задать бьющийся в висках и затылке болезненным пульсом вопрос: «За что вы так со мной?».

Зная, что не получу на него ответа, — или услышу то, что услышать никогда не пожелала бы, — я все равно рвалась следом, потому что так важно было понять…

«Разве я сделала вам что-то плохое? Чем я хуже вас⁈».

Как будто это еще могло что-то изменить или исправить. Заставить меня забыть, перечеркнуть, принять за случайность факт того, как легко они меня предали.

Не задумываясь оставили наедине с существом, способным сломать меня, замучить до смерти, изуродовать по своей прихоти.

Все те чудовищные вещи, что граф Рейвен мог сделать со мной, окажись он другим…

Спали ли барон и баронесса спокойно, зная о них?

Интуиция и опыт, о котором я не просила, подсказывали, что да. Они обедали, гуляли и ложились спать, и ничто не тревожило их сердца.

Ничто, кроме негодования. Того негодования, что способны испытывать лишь добропорядочные родители падшей и недостойной их любви дочери.

Туман сделался еще плотнее, почти скрывая их из виду, превращая мир в вяло колеблющееся бесформенное нечто, застывшее вне времени, голосов, надежд и прикосновений.

Могло ли статься, что я с самого начала ошиблась? Что теперь этот туман — и есть моя жизнь? Без перспектив, без сожалений, без надежд…

Жизнь, которую я играючи променяла на несколько недель шального обжигающего счастья, платить за которое придется до конца моих дней.

От холода, тоски, одиночества и безысходности хотелось завыть.

Хотелось перестать быть сильной и обманывать себя.

Спрятаться под рукой Вернона и просто поплакать — от несправедливости, от того, как это на самом деле больно, оказаться никому не нужной… разменной монетой, средством, красивым аксессуаром, который, как и любой другой вроде сумки, легко выбросят, едва он устареет или надоест.

Я не позволила себе этого, слишком увлеченная, закруженная опьяняющей страстью и его вниманием. Поверила, что он вопреки всему…

И все же он не пришел.

Не остановил пожар, не организовал людей, не взялся за ведра сам, чтобы послужить им примером.

Неужели не захотел? Неужели оставил их справляться с огнем самостоятельно?

Потому что среди тех, кто бросился спасать посевы, не было ни баронессы Райдер, ни подруги моей юности Жозефины. Благородные господа и леди не желали пачкаться и рисковать, и я оказалась едва ли не единственной…

Разве должен был сам граф-губернатор?..

Зеленые глаза Черного дракона вспыхнули посреди ставшего еще гуще и темнее тумана. Они горели… решимостью, страстью… Нежностью?..

Я не видела его лица, но все равно потянулась к нему, готовая следовать за этим взглядом, и тело поддалось.

Не рискуя звать по имени, чтобы не слышать новых хрипов, я побежала к нему попыталась ухватиться за это хрупкое, такое ненадежное… За веру в то, что он бы меня не оставил. Не оставил бы никого из тех, за кого принял ответственность. Ни крестьян, ни мельника, ни кружевниц, ни нарушившего все возможные законы и преданного ему всем своим существом дракона-полукровку с тяжелым взглядом.

С одним из них ведь и правда могло что-то случиться. Неспроста была та ярость, не просто так люди едва не растерзали меня. И точно так же, как Альберт бросился бы на помощь своему лорду, Рейвен пришел бы на выручку своему самому доверенному… человеку? Дракону? Другу?

— Вернон… — я прошептала его имя так тихо, что едва услышала сама, но собственный голос представился мне мелодичнее, чем когда-либо.

— Ну надо же. Уже «Вернон»… Хитрая же ты дрянь!.. — другой голос, тихий, женский, смутно знакомый, ударил в голову новой болью.

Я тихо застонала и со второй попытки открыла глаза.

Не было ни вязкого бесконечного тумана, ни глухой безысходной тишины.

Было просто темно. Мелкие камни, рассыпанные на земляном полу, больно впивались в бок и спину, мешая лежать, а ушибленный затылок пульсировал, но я определенно осталась жива и не провалилась ни в какую бездну из кошмара.

Надо мной и правда сидела женщина. Она расположилась на табурете, и, глядя снизу вверх, я толком не видела ее лица, только что волосы были собраны.

— Очнулась, наконец. Даже не знаю, что меня устроило бы больше: чтобы ты открыла свои тупые коровьи глаза или сдохла…

Она брезгливо толкнула меня в плечо мыском элегантной туфельки, и мне захотелось засмеяться.

— Как недостойно вы высказываетесь… для дочери графа.

Голос был хриплым, слишком низким. Вероятно, я и правда сорвала его, перекрикивая пожар. Или же у меня просто отчаянно пересохло в горле.

— Ах ты! — леди Лорьен замахнулась, подаваясь вперед, но прервала собственное движение, хватаясь за живот и опускаясь обратно на табурет. — А впрочем, пустое. Ты не стоишь того, чтобы наследник Вернона пострадал.

Несмотря на головокружение, первым моим желанием было просто из глупой вредности напомнить ей, что наследник это чей угодно, но только не дракона. Однако не в моем положении было злить ее еще больше — леди явно утратила над собой контроль и при неблагоприятном стечении обстоятельств могла всерьез навредить не только мне, но и ребенку.

— Вернон утверждает, что это не так.

Гораздо проще и правильнее было по привычке изобразить если не откровенную дуру, но скромную и недалекую провинциалку, так мало понимающую в людях.

Клариса засмеялась коротко и холодно, очень неприятно:

— Да неужели? Я восхищена! А впрочем Вернон многое способен сказать… Что ты вообще знаешь о нём? Что он великолепный любовник, как и всякий дракон? Так это небольшая тайна. Хотя такой, как ты, этого оказалось достаточно.

Она говорила негромко, чеканя каждое слово, и каждое же из них било не хуже пощёчины, потому что… Она была права.

Что я в действительности знала о Рейвене?

Он не овладел мною силой. Спас Музу и её щенков. Употребил своё немалое влияние и деньги, чтобы выкупить с каторги безнадёжно приговорённого преступника, уважая его достоинство? Потратил свои личные средства на возрождение Мейвена?

Всё это восхищало и располагало к нему, но что из этого мешало ему солгать мне о брошенной женщине? Отречься не только от неё, но и от ребёнка, который стал ему не нужен, когда выяснилось, что прочный и взаимовыгодный союз с его матерью не сложится.

Клариса верно истолковала моё молчание, потому что её новый смешок стал смешком победительницы.

— Вот так-то дорогуша. Ему ничего не стоило уложить тебя в свою постель. Ты сама радостно в нее прыгнула. Все вы, деревенские дуры, попадаетесь на одном и том же.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и обе окончательно убедились в том, что у неё были все поводы торжествовать.

Даже если бы дракон Рейвен сбежал из столицы, обманув невесту, я, наверное, смогла бы понять это. Потому ли, что сама никогда не любила Патрика всей душой, или по какой-то другой причине… Мне не представлялась дикой мысль о том, что чувства могут остыть, зато соблюдение долга, который поперёк сердца, виделся подлостью. Отправиться под венец с нелюбимым человеком лишь потому, что имел неосторожность пообещать, и сделать тем самым несчастным и себя, и супруга, — всё это не имело, в моём представлении, ничего общего с честью.

Вернон говорил, что у драконов принято сохранять уважение друг к другу и оставаться опорой, даже если любовь иссякла.

Говорил…

Никогда и ни за что я не позволила бы прикоснуться к себе мужчине, поступившему откровенно низко.

«Она заставила тебя думать, что ты доверилась негодяю».

Заставила или заставляла сейчас?

Ему и правда ничего не стоило солгать мне о ребёнке. Это было бы не подлее, чем отмахнуться от него.

И если правда оказалась такова, Кларисе было за что меня ненавидеть.

Хотя бы потому, что ненавидеть Рейвена она себе позволить не могла.

Голова продолжала кружиться и болеть, но даже сквозь затопивший разум гул, я понимала: пусть её слова и были истиной, пусть её обманули и предали, но моей вины в этом не было.

— Раз уж так вышло, что я осталась жива… Не могла бы ты дать мне воды.

— Скажи «пожалуйста», — она уже не усмехнулась, а оскалилась, как если бы только этого и ждала. — Какая ты была самоуверенная…. Возможно, мне стоит заставить тебя умолять?

Она хотела ещё что-то добавить, но позади меня раздались незнакомые усталые шаги.

— Леди… Эта…

Голос я тоже слышала впервые, но, судя по выговору, мужчина был из простых людей. Молодой. Местный.

Клариса поморщилась и, оперевшись о табурет, встала.

— Что тебе?

Она оставила меня в одиночестве, удалилась вместе с мужчиной, и я смогла на секунду прикрыть глаза.

Под веками пекло и вспыхивали алые пятна, но, тяжело сглотнув, я заставила себя не отвлекаться на это.

Мои руки были связаны на уровне живота, но, к счастью, не заломлены за спину. В таком положении я смогла опереться на локоть, чтобы приподняться хоть немного и…

От совершенно неуместной улыбки лицо свело болью, но сдержать её я всё равно не смогла, потому что мы были в Теренвале. В давно заброшенной конюшне, от которой было рукой подать до той самой калитки, через которую я впервые привела сюда Рейвена.

Той самой калитки, ключи от которой я хотела отдать Альберту, но он лишь отмахнулся, сказав, что ему будет спокойнее, если они останутся у меня. И что запирать её не имеет смысла, — работы в замке будут идти постоянно, никто чужой проникнуть в него не рискнёт, а свободный доступ во двор будет удобен всем, кому положено здесь находиться. Свободный, но без вызова, каким могли бы стать распахнутые настежь ворота.

Если сумею до неё добраться, догнать меня будет затруднительно. Даже с учётом звенящей после удара головы, я, в отличие от леди Лорьен, выросла в этих краях и знала их как свои пять пальцев. Спрятаться в подножья горы стало бы для меня лёгкой задачей. Хоть её помощник и был мейвенцем….

Я застыла, поражённая мыслью о том, что он мог быть не один. Или хуже того…

Беременная и заинтересованная в том, чтобы сберечь свою беременность женщина, тем более, женщина нежная, светская, безусловно не смогла бы организовать похищение в одиночку. Ей нужен был как минимум тот, кто согласится управлять запряжённой в телегу лошадью, ударить меня, а после привезти сюда и охранять.

Действовал ли он в одиночку или их было несколько, уже не играл никакой роли, потому что нападение не было спонтанным. К нему готовились. И я готова была руку дать на отсечение, что в этом участвовал некто, знавший, что, услышав о пожаре, я побегу не в свою спальню, а к погибающему полю. Кто-то осведомлённый о том, что в нужный момент ни караульных, ни Рейвена, ни Альберта не окажется рядом.

Волна обжигающего холода прокатилась от груди до низа живота, потому что теперь перед моим мысленным взором начала складываться совсем иная картина.

У отсутствия Рейвена на пожаре могла быть только одна реальная причина — ему помешали. Кто-то отвлёк его настолько мастерски, что он отложил свой приезд или просто задержался в дороге.

И кому он поверил бы настолько, чтобы сделать это?

Не тому ли, кто не приехал сам?

Тому, кто не так давно сопровождал карету леди Лорьен и имел возможность говорить с ней, не опасаясь быть услышанным…

Верить в предательство Альберта не хотелось так отчаянно, что затылок начал болеть с утроенной силой.

Лгал Вернон о ребёнке или нет, он сказал, что в лице его помощника я обрела друга.

Снова обманулся?

Снова обманул?

Или Клариса обманывала, а я верила ей, как последняя дура, вместо того, чтобы верить тем, кто успел стать мне…

Её приближающиеся шаги я услышала как раз вовремя, чтобы снова перекатиться на бок, изображая если не предсмертное, то хотя бы полуобморочное состояние. Тихий стон, сорвавшийся с губ, пришёлся как раз кстати.

Если она будет считать меня едва живой, да к тому же раздавленной её словами, улучить момент и попытаться сбежать будет проще.

Понять бы только, как много с ней людей.

— На чем мы с тобой остановились? Ах да, кажется, ты просила пить, — она не вернулась на прежнее место, но встала так, чтобы лунный свет из частично обвалившейся стены бил ей в спину.

Я промолчала, лишь немного откинула голову в сторону, попутно напомнив себе о том, что переигрывать, когда изображаешь страдание, дурной тон. А умение не скатываться в пошлость, войдя в образ, в Королевском театре ценили не меньше, чем данный от рождения талант.

Наблюдая за мной, леди хмыкнула саркастично, но уже с ноткой настороженности. Это могло значить только одно, — несмотря на её слова и, вероятно, вполне искренние желания, я зачем-то была нужна ей живой.

Не для того же, чтобы похвастаться добычей Чёрному дракону, в самом деле…

Подтверждая мою догадку, она прошла к перевёрнутой бочке, выполнявшей теперь функции стола. Послышался стук кувшина о край железной кружки.

— Давай, овца. Если не хочешь сдохнуть от жажды, придётся пошевеливаться.

Клариса снова легонько пнула меня ногой, на этот раз в бедро, и на этот раз я тоже застонала вполне по-настоящему, — слишком велико оказалось искушение сообщить ей, что именно на этой ноге, только чуть выше, чем пришёлся её удар, Рейвен расписался на мне своим когтем.

Делать этого однозначно не стоило. Моё чутье буквально вопило о том, что с ней подобное не приходило ему в голову, — не от нежности, не потому что берег. Просто не было и десятой доли тех чувств, что он испытал со мной. Ни одной минуты, проведённой с ней, даже в самые страстные их ночи, он не чувствовал себя загнанным собственной же привязанностью. Ни разу ему не становилось страшно от того, что она подошла так близко. Пока он без оглядки наслаждался её телом, её лёгкостью, её смехом, его не посещала мысль о том, насколько он стал перед ней уязвим, как много открыл и позволил увидеть.

Попытка присвоить, оставив шрам, — такое ребячество, если вдуматься. Поступок не дракона-губернатора, а темпераментного, но очень одинокого мужчины, напуганного силой собственных чувств, но не желающего или не способного от них отказаться.

Сковавший душу ледяной холод сменился хорошо знакомым нежным теплом.

Лгал он или нет… Предал ли Альберт, или мне придётся попросить у него прощения за своё не в меру разыгравшееся воображение…

Я узнаю только если выберусь отсюда.

Приняв это как данность, я поморщилась, ничего не играя, от вполне настоящей боли, и неловко приподнялась, — совсем немного, не так высоко, как делала это в одиночестве.

Клариса стояла надо мной, держа в руках кружку с водой, и как будто раздумывала, поднести её к моим губам или выплеснуть мне в лицо.

— Ты жалкая.

Она сказала это просто потому, что хотела сказать, и я смиренно опустила глаза, признавая её право.