Глава 22

— Я жду, — произносит мой собеседник.

И тогда, собрав все свои силы, я киваю. Очевидно, что из двух зол выбирают меньшее.

Может, я успею сбежать.

— Контракт? — еще раз спрашивает собеседник.

И я снова киваю.

— Хорошо. Внешним требованиям ты соответствуешь. На тебя, к сожалению, нет досье. Да и времени собирать его тоже нет. Аукционы мы проводим редко. Поэтому ты будешь уцененным лотом, на страх и риск покупателя. Если ты и на это согласна…

Мне приходится опять кивнуть.

— Тогда подожди, пока мы завяжем глаза.

Он приближается ко мне с черной лентой.

— Ты узнаешь личность покупателя только если он сам захочет тебе ее раскрыть.

Он завязывает ленту у меня на затылке и вскоре я теряю возможность видеть окружающий мир. Оставшиеся чувства накаляются до предела.

Собеседник хлопает в ладоши, и я слышу, как отворяется дверь.

— Помогите ее отвести! — приказывает он.

Вскоре меня подхватывают сильные руки, пожалуй, даже две пары рук. Меня приподнимают, видимо, помогают снять наручники с укрепленного в стене крючка и вскоре мои руки, которые я почти перестала ощущать, безвольно падают вниз.

Я снова сглатываю.

— Идти можешь? — это голос все того же распорядителя аукциона.

Я делаю неуверенный шаг вперед, и кто-то тут же подставляет мне руку.

— Бляха! — слышу я сбоку.

Чьи-то сильные руки хватают меня за плечи.

— Я поведу, — говорит все тот же мужчина, с которым мы беседовали.

Я чувствую, как он стискивает мой локоть.

— Еще кое-что о клубе, — говорит он, пока мы идем. — С момента заключения контракта ты будешь жить тут. Столько времени, сколько будет там указано. Срок контракта определяет мужчина. Как и то, сколько раз он будет к тебе приезжать и что будет с тобой делать. В остальное время у тебя будет то довольствие, которое он тебе положит.

Я передергиваю плечами. Это же натуральное рабство!

— Мало кто покупает себе девушку больше чем на год, — говорит собеседник. — Удовольствие не из дешевых. Я бы сказал, тебе повезло. На такие деньги потом можно приобрести виллу за границей.

Да нужны ли мне будут эти деньги?! Когда какой-нибудь охочий до власти маньяк сломает меня словно куклу.

Мы медленно идем вперед и мои шаги кажутся мне ступенями к эшафоту.

Я вспоминаю про бабушку и мне хочется разрыдаться. Как можно было до этого дойти? Кто теперь встретит ее с выздоровевшей ногой? Вспоминаю про дядю. Он ведь не успокоится, пока не найдет меня. Что если он столкнется с теми же людьми, что и я сегодня?

Его они точно не похитят его как товар для клуба, скорее они…

Я не хочу думать об этом. Только бы дядя не стал меня искать!

Я собираюсь с духом и принимаю решение о том, что обязательно выживу. Я пройду через все это чтобы вернуться к своим родственникам. И вот тогда я буду гораздо умней. Я больше не попадусь ни одному уроду. Более того, я наверняка открою что-то вроде центра реабилитации для жертв.

В этот миг передо мной ясно предстает образ Логинова. Мне кажется, я знаю, что им руководило.

Если отчим упек Андрея в больницу и назвал его психом просто за то, что тот пытался защитить свою мать, я понимаю, почему Логинов стал психиатром: чтобы больше никто не поступил с таким же парнем, каким был он сам, так же несправедливо.

Я понимаю, отчего Андрей специализировался на психопатиях: чтобы останавливать уродов до того как они поломают чьи-то судьбы.

Только вот что с ним потом стало? У меня дурацкое ощущение, словно Логинов проиграл поединок с очередным чудовищем. И сделался таким сам.

Потому что месть сжигает дотла…

Я не знаю, почему мне больно, когда я думаю об Андрее. Ведь вообще-то я должна была бы переживать о своей судьбе.

— И наконец последний лот, господа! — произносит тот самый мужчина, что заходил в гримерку. — Прекрасная незнакомка!

Меня толкают в спину.

Я кожей ощущаю устремленные на меня взгляды. Они жгут. Хотя я не могу видеть ни одного мужчины, я знаю, что они тут. Пялятся на мою грудь, бедра, живот. Думают, что будут делать со мной, когда выложат достаточно для того, чтобы купить это право.

Кляп неприятно режет щеки.

Кто-то грубо толкает меня, задирает руки, и я чувствую, что наручники снова зацепили за что-то наверху. Спину жжет что-то узкое и холодное. Вскоре я понимаю, что это, должно быть, металлический шест.

Я словно рабыня на невольничьем рынке. Мне становится одновременно жутко и мерзко до одури.

Ведь никто из этих покупателей не считает нужным даже спрашивать моего мнения. Они не будут интересоваться им и в дальнейшем. И тут я понимаю, что не сбегу.

Я у них тут не первая.

— Двадцать лет, — тем временем меня продолжают представлять. — Студентка. Без вредных привычек. Состояла в отношениях с двумя мужчинами.

Откуда он все это знает? Седой ведь сказал нет времени составлять на меня досье.

Тем временем мужской голос продолжает зачитывать прочие мои параметры — размер груди, талии, ноги.

— Пока не обследована нашими специалистами, но это дело времени. Впрочем, учитывая то, что вы можете приобрести кота в мешке, учредителем клуба будет рассмотрена возможность компенсации возможных потерь.

— Ставки, господа? — я вздрагиваю, когда слышу эту фразу.

Становится неуютно тихо. Я жадно прислушиваюсь ко всем шорохам, которые доносятся до меня. Неужели никто не хочет меня покупать?

В первое мгновение я готова выдохнуть, но тут до меня доходит. Если клуб, как сказал седой мужчина, посещают известные люди, заботящиеся о конфиденциальности, они, вероятно, не хотят чтобы я слышала их голоса.

У них, должно быть, есть таблички с ценами!

— Кто-то предъявит больше? — слышу я. — Господин с черной табличкой раз…

О боже…

— Простите, вынужден вас прервать, — доносится до меня голос седого, — на аукцион очень хочет попасть еще один клиент. В качестве компенсации вам будет предоставлена возможность рассмотреть товар до покупки.

Я холодею, боясь представить себе, что это может значить.

Меня пугает то, я по-прежнему не слышу голосов тех, кто собрался в зале. Они словно голодная волчья стая пялятся сейчас на меня.

Однако я различаю чьи-то шаги.

— Можно трогать, — говорит распорядитель аукциона.

Я вздрагиваю, когда ощущаю, как кто-то расстегивает на мне лифчик. Дергаюсь. Но тщетно, из-за кляпа я не могу даже закричать. У меня вырывается сдавленный стон.

Чья-то ладонь грубо стискивает мою правую грудь.

— Хороша, — слышу я над ухом хриплый голос.

Я ощущаю как по моей щеке катится слеза.

Тут кто-то касается моей второй груди и дергаюсь сильнее, пытаясь высвободится.

— Необъезженная, — отмечает уже другой голос.

Да они окружили меня!

Я чувствую чью-то руку на ягодицах.

— Господа! — вмешивается распорядитель. — Это может не понравится тому, кто ее приобретет. Позволю напомнить вам правило клуба: пользоваться чужой собственностью можно только с разрешения ее хозяина.

Мужчины отступают.

— Если хотите, я позволю вам лучше рассмотреть товар. Только рассмотреть.

Трещит ткань и понимаю, что осталась без лифчика. Это распорядитель только что оторвал бретели.

— Господа! — седой хлопает в ладоши. — Вот и наш задержавшийся гость! Можем вернуться к оставленному занятию!

— Я ее забираю!

— Боюсь, у вас не хватит средств перебить ставку господина с черной табличкой. — мне кажется, я слышу в голосе седого удовлетворение, нет, форменное торжество. — Вы знаете, что в таком случае это значит?

Наступает тишина.

Видимо, вот этот самый гость делает какой-то жест.

— Какого черта?! — слышу я голос с хрипотцой, это тот самый человек, который меня трогал.

— Приношу извинения, — говорит седой. — Клуб в праве снять любой лот без объяснений по собственному усмотрению. К тому же, незнакомка была незаявленным лотом. О ней вы сможете чуть позже договориться с ее хозяином.

Мужчины пытаются возражать, но седой пресекает попытки сопротивления. Клуб и его правила, видимо даже для сильных мира — закон.

Я слышу скрежет стульев, топот ног. Спустя какое-то время все замолкает.

Я в ужасе стараюсь не дышать. Даже подумать боюсь, что будет дальше. Мне страшно ощутить его прикосновения, но еще сильнее пугает то, что мне придется увидеть его, того, кого организатор аукциона назвал моим хозяином.

Я слышу его шаги. Или кого-то другого. Когда он подходит близко, я как могу отстраняюсь.

Он касается повязки на глазах.

— В данном случае твою личность я не вижу смысла скрывать, — говорит седой, и я чувствую, что узел на затылке слабеет.

На миг меня ослепляет свет. Я действительно стою у шеста на чем-то вроде подиума для стриптизерши. Сверху ярко светит лампа.

Комната погружена во тьму.

Седой отходит и погружается во мрак, а я потихоньку начинаю различать детали обстановки.

Зал отделан в стиле дореволюционных салонов. Здесь дорогие, обитые бархатом кресла. Прямо такой джентльменский клуб, если бы я не знала, что они тут делают, подумала бы, что курят дорогие сигары и играют в покер.

Седой присаживается на ручку одного из кресел.

— Добро пожаловать, племянник, — говорит он.

И я перевожу взгляд на его собеседника.

На меня смотрит Андрей. Взгляд Логинова блестит сталью, он непривычно, страшно холоден.