Глава 17 · Отыскать потерянное

21 августа (2 сентября) 1872 года. Понедельник

1

В купальне Зина не стала раздеваться. И отнюдь не потому, что подозревала Ванечку в неблагородных намерениях. Просто платье её после отжима сделалось бы таким, будто его телёнок жевал. И оказалось бы окончательно испорчено. А она ещё рассчитывала, что его можно будет спасти, если аккуратно отстирать пятна сажи. Так что девушка, зайдя внутрь выгородки для переодевания, стала всего лишь отжимать подол: не выкручивая, в горсти. И случайно капнула водой на морду Эрику, который, конечно, последовал в купальню за ней и за своим хозяином.

Кот недовольно фыркнул, отвернулся от Зины и принялся с демонстративной дотошностью обследовать маленькое помещение, отделённое от основной части купальни дощатой перегородкой. А девушка присела на стоявшую возле стены низенькую скамеечку, разулась, сняла чулки и принялась отжимать их – уже куда более тщательно. Она хотела сделать всё побыстрее, чтобы не заставлять Ванечку слишком долго ждать своей очереди: он так и оставался в мокрой одежде. Впрочем, непохоже было, чтобы его это очень сильно волновало. Слышно было, как он, гулко топая по дощатому полу, прохаживается снаружи. То ли желая всё в купальне осмотреть, то ли для того, чтобы не смущать Зину своим близким присутствием, пока она переодевается.

Девушка вспомнила, каким был их поцелуй на берегу пруда, и её обдало жаром. Хотя до этого она думала: жарче, чем сегодня, ей стать уже не может. И тут к ней подбежал Эрик, перед тем изучавший что-то в самом углу выгородки.

В первый момент Зине показалось: в пасти котофей сжимает какого-то тёмного зверька – покрупнее мыши. От неожиданности девушка даже вскрикнула, хотя мышей-то она в Живогорске навидалась столько, что не ей было пугаться их вида.

– Зинуша, что случилось? – Ванечка моментально подскочил к выгородке для переодевания, однако из деликатности заглядывать внутрь не стал.

А Зина, присмотревшись, поняла, что именно притащил ей Эрик! И на сей раз удивилась настолько, что на пару секунд попросту онемела.

– У тебя всё там в порядке? – Теперь в голосе Ивана Алтынова явственно ощущалось беспокойство.

– Да, да! – поспешно крикнула дочка священника. – Через минуту я выйду!

А затем она подняла с пола предмет, который Эрик Рыжий положил возле её босых ног.

2

Иван Алтынов с удивлением повертел в руках то, что Зина ему передала. Он узнал эту вещицу сразу: маленький кожаный кошелёк с золочёной застежкой в форме сердечка он сам Зине и подарил – в прошлом году на именины. И, поскольку дарить кошелёк без денег – дурная примета, положил внутрь старинный империал. Хоть отец Александр, Зинин папенька, и покачал недовольно головой, когда увидел содержимое кошелька. Дескать, не пристало делать юным девицам такие подарки. Но теперь, заглянув внутрь, Иванушка увидел не золотую монету, а две ассигнации по десять рублей.

– Я его потеряла на станции, в день приезда сюда, – сказала Зина; свои ботинки она надела на босу ногу, а мокрые чулки держала в одной руке, словно это были две экзотические рыбины. – Ну, то есть не потеряла, конечно. Его у меня украли. Хотя я и не представляю, каким образом. Из-за этого я не смогла отправить телеграмму в Живогорск, когда узнала об исчезновении моей бабушки Варвары Михайловны.

– Но как же он очутился здесь?

– Понятия не имею! И, главное, я вчера утром всё тут осматривала и кошелька не увидела. Так что – одно из двух: либо Эрик своими кошачьими глазами различил то, чего я не обнаружила. Либо вчера этого кошелька здесь не было, а сегодня…

– А сегодня его потерял или спрятал здесь тот, кто тебя обокрал, – закончил за неё Иван. – Ты помнишь, кто был тогда на станции – когда твой кошелёк пропал?

И Зина их перечислила: титулярный советник Андрей Иванович Левшин; местный помещик Константин Филиппович Новиков; Елизавета Ивановна Воздвиженская с детьми, приходившаяся, как оказалось, родной сестрой господину Левшину; её супруг, Воздвиженский Афанасий Петрович – бывший управляющий господ Полугарских; Прасковья Назарова, известная ворожея, впоследствии оказавшаяся шишигой; и наконец, кучер Антип Назаров, не младший брат, а сын Прасковьи.

– Самым назойливым среди них мне показался Левшин. – Девушка болезненно поморщилась, и купеческому сыну немедленно захотелось врезать этому Левшину кулаком по физиономии. – Кстати, его пистолет до сих пор у меня. – И Зина указала на атласную сумочку-мешочек, которую она положила прямо на пол возле входа в дощатую выгородку.

Эрик успел уже эту сумку обнюхать. И теперь Ивану стало ясно, почему морда котофея сделалась при этом недовольной: от оружия наверняка пахло сгоревшим порохом.

– Расскажи-ка мне, Зинуша, обо всём по порядку: с момента, как ты уехала со станции, и до сегодняшнего утра, – попросил Иван.

Отжимать свою одежду он передумал – она уже почти высохла прямо на нём; и он повёл Зину к скамеечке за дощатой перегородкой, на которую они и уселись. Иван забрал у девушки её чулки и положил их сбоку от себя: сушиться. А потом взял её за руку, подивившись тому, какая прохладная у неё ладонь. Или, быть может, это его собственная была чересчур горячей? Он провёл большим пальцем по тыльной стороне её руки – по гладкой, всё ещё чуть влажной коже. Прикоснуться к ней было – как сорвать с дерева спелую сливу, к которой хочется немедленно припасть губами. И купеческий сын не утерпел – сделал это: поднёс руку Зины к губам, поцеловал. А потом они просто переплели пальцы, и девушка повела свой рассказ.

3

В то самое время, когда Зина рассказывала обо всех страшных и удивительных событиях, случившихся в Медвежьем Ручье, её бабка Агриппина поднималась по лестнице на второй этаж сельской гостиницы в Троицком, где все они остановились. Все – включая старую Наталью Полугарскую, которой уж точно не пристало обретаться на постоялом дворе. Однако та не захотела никуда уезжать, пока ситуация в Медвежьем Ручье не разрешится тем или иным образом. И Агриппина Ивановна подумала: это оказалось весьма кстати.

Здесь же снял себе комнату и приезжий инженер, который прибыл из Москвы вместе с Иваном Алтыновым. Возвращаться в Первопрестольный град он категорически не пожелал – после того, как увидел резкое снижение своего воздушного корабля над усадьбой. И следовало отдать должное изобретателю, фамилия которого была Свиридов: волновался он больше за жизнь купеческого сына, чем за своё произведение. Тем более что оно ему теперь не принадлежало: было куплено у него за внушительную сумму. Агриппина могла бы успокоить инженера: сказать, что с Иваном всё в порядке. Но как бы, спрашивается, она объяснила подобную осведомлённость? Не могла же она заявить, что видела, как спасся сын купца-миллионщика, глазами своей внучки Зины? Которая унаследовала её дар и могла бы даже превзойти свою бабку по части способностей к колдовству, если бы только захотела.

Впрочем, сейчас Агриппине Ивановне не было никакого дела до переживаний господина Свиридова. Ей предстояла пренеприятная беседа с её старой знакомой, Натальей Степановной Полугарской.

Дверь старухиного номера оказалась заперта изнутри – то ли на ключ, то ли на щеколду. Однако Агриппина стучать не стала. Вместо этого она приложила к дверному полотну ладонь – в том месте, где должен был находиться запор. С внутренней стороны что-то клацнуло, щёлкнуло, а в следующий миг дверь подалась внутрь под её рукой – широко распахнулась. И Агриппина Федотова переступила порог.

Наталья Полугарская сидела к двери боком: дремала в кресле, придвинутом к распахнутому окну. Однако сон её оказался чутким. Едва только открылась дверь, как она вскинула голову и, повернувшись ко входу в номер, изумлённо уставилась на гостью.

– Ты? – произнесла она таким тоном, будто сомневалась: вправду ли она видит свою знакомую или продолжает смотреть сон.

Ничего ей не ответив, Агриппина снова заперла дверь (она всё-таки была на щеколде), а потом даже не подошла к Наталье Степановне: приблизилась к ней молниеносно. Просто переместила саму себя к её креслу; уж что-что, а такое она умела делать. И старуха явно поняла, с какой целью ей решили нанести визит.

– Фёдор! – тоненько вскрикнула она, зовя лакея, поселившегося в соседнем номере.

Но ещё прежде, чем звук сорвался с её уст, Агриппина коротко и резко взмахнула рукой перед её лицом – как бы вбивая в него ладонью что-то невидимое. И старухин зов, едва успев отлететь, тут же устремился обратно. Вошёл в её горло, как вишнёвая косточка. Глаза Натальи полезли из орбит, она разинула рот, захрипела и принялась царапать себе шею искривлёнными артритными пальцами.

– Ещё раз попытаешься закричать – убью, – сказала Агриппина буднично. – Кивни, если поняла.

Голова старухи закачалась вверх-вниз, словно трясогузкин хвост. Агриппина выждала немного, а потом ещё разок взмахнула рукой. На сей – сжав пальцы щепотью, как если бы выдёргивала перо у птицы. И Наталья с сиплым присвистом сделала вдох, а потом забормотала что-то. Совершенно беззвучно.

Агриппина, однако, её слова разобрала.

– Не виновата, говоришь? – Она улыбнулась, и у Натальи Полугарской при виде этой улыбки снова затряслась голова, мелко и часто. – Стало быть, знаешь, почему я пришла. Выкладывай, дура старая, всё как на духу! А вздумаешь соврать…

Агриппина поднесла к лицу Натальи руку – ладонью вперёд. И старуха отшатнулась так резко, что чуть было не упала на спину вместе с креслом.

– Я, Агриппинушка, против внучки твоей ничего злоумышлять не желала! – произнесла она уже слышимым шёпотом, со слезой в голосе. – Но должок за мной был…

– Какой должок? Карточный? – Агриппина насмешливо вскинула брови; о том, что у Натальи Полугарской всегда была страстишка к картишкам, она хорошо знала.

– Да в том и дело, что нет! Всё наоборот: в карты Иван Левшин как раз мне самой задолжал. И много: почти что десять тысяч. Из-за того всё и приключилось…

И старуха, кряхтя, постанывая и поминутно прикладывая к глазам кружевной платочек, принялась рассказывать Агриппине о событиях четырнадцатилетней давности.

Слушая её, она впала в неподдельное изумление. И время от времени даже переспрашивала: «Этот Левшин заявился ночью в твою комнату?», «Обвинил в краплёных картах?», «Потребовал вернуть вексель?». И на все её вопросы старуха Полугарская давала утвердительный ответ.

– А потом, – старая Наталья заговорила быстрее, словно боялась передумать, – я сказала Ивану Левшину, что в картах я отродясь не шельмовала. И что ставки надо было делать аккуратнее, тогда он и не проиграл бы столько. И что заплатить мне по векселю ему придётся. А ещё, – старуха подавила вздох, – я сказала: пусть этот проигрыш послужит ему уроком. Коли слаб он в картах, так пусть и не садится играть. И после этого в него будто чёрт вселился. Я тогда сидела в кресле – вот как сейчас. А Левшин вдруг на меня как прыгнет – будто кот на мышь! И я, как мышка, пискнуть не успела, а он уж начал меня душить!

Старуха издала страдальческий, горестный всхлип. А потом двумя руками сама себя схватила за горло, желая показать, как душил её четырнадцать лет назад сосед-помещик Левшин Иван Сергеевич.

– Так ведь не задушил же! – заметила Агриппина.

– Вот из-за того мой должок и возник! Я решила тогда: конец мне пришёл. Я уж и вексель этому чёрту отдала бы, и от себя денег приплатила, только не могла выговорить ни слова. Но до меня донеслись из коридора звуки шагов. Тогда я толкнула скамеечку, что стояла у меня под ногами. Она упала, загрохотала, и ко мне пришла помощь…

Начиная с этого момента старуха вновь заговорила почти беззвучно. Агриппина заподозрила бы, что та привирает, но отлично понимала: в своём теперешнем состоянии Наталья Полугарская просто не смогла бы измыслить внятную ложь. А главное – её рассказ очень многое расставлял по своим местам. Но всё же, узнав о том, кто серебряным шандалом размозжил голову Ивану Левшину, чтобы спасти старую дуру Наталью Степановну, Агриппина прошептала:

– Вот не подумала бы…

А Наталья проговорила уже чуть громче:

– Ну, а потом, когда Иван Левшин упал, в мою комнату ворвался он. Дескать, услышал шум и побежал выяснять, что произошло.

– Он – это кто? – спросила Агриппина.

И Наталья Полугарская назвала ей имя.

4

– Насчёт твоего кошелька всё вполне ясно, – сказал Иван Алтынов. – Только один человек и мог его украсть, а потом оставить здесь, умышленно или случайно. Все остальные, кто был тогда на станции, сейчас находятся за пределами Медвежьего Ручья и попасть сюда не в состоянии. А Прасковья очутилась тут настолько нетривиальным способом, что вряд ли могла что-то с собой принести.

Зине показалось, что его не слишком удивило всё, о чём она ему поведала. Да и вообще, с того момента, как она передала ему слова призрака о местонахождении её бабушки Варвары Михайловны, Ванечка словно бы слушал её вполуха. Всё время подспудно размышлял о чём-то своём.

– Я тоже думаю, что кошелёк выкрал у меня помещик Новиков, – кивнула девушка. – Больше некому. И сейчас он по-прежнему здесь, в Медвежьем Ручье. Только не в облике человека. Но я не понимаю, зачем ему понадобилось, чтобы я не могла отправить в Живогорск телеграмму? А главное – с какой стати он решил перекинуться в медведя?

Сказав это, девушка поняла, что не только её Ванечка утратил способность удивляться. Саму её тоже ничуть не удивлял тот факт, что немолодой господин, Константин Филиппович Новиков, может по своему желанию принимать вид лесного зверя. То ли диковинный сон о конкурирующих волхвах так на неё подействовал, то ли от усталости она перескочила на какой-то иной уровень восприятия реальности.

– Ну, я сейчас тоже кое о чём тебе поведаю! – сказал Ванечка.

И ему нашлось-таки чем поразить воображение Зины. Та потрясённо ахнула, когда купеческий сын рассказал ей про многоходовую комбинацию со связкой ключей. Эта история представлялась куда более загадочной, чем пропажа кошелька с двадцатью рублями денег! А Ванечка закончил так:

– Я думаю, Новиков решил перекинуться в медведя именно для того, чтобы неузнанным и без последствий для себя находиться в Медвежьем Ручье. Уверен: авантюра с ключами – его рук дело. Или если угодно – его лап. А такие авантюры – деяние, уголовно наказуемое. Вот и представь себе: кто-то сказал бы тому же дознавателю Левшину, что по усадьбе расхаживает без приглашения помещик Новиков. Левшин, если он ещё хоть что-то соображает, сразу сделал бы выводы. Ну, а если кто-то увидит здесь медведя – что же с того? Перепугается, да и только. Лишь в одном господин Новиков просчитался. Не предвидел, что усадьба закроется и он окажется здесь взаперти – вместе со всеми.

– Хотела бы я знать, – мрачно сказала Зина, – удалось Андрею Левшину выжить при пожаре или нет…

И тут Иван Алтынов столь внезапно изменился в лице, что девушка даже перепугалась. Ей подумалось: он решил её к этому Левшину взревновать, как давеча она сама взревновала его к шишиге. Но уже в следующий миг дочка священника уразумела: она неправильно истолковала эту перемену. Выражение, которое приняло лицо Ванечки, можно было охарактеризовать только одним словом: вдохновенное.

Он так резко поднялся со скамьи, что Эрик, задремавший было у его ног, заполошно вскинулся и вскочил на все четыре лапы.

– Загадка призрака – она мне сразу что-то напомнила! – Ванечка даже голос возвысил. – Но я не мог понять что. А теперь до меня наконец-то дошло! Есть одна легенда о знаменитом прорицателе Нострадамусе. Он будто бы получил пророчество относительно себя самого: чтобы прорицать и после смерти, он должен быть особым образом похоронен. Во-первых, в стоячем положении. Во-вторых – и не в храме, и не за пределами храма.

– Она и в усадьбе, и не в усадьбе! – Зина тоже вскочила на ноги, повторив слова, сказанные ей призраком Ивана Сергеевича Левшина. – Но где же Нострадамуса похоронили?

– Его тело замуровали в стене храма! И, если призрак не соврал, я догадываюсь, где сейчас твоя бабушка Варвара Михайловна. Да и господин Полугарский, я думаю, там же. Ты знаешь, какой самый короткий путь к воротам усадьбы?

5

Агриппина почти минуту собиралась с мыслями, прежде чем продолжить допрос старой дуры Натальи. Потом спросила:

– Выходит, изначально он и не собирался приносить Ивана Левшина в жертву? Делать из него символического Велеса?

Наталья Полугарская ответила не сразу. Как видно, боялась соврать даже в мелочи, чтобы не вызвать гнев своей собеседницы.

– Может быть, – произнесла она наконец, – намерение то возникло у нашего соседа Новикова не спонтанно. И, не будь Левшина, его место занял бы кто-то другой. Но вышло так, что подвернулся именно он. И ведь это я предложила им в тот вечер, после партии в фараон, заночевать у нас в доме! Им обоим – и Левшину, и Новикову! – И старуха сокрушённо покачала головой; похоже, она и четырнадцать лет спустя не могла простить себе своего оплошного гостеприимства.

– Ну, хорошо, – Агриппина кивнула, – Новиков вбежал в твою комнату, увидел вас над мёртвым телом, и что? Сказал: а давайте-ка найдём применение мертвецу, чтобы ему даром не пропадать? Избавимся при помощи него от Перунова проклятия?

– Зря ты насмешничаешь, Агриппинушка. – Старуха поджала губы. – Нам-то тогда совсем не до смеха было: у меня в спальне лежал покойник с проломленной головой. А господин Новиков поначалу повёл себя прямо как рыцарь! Пообещал, что поможет нам: спрячет мёртвое тело и представит дело так, будто Иван Левшин уехал куда-то с утра по железной дороге. Ну, и мы, конечно, согласились. А кучер левшинский, Фёдор, по указке Новикова дал потом показания, что посадил барина на станции в поезд. Только одно условие выдвинул: чтобы его потом приняли на службу к Полугарским. Левшины уже тогда жили скудно, Фёдору жалованье задолжали чуть ли не за полгода, и он понимал: имение их вот-вот уйдёт с молотка. Так что он останется не при делах.

– Но потом, по всей видимости, Константин Филиппович Новиков рыцаря из себя изображать перестал.

– Не сразу, душа моя, не сразу! Вплоть до нынешнего года мы жили спокойно. Даже начали забывать о той истории. К тому же в Медвежьем Ручье вечерами стали регулярно идти дожди. И, хотя днём солнце палило немилосердно, земля худо-бедно давала урожай.

– А с этого года что-то переменилось? Когда это произошло?

– Точно не скажу, я ведь не постоянно в усадьбе жила. Но когда я сюда прибыла в конце весны, то узнала: Новиков решил истребовать с нас давний должок.

Старая Наталья вновь примолкла – бросила на Агриппину откровенно боязливый взгляд. И у той от нехороших предчувствий закололо в виске.

– И чего же хотел от вас Новиков Константин Филиппович? – спросила она.

Однако старуха не сразу на её вопрос ответила – предпочла пойти окольным путём.

– Он тогда принялся откровенно нас шантажировать: угрожать разоблачением. Говорил: если мы не исполним его просьбу, то отправимся на каторгу – за убийство и за сокрытие преступления.

– Что за чушь! – Агриппина фыркнула, но не от смеха – от возмущения глупостью и трусостью Натальи Полугарской. – И вы ему поверили? Он же сам в этом деле по уши замарался: устроил трюк с жертвоприношением. Конечно, осквернение тела – не такое серьёзное преступление, как убийство. Но ведь и убийства, по сути, не было! Хороший адвокат легко доказал бы, что имела место самооборона, коль скоро Левшин первый на тебя напал.

Наталья пожевала губами, со старушечьей хитринкой поглядела на Агриппину искоса.

– Может, оно и так, – проговорила она. – Только скандал бы разразился на всю империю. А что такое испорченная репутация, ты, Агриппинушка, должна понимать. После того, как тебя саму ославили в твоём Живогорске.

Агриппине страстно захотелось и эти слова вогнать старухе обратно в горло. Однако она удержалась. Ей сперва нужно было получить все ответы.

– Ладно, старая, – нарочито грубо проговорила она, – хватит уже ходить вокруг да около! Чего Новиков от вас потребовал?

– Он сказал, что хочет… – Она без всякого участия Агриппины поперхнулась воздухом и закашлялась, но потом, поймав Агриппинин взгляд, всё-таки договорила: – Хочет взять в жёны твою внучку, Зинаиду Тихомирову. И ежели мы не желаем, чтобы все узнали про убийство Ивана Левшина, то должны всеми силами его намерению способствовать.

– Что? Что?! – Агриппина решила, что ослышалась или неверно истолковала речи старухи. – Да с какой бы стати Зина за него пошла? И с какой стати он сам вознамерился на ней жениться? Он же не видел её никогда в жизни!

– А зачем ему было её видеть? Он же не по любви желал вступить с нею в брак. У Николая и Варвары общих детей нет, и твоя Зина – законная наследница Медвежьего Ручья. А для Новикова усадьба эта – вроде Святого Грааля. Не знаю уж почему, только заполучить её он жаждет более всего на свете. Потому он и затеял то жертвоприношение четырнадцать лет назад: для себя самого старался.

– Он мог бы выкупить усадьбу у твоего племянника Николая, раз уж она ему так сильно понадобилась. – Агриппина сама подивилась тому, как ровно прозвучал её голос; при этом ногти её так впились в ладони, что на пол справа и слева от неё упали две крупные капли крови.

Наталью, однако, явно успокоил ровный тон её собеседницы. Так что она ответила спокойно, чуть ли не с ироническим выражением:

– В том-то и дело, что не мог. Сказал: если он купит эту землю за деньги, она утратит всю свою силу. А уж какая такая в ней сила – бог весть!

– И где сейчас этот Новиков?

– Я посылала Фёдора к нему в имение – его там нет. Надо думать, он сейчас в Медвежьем Ручье. Где ж ещё ему быть? – Наталья с равнодушным удивлением пожала плечами. – Ему же надо любым путём добиться, чтобы твоя Зина пошла с ним под венец.

И Агриппина решила: всё, достаточно. Старуха подписала себе приговор.

6

Всю дорогу, пока они с Зиной бежали к усадебным воротам, Иванушка мысленно молился, чтобы его догадка оказалась верной. Ведь трое суток, отпущенные призраком, истекали уже сегодня вечером. А где ещё было искать Варвару Михайловну Полугарскую, купеческий сын понятия не имел.

Когда они остановились подле ворот, запыхавшиеся, едва живые после пробежки по неистовой жаре, Иван первым долгом спустил на землю Эрика, который ехал сюда у него на руках. И Рыжий, словно кто-то объяснил ему, что нужно делать, тут же вприпрыжку помчал к правой из привратницких башенок. Перед ними сейчас нёс караул единственный городовой в компании каких-то двух мужиков. Надо думать – работников господ Полугарских.

Все трое караульных как по команде повернули головы к Ивану и Зине. Да и то сказать, на кого ещё им было смотреть? В отличие от вчерашнего дня, зевак за воротами Медвежьего Ручья не наблюдалось. То ли окрестные жители сами утратили интерес к усадьбе, то ли Агриппина Федотова что-то предприняла, дабы их отсюда отвадить.

– Смотри! – Зина, с трудом переводя дыхание, указала на башенку, к которой подскочил Эрик. – Трава там примята, будто по ней мешок волочили!

И правда: след, ведший по жухлой траве к запертой на висячий замок дверке башни, выглядел так, будто его оставил гигантский полоз. Ивану тотчас вспомнились вчерашние огненные змеи. Но, хоть земля возле башен иссохла до трещин, трава на ней выгоревшей не выглядела.

Иван быстро пошёл к городовому, который тоже сделал шаг ему навстречу.

– Мы, милостивый государь, должны немедля открыть обе эти башни! – Купеческий сын поочерёдно указал вправо и влево. – Надо сбить с них замки!

Но Зина уже разговаривала с двумя мужиками, что стояли чуть поодаль. И городовой не успел ещё ничего ответить Ивану, когда оба мужика подобрали с земли по увесистому камню, резво устремились к башням и принялись сильно, с оттягом, бить каждый по своему замку. Звук при этом возникал короткий, глухой, словно замки2 состояли не из железа, а из мягкого известняка. Похоже было, что они проржавели насквозь.

Городовой, глядя на происходящее, и с места не сошёл. Сохранность содержимого въездных башен его явно не занимала. А у Ивана внезапно пересохло во рту. И он вспомнил, что ни разу не утолял жажду с тех пор, как попал в Медвежий Ручей; проглоченную воду из пруда вряд ли можно было принимать в расчёт.

Он шагнул к Зине, и они взялись за руки. Оба следили, не отрываясь, за работой взломщиков.

А потом упал замок с первой двери, на правой башенке, поблизости от которой застыл в напряжённой позе Эрик. Мужик, распахнувший надсадно скрипнувшую дверь, выронил камень и, охнув, резко подался назад. Что было и не удивительно. Иванушка и Зина стояли саженях в трёх оттуда, и всё равно их обдало из этой двери тяжёлым зловонием: жарким гнилостным духом.

– Батюшки-светы! – Мужик, сбивший замок, перекрестился, а потом, сделав глубокий вдох, вошёл внутрь.

Иван и Зина тоже поспешили к распахнувшейся железной дверке. И купеческому сыну пришлось подхватить под локоть свою подругу детства – иначе она, пожалуй, упала бы при виде открывшегося им зрелища.

Внутренность круглой башенки представляла собой помещение диаметром чуть больше двух аршин. Или, если считать по системе континентальной Европы – примерно полтора метра. На этом пятачке сидела, привалившись спиной к стене и вытянув перед собой ноги, пожилая простоволосая женщина в тёмном платье с белым кружевным воротником. Голову она уронила на грудь, и седые растрепавшиеся волосы закрывали её лицо. При появлении посетителей она не пошевелилась, головы не подняла.

Не подала она признаков жизни и тогда, когда мужик, сбивший замок с двери, подхватил её на руки, вынес из башни и положил рядом на траву.

– Бабушка? – Зина посмотрела на пожилую женщину с ужасом, но потом кинулась к ней, опустилась на колени и припала ухом к её груди, слушая, бьётся ли сердце.

Иван с беспокойством глянул на девушку: не упадёт ли она? Не нужна ли ей помощь? Но не увидел признаков, что Зина собирается лишиться чувств. И остался стоять, разглядывая то, что ещё обнаружилось в башенке.

Справа и слева от того места, где только что сидела Варвара Михайловна Полугарская, стояло по ведру. Поверх крышки на одном из них стоял накрытый большой льняной салфеткой поднос, явно с какой-то снедью. А другое ведро, хоть и прикрытое крышкой гораздо более плотной, источало непереносимый смрад. И ещё: выяснилось, что сидела Зинина бабушка не на голом полу. Там лежала подушка: пышная, в шелковой красной наволочке, с красивой вышивкой.

Иванушка собрался подойти поближе: ему показалось, что на подушке вышит гербовый щит, и он хотел как следует его рассмотреть. Но тут справился со своим замком второй мужик. И, распахнув дверь в другую башенку, он произнёс, невзирая на присутствие Зины, длинное непечатное ругательство.

Купеческий сын тут же ринулся к нему, и вместе они вынесли из башни пожилого мужчину, чертами лица схожего с покойным императором Николаем Первым. Этот узник тоже был без сознания. Его запястья и лодыжки туго стягивала пеньковая верёвка, а изо рта торчал кляп, сделанный из какой-то грязной тряпицы. Никаких предметов обихода в башне, где томился несчастный, не оказалось.

Господина Полугарского – а это, несомненно, был он – тоже уложили на траву. Тут же подскочил городовой, у которого нашёлся при себе складной нож. Путы на узнике были немедленно перерезаны, тряпица – извлечена из его рта. Он, как и его супруга, в себя не приходил, но свистящее его дыхание отчётливо слышалось. Иванушка снял галстук с Николая Павловича Полугарского, а затем расстегнул на нём пиджак и сорочку, чтобы ему дышалось легче. Да так и замер, держа занесённые руки над его грудью.

На коже узника, на середине груди, переливалась многоцветием красок изумительно выполненная, похожая на палехскую роспись, татуировка. Она представляла собой поясной портрет мужчины в древнерусской кольчуге, с длинными, ниже плеч, волосами, с густой развевающейся бородой. В правой руке он сжимал меч, а из ладони воздетой левой руки вырывалась зигзагообразная молния. Иван Алтынов не очень хорошо разбирался в божествах древнеславянского пантеона, но изображение громовержца Перуна опознал сразу.