Глава 19 · Приворотное зелье и огненные змеи

21 августа (2 сентября) 1872 года.

Вечер понедельника

1

Ещё никогда в жизни Иван Алтынов не был так рад оказаться под крышей жилища – какого угодно! – как в тот день. По сравнению с адским пеклом, которое царило снаружи, внутренность дома Полугарских казалась прямо-таки оазисом посреди пустыни. А ведь и в доме температура воздуха составляла +29° по шкале Цельсия! Иван видел настенный термометр, когда они с Зиной входили в столовую, где сидели сейчас рядом, вдвоём за длинным столом.

Но вместе с иллюзорной прохладой купеческий сын ощущал и другое. Ему казалось: сам дом пребывает в ужасе от всего, что происходит вокруг. Доски пола сотрясались под ногами людей куда больше, чем следовало. Шторы на окнах колыхались при наглухо закрытых рамах. Люстры со свечами, развешанные под потолком на массивных бронзовых цепях, сами собой раскачивались – несильно, однако вполне различимо для глаза. Дом словно бы колотила нервная дрожь. Наверное, если бы он отрастил себе ноги, как избушка Бабы-яги, то сорвался бы с места и принялся оголтело носиться по усадьбе, удирая от огня, который минувшей ночью уже добрался до флигеля.

Иван Алтынов мысленно усмехнулся подобной аналогии. Однако и в его голове смешок этот прозвучал невесело, пожалуй – даже мрачно.

Зато Эрик Рыжий не разделял угрюмого настроения своих людей. Им вот-вот должны были подать обед, и котофей явно об этом догадывался. Сидя на паркетном полу возле Зининого стула, он взволнованно подёргивал ушами: ловил доносившиеся из коридора звуки. Аппетита рыжий зверь уж точно не утратил.

– У неё даже нюхательной соли не нашлось! – говорила между тем Зина, то и дело покусывая губы. – Зря я вообще вздумала рыться в её вещах… Что сказала бы бабушка, если бы увидела, как я шарю в её комоде!.. А главное…

Девушка запнулась на полуслове: явно засомневалась, стоит ли говорить.

– Ты обнаружила там что-то необычное? – спросил Иван.

– Я поначалу решила: это серебряные столовые приборы. У бабушки в нижнем ящике комода лежал холщовый мешок – тяжёлый. И, когда я его вытащила, в нём что-то зазвенело. Да, знаю, знаю: заглядывать в него мне не следовало! Ведь ясно же было, что никакой нюхательной соли там нет…

Зина поморщилась, опустила плечи, и Рыжий, явно понявший, что нужно её приободрить, поднялся с пола и принялся тереться мохнатым боком о её ноги. Иванушка протянул руку, коснулся Зининых пальцев. «Я уже почти обо всём догадался, – хотелось ему сказать. – Так что ты никого не подведёшь, если расскажешь». Но девушка, казалось, и без слов его поняла, снова заговорила:

– В мешке действительно лежало серебро. Только не столовое. Скорее, там было что-то вроде серебряного лома. Мой папенька как-то раз сдавал такой в переплавку, когда один прихожанин пожертвовал старый серебряный канделябр на оклад для иконы. Я думаю, то, что лежало в комоде у бабушки, тоже прежде являлось канделябром. Шандалом – по-старинному. И наверняка он в самом деле был старинный! Подставка его изображала морского бога Нептуна, и он стоял, опершись на огромный трезубец – размером вдвое больше его самого. На том трезубце свечи и крепились. Ну, то есть это я так думаю. Фигура Нептуна-то уцелела, осталась неполоманной, а вот трезубец кто-то отчекрыжил возле самой Нептуновой руки. В мешке я нашла от него только куски серебряного древка да три зубца. Все – бесформенные, как свечной нагар. И вид у них был такой, будто от них отщипывали по кусочку. Даже странно, что такую красивую вещь решили переплавить, а не отреставрировать…

«А не странно ли, что твоя бабушка хранила этот серебряный лом в своей спальне?» – вертелся у Ивана на языке вопрос. Но вместо этого он спросил другое:

– А ты не знаешь, куда делась та шёлковая подушка, на которой твоя бабушка сидела там… ну, в той привратницкой будке?

– Понятия не имею, – призналась Зина. – А на что она тебе?

– Хотел получше рассмотреть вышитый на ней герб.

– Я тебе и так скажу: это был герб дворянского рода Полугарских. Я его видела в гербовнике, который есть в кабинете Николая Павловича.

Иван расспросил бы её ещё об этом гербе, но тут Любаша вкатила в столовую заполненную сервировочную тележку. И внезапно у Зинуши сделалось такое выражение лица, будто она собралась выкрикнуть на манер Архимеда: «Эврика!» Горничная, впрочем, ничего не заметила: молча принялась выставлять на стол тарелки, раскладывать приборы, устанавливать судки и блюда с закусками. Глаз она при этом не поднимала. То ли стыдилась того, что так явно продемонстрировала недавно своё сочувствие к господину Левшину. То ли сердилась на них с Зиной за то, что они, вернувшись в дом, строго-настрого запретили ей подходить к леднику.

А Зина дождалась, пока горничная закончит накрывать на стол, и раньше, чем та покатила тележку обратно к двери, сказала:

– Ты, Любаша, ровно через час приходи в мою комнату! Я буду тебя ждать. – Но потом, прикинув что-то в уме, внесла поправку: – Нет, пожалуй что, через полтора часа. А пока принеси мне туда спиртовку, кувшин кипячёной воды, маленький медный чайник с крышкой и полфунта сахару. Найдётся в доме всё это?

Горничная наверняка такому приказанию удивилась, однако вслух этого не выразила, следовало отдать ей должное. Присела в книксене, сказала: «Найдётся, барышня! Всё доставлю». И с тем выкатила тележку из столовой.

Зина дождалась, когда она закроет за собой дверь, а потом повернулась к Ивану:

– Кажется, я знаю, как нам выманить Левшина из его бастиона. Та ладанка, которую тебе дала баушка, – она ещё с тобой? Не потерялась?

2

Зина хорошо себе представляла, что сказал бы её папенька, узнав, какой номер она решила отколоть. И помнила, какое обещание она ему дала при отъезде из дому. Однако папенька и вообразить себе не сумел бы их с Ванечкой нынешних обстоятельств. И в этих обстоятельствах им нужно было любой ценой заручиться содействием горничной Любаши. С которой Зина и собиралась сейчас заключить сделку.

Горничная во все глаза смотрела на чайник, по-прежнему стоявший на маленькой спиртовой горелке, но уже без огня. Изогнутый носик источал пар, и по Зининой комнате плыл сладкий травянистый аромат. Дочка священника основательно сдобрила напиток сахаром, чтобы отбить возможную терпкость. Сама она, впрочем, на вкус отвар не пробовала.

Порошок одолень-травы, что находился в Ванечкиной ладанке, изрядно подмок в пруду. Однако Зина считала, что существенной роли это не сыграет. В гимназии, на занятиях по химии, им объяснили значение термина «катализатор». И в данном случае сам корень выступал именно таким катализатором, не больше и не меньше. Главное было не в нём, а в тех словах, которые надлежало произносить, готовя зелье. А ещё – в руках самой ворожеи. И Зина, хоть никогда прежде такого чая не заваривала, полагала, что всё у неё получилось как надо. Благодаря баушке она была уверена и в правильности произнесённых слов, и в собственных руках. Даже папенька знал о Зинином наследственном даре, потому и взял с неё то обещание, которое она теперь нарушила.

– И что же, барышня, – спросила Любаша с явным сомнением в голосе, – ежели Андрей Иванович выпьет этого чайку, то станет любить меня до конца своей жизни?

– Насчёт конца жизни – не могу сказать наверняка, – честно призналась Зина. – Но, если ты сама не упустишь возможности, женится он на тебе всенепременно.

Хотя, конечно, тут следовало бы внести уточнение: если все они отсюда выберутся.

– А это не отрава ли? – На сей раз в голосе горничной отчётливо сквозило подозрение.

Зина даже руками всплеснула.

– Да ты что, Любаша, умом двинулась? Неужто я стала бы твоего Андрея Ивановича травить – губить собственную душу? Убийство – смертный грех! – «Да и ворожба – грех, – прибавила она мысленно, – хоть и менее тяжкий».

Любаша опасливо, бочком, подошла к туалетному столику, на котором стояла спиртовка. Потом осторожно, чтобы не обжечься, приподняла крышку медного чайника – заглянула внутрь.

– На вид – как травяной чай, – сказала она.

– Это и есть травяной чай. По сути дела. Но знаешь что? Если ты боишься, давай выльем его прямо сейчас! Будем считать, что этого разговора между нами не было. А твой Андрей Иванович пускай сидит в леднике, пока не околеет от холода. – И Зина сделала такое движение, будто хотела снять чайник со спиртовки.

Любаша, как Зина и рассчитывала, мгновенно подалась вперёд – встала между нею и заветным сосудом.

– Ну нет, барышня! – Она мотнула головой. – На это я не согласная! Вы меня поманили, обнадёжили, а теперь – что же?

– Так ты сделаешь, как я сказала, если я отдам тебе это зелье?

– А ну как Андрей Иванович не пойдёт со мной на сеновал после того, как его выпьет?

Зина чуть было не рассмеялась.

– Уж он пойдёт, не сомневайся! И, кстати, тебе будет возможность испытать силу этого напитка. Если уж ты и на сеновал его завлечь не сумеешь – тогда можешь считать, что моя баушка зря меня учила!

– Ваша баушка – это другая, не Варвара Михайловна?

– Конечно, другая: Агриппина Ивановна Федотова, мать моей маменьки.

При этих Зининых словах в глазах Любаши возникло выражение, которое, пожалуй что, можно было истолковать как благоговейное. Зина подумала: так, должно быть, африканские язычники взирают на своих деревянных идолов.

– Вот оно что! – протянула горничная. – Тогда уж и вправду это зелье – приворотное!

И она, повернувшись к туалетному столику, двумя руками, с крайней бережностью, сняла чайник со спиртовки. А потом застыла, держа его перед собой за ручку с деревянным валиком – как держат клетку с канарейкой, выбирая самую голосистую.

– Тебе кто-то об Агриппине Ивановне рассказывал? – спросила Зина.

Любаша вроде как смутилась.

– Барыня наша Варвара Михайловна очень уж сильно вашу баушку боятся! – Она понизила голос, хоть и знала, что её барыня лежит сейчас, бесчувственная, в своей спальне и услышать Любашины слова никак не может. – Стоит кому-то заговорить о ней, у Варвары Михайловны аж губы начинают трястись. И я сама слышала, как они сказали Николаю Павловичу: «Агриппина Федотова – ведьма». Вы уж не обижайтесь, барышня!

– Да на что тут обижаться, – вздохнула Зина. – Жаль только, я мало успела узнать от своей бабушки Агриппины Ивановны о врачевании. Может, знай я побольше – смогла бы привести в чувство и Варвару Михайловну, и Николая Павловича.

А сейчас у неё оставалась лишь надежда, что Ванечка не ошибся. Что действия, которые они вознамерились предпринять нынче ночью, принесут результат. И что супруги Полугарские придут в себя без посторонней помощи, когда вся эта фантасмагория в их усадьбе закончится.

3

Иван Алтынов покривил бы душой, если бы сказал, что сильно удивился, услышав, каким способом Зинуша решила удалить Левшина из «ледяного дома». Он слишком давно и слишком хорошо Зину знал. Да, на свою баушку она походила лишь внешне – характером обладала совершенно иным. Однако в том, что его невесте передался от Агриппины Федотовой авантюрный дух, он ничуть не сомневался. За это он только сильнее её любил. Впрочем, он за всё любил бы Зину Тихомирову только сильнее.

– Так, значит, – спросил он, когда девушка пришла в кабинет Николая Павловича, где Иван её поджидал, – Любаша согласилась на закате увести своего любезного друга на сеновал? И продержать его там не менее двух часов?

Зина, сидевшая на диванчике с ним рядом, сперва фыркнула, а потом, покрывшись румянцем, потупилась.

– Если Левшин выпьет всё, что сейчас находится в чайнике, – сказала она, – то они раньше рассвета оттуда вряд ли уйдут.

– Это хорошо, – кивнул Иван и, видя Зинино смущение, быстро перевёл разговор на другое: – А я тут занялся изучением фамильных гербов Полугарских и Левшиных. До заката ведь ещё больше часа времени. Вот я и подумал: вдруг их геральдика подскажет, что эти семейства между собой связывает?

И он указал на письменный стол, где лежал раскрытый том «Общего гербовника дворянских родов». Рядом со столом спал на полу свернувшийся калачиком Эрик Рыжий; совершенно обожравшийся, он при их с Зиной разговоре даже ухом не вёл.

– Я же пересказала тебе свой сон. Думаю, он правдив: их предки были противоборствующими волхвами. Пращур Николая Павловича служил Перуну, а пращур Новикова… – Зина вдруг запнулась и глянула на Иванушку так, словно сама удивилась тому, что пришло ей в голову.

– Вот именно! – кивнул купеческий сын. – По идее, взаимную вендетту должны были затеять Полугарские и Новиковы. Однако господин Новиков жив, здоров и весело творит бесчинства. А тело Ивана Левшина лежит сейчас в леднике, превращённое в лже-Велеса. Почему так?

Зина пожала плечами. Похоже было, что мысли её по большей части витали далеко отсюда. Ну, или не очень далеко: там, где за господским домом располагался ледник и другие хозяйственные постройки.

– Возможно, Николай Павлович сумел бы нас просветить на сей счёт, – сказала девушка. – По некоторым его фразам я поняла: он в славянской мифологии отнюдь не профан. Если только…

Она явно хотела сказать: «Если только он придёт в себя».

– Ну, хоть я в славянской мифологии и не силён, – сказал Иван, – а одну странность заметил. Даже мне известно: издревле символом Велеса считался медведь, а символом Перуна – дуб.

Зина заметно встрепенулась – явно отвлеклась от мыслей о своём приворотном зелье.

– И в самом деле! Нам об этом даже в гимназии рассказывали. Но почему же тогда на гербе Полугарских медведь и дуб изображены рядом?

Иван кивнул:

– Вот именно – почему? Ты, кстати, видела в Медвежьем Ручье какие-нибудь большие дубы?

– Ни одного, представь себе. Правда, неподалёку от пруда мне попадался на глаза огромный пень. Быть может, раньше там рос дуб, да его срубили?

– Ну, полагаю, о белых орлах – как тот, что на гербе Левшиных, – можно и не спрашивать. – Иван улыбнулся. – Такие в усадьбе точно не гнездятся.

Но Зина внезапно хлопнула себя ладошкой по лбу.

– Я же забыла тебе сказать про другую белую птицу! На стропилах купальни сидел белый голубь. Я ещё подумала: он похож на твоего Горыныча.

Иван хмыкнул: никаких птиц нынче днём он в купальне не видел. Хотя осмотрел там всё, пока Зина приводила в порядок свою одежду. Был ли это почтовый голубь, о котором упоминал господин Воздвиженский? Оставалось лишь гадать. А если и так, то куда он потом делся? Вылетел наружу – при такой-то жаре?

– Интересно, – проговорила между тем Зина, – а что изображено на гербе дворян Новиковых?

– Представь себе, я это знаю. Нашёл иллюстрацию в другом томе гербовника. Но, увы, на том гербе – ничего интересного. В том смысле, что он – не медвежий. Да и вообще очень простой: на щите изображён полумесяц рогами вверх, а над ним – единственная звезда, пятиконечная. Упреждая твои вопросы: на пентаграмму она не похожа.

И тут снаружи, со стороны лестницы, до них донёсся хриплый басовитый звон: часы, что стояли на лестничной площадке, пробили семь раз. Иван и Зина вздрогнули при этом звуке, быстро переглянулись. Оба они знали: ровно в семь вечера Любаша должна была выйти из дому, чтобы отнести титулярному советнику Левшину еду и питьё.

– Надеюсь, он её впустит, – проговорила Зина. – Он ведь не сказал нам, что слуг господ Полугарских тоже ненавидит. – Она издала короткий, невесёлый смешок. – Да, и ты мне так и не объяснил: почему ты спрашивал Левшина о том, кто сосватал его сестру за управляющего Воздвиженского?

Иван с трудом сдержал вздох.

– Потом всё объясню, – пообещал он. – А сейчас нам нужно подготовиться к нашей вылазке.

4

Когда Зина рука об руку с Ванечкой вышла из дому, у неё перехватило дыхание – таким горячим оказался воздух снаружи. Солнце уже зашло, но это ситуацию совершенно не спасало.

Иван в свободной руке нёс масляный фонарь, пока что незажжённый. А сама Зина нацепила на левое запястье шнурок своей атласной сумочки-мешочка, в которой находился пистолет титулярного советника Левшина. Хотя девушка всем сердцем надеялась, что необходимости пускать оружие в ход не возникнет. И не потому, что опасалась, будто не решится спустить курок. Совсем наоборот: она опасалась, что ей захочется это сделать. Кровь её бабки Агриппины была сильна, и ещё как!

Медленно, экономя дыхание, они с Ванечкой стали обходить дом и очень скоро вышли на утоптанную грунтовую дорожку, что вела в сторону ледника. Зинин названый жених ещё днём объяснил ей, в чём состоит его план. И тогда, при свете дня, дочка священника нашла его доводы разумными и логичными. Но сейчас, когда вот-вот должно было объявиться то (или те), чему предстояло стать неотъемлемой частью этого плана, Зина ощущала, как у неё сосёт под ложечкой. И как потеют её ладони (перчаток она так и не надела). И как во рту становится суше, чем в пустыне Сахара, о которой рассказывал гимназический учитель географии. Она почти пожелала того, чтобы её собственный план – с приворотным зельем – не сработал. И чтобы Левшин всё ещё сидел, запершись в ледяном доме. Но потом вспомнила о своей бабушке Варваре Михайловне и о Николае Павловиче Полугарском, которые не приходили в сознание уже много часов.

«И не придут, – сказала себе Зина, – если мы не сделаем того, что нужно». Она не сомневалась: Ванечка был прав. Привести их в чувство иным способом, кроме как убрав из усадьбы бушевавшие здесь силы огненной стихии, не представлялось возможным. Так что дочка священника облегчённо перевела дух, когда увидела, что полено, которым была подпёрта дверь ледника, лежит сейчас рядом в траве. А сама дверь примерно на треть открыта.

Они с Иваном даже не стали заглядывать на сеновал – проверить, там ли горничная и её любезный друг. Ванечка достал из кармана пиджака коробок шведских спичек, зажёг фонарь и, наклонив голову, первым шагнул в низкую дверку ледника.

Тело Левшина-старшего обнаружилось в дальнем от двери конце длинного помещения. Их с Ванечкой даже слегка пробрала дрожь, пока они туда шли.

– Подержи-ка фонарь, Зинуша! – попросил Иван Алтынов.

А потом, к ужасу девушки, стал разворачивать клеёнку – ту самую, американскую, – в которую вчера завернули тело лже-Велеса.

– Может, лучше вытащить его отсюда прямо так? – Зина ощутила, как дрожит её голос – и уже отнюдь не от холода.

– Нет, – Иван помотал головой, – они должны обнаружить на нём татуировку с изображением Велеса – о которой ты говорила.

Однако раньше той, диковинной татуировки Зина с Иваном обнаружили другую, довольно-таки обыденного вида. Условно говоря – обыденного. Когда Ванечка размотал клеёнчатый кокон примерно до половины, наружу вдруг вывалилась мужская рука. Зина от неожиданности чуть было фонарь не выронила. И не удержалась – испуганно вскрикнула. Её жених при виде зрелища, которое им открылось, тоже издал громкий возглас – но явно не от испуга, а от удивления.

– Посвети, Зинуша, сюда! – попросил он.

Девушка чуть опустила фонарь, и его свет отразился от матовой поверхности клеёнчатого свёртка, словно от мраморного изваяния. Только вот кисть руки у этого изваяния была человеческой, покрытой кожей. И Ванечка в неё чуть не уткнулся носом, разглядывая сделанную на запястье наколку.

– В точности такая, какую я видел у Свиридова… – прошептал он, а потом, подняв глаза на Зину, произнёс почти с торжеством: – Я знаю, что имела в виду Прасковья Назарова! Ну, то есть шишига. Инженер сказал мне по дороге сюда: масонский символ вытатуировал ему на запястье кучер господ Полугарских, Антип. Он, оказывается, большой искусник по этой части.

5

Зина слушала, что Иван ей говорил, и тот видел: с каждым его словом она всё больше мрачнеет. По сути, открытие насчёт второй татуировки мертвеца могло иметь всего два объяснения. Либо обе татуировки сделал Антип и тогда выходило, что он причастен как минимум к совершённому в усадьбе жертвоприношению. Либо Антип изобразил только циркуль и наугольник, а лик Велеса нанёс на грудь Левшина-старшего кто-то другой. Иван, пока излагал свои соображения, полностью размотал клеёнку на мертвеце и вторую татуировку тоже рассмотрел. Однако никаких выводов о её авторстве сделать не смог.

– А я ведь поклялась Прасковье твоей жизнью, что стану защищать Антипа! – сказала Зина, когда он договорил.

– Ну, – Иван пожал плечами, – если хочешь знать моё мнение: я не верю, что Антип как-то причастен к убийству. Или уж у него железные нервы, а заодно и артистические способности как у гениального Кина, исполнителя шекспировских ролей. Судя по твоему рассказу, он и бровью не повёл, когда узнал о теле, вытащенном из пруда. Другое дело, что кто-то мог захотеть свалить вину на Антипа, зная, что тот хорошо делает татуировки. Дескать, обе наколки сделал он. Стало быть, и убийца – тоже он.

– Потому шишига и сказала, что над ним нависла беда, о которой он не ведает! Но как теперь мы станем Антипа защищать?

Иван собрался ей ответить, что способ существует лишь один: изобличить истинного убийцу. Но глаза девушки вдруг широко распахнулись: она поглядела на изувеченную голову убитого помещика.

– Смотри! – Зина указала на висок мертвеца, одновременно поднимая повыше фонарь. – На что это, по-твоему, похоже?

Иван поморщился, произнёс нехотя:

– На маленький трезубец.

Он сразу заметил этот оттиск на коже убитого, однако ничего Зине не сказал. Девушка и так имела предостаточно поводов для беспокойства. А теперь она и сама вот-вот могла сделать те же выводы, к каким пришёл её жених. Дочка священника поднесла фонарь поближе к жуткой ране на голове Левшина-старшего, но ничего больше спросить или предположить не успела.

Несколько ярких косых лучей внезапно проникло в ледник: оранжевый свет просочился снаружи сквозь круглые отверстия вентиляционных продувов. В помещении сразу стало заметно светлее: покрытые лёгким инеем окорока, колбасы и мясные туши заблестели, заискрились, будто гротескные рождественские игрушки. А мёртвое тело, до этого синюшно-бледное, окрасилось в розовато-багряный оттенок. И лицо Левшина-старшего стало смахивать на лик вурдалака, напившегося человеческой крови.

– Выходим! – закричал Иван; ему было всё равно, даже если бы кто-то услышал его сейчас. – Пора!..

Зина отпрянула в сторону и подняла фонарь так высоко, как только могла. А купеческий сын подхватил с низкой деревянной полки освобождённое от клеёнки тело, закинул его себе на плечо, и они с Зиной устремились к выходу. Девушка – впереди, светя фонарём; её жених – за нею следом, почти шаг в шаг. Мимолётно он порадовался тому, что мертвец успел закоченеть, а не то его руки и ноги лупили бы Ивана по спине и по животу. И всё же Иванушка отвлёкся на миг, разглядывая разбитый висок Левшина-старшего с вдавленным оттиском Нептунова трезубца. Так что чуть было не упал, когда оказался возле короткой, из трёх ступенек, каменной лесенки, ведшей из ледника наверх.

– Осторожнее! – воскликнула Зина, увидев, как Иван едва не выронил свою ношу.

Теперь и девушку явно не волновало, услышат их Андрей Левшин, Любаша или кто-то ещё. Снаружи им открылось такое зрелище, что переживать о всяких пустяках было бы даже смешно. Иван застыл на пару мгновений, потрясённо озираясь по сторонам. А потом сделал то, что собирался: положил мертвеца наземь, как можно ближе к змеистым языкам пламени, что окружили ледник со всех сторон.

6

Зина хорошо помнила одну из фресок, что имелись в церкви Сошествия Святого Духа, настоятелем которой являлся её папенька. Это настенное изображение пугало Зину с раннего детства – до такой степени, что она всегда прикрывала глаза, когда проходила мимо. Фреска представляла собой картину адского пекла, в котором жарятся грешники. Хвостатые черти насаживали их на вилы, подозрительно смахивавшие на трезубец Нептуна с разломанного бабушкиного шандала. И подносили несчастных, корчившихся от ужаса и боли, к длинным языкам кроваво-красного пламени, что вырывались из глубин преисподней.

А сейчас Зина решила: картину эту она созерцает воочию. То, что она наблюдала вчера из окон столовой, являлось всего лишь неполной, облегчённой репетицией нынешнего зрелища. «Это моя третья ночь в усадьбе, – подумала девушка, чувствуя, как на голове у неё шевелятся волосы: то ли от ужаса, то ли от обжигающего жара. – А что произошло с Хомой Брутом, когда он третью ночь читал Псалтирь по панночке?..»

Впрочем, даже ужасающему Вию здесь было бы не место – среди всех огненных гадов, что окружили их с Ванечкой. Зина не удивилась бы, если бы мёртвое тело, которое её жених положил на землю, насадил на свои вилы какой-нибудь рогатый бес, выскочивший из адских глубин. Но нет: оттуда в наш мир вырывались одни только языки пламени. Длинные, как слоновьи хоботы. Извивающиеся, как дождевые черви на рыболовном крючке. Раскалённые, как железные заготовки на кузнечной наковальне. Зина ощутила, как её ступни прижаривает даже сквозь кожаные подошвы ботинок. А подол её розового шёлкового платья, теперь уже безнадёжно испорченного, начал съёживаться, как если бы служанка-неумёха гладила его непомерно горячим утюгом.

– Назад, назад! – закричал Ванечка, схватил её за плечо и утянул обратно: за порог ледника, на лесенку, ведшую вниз.

И вовремя! Узкие языки пламени взметнулись перед самым порогом невысокого строения. Лизнули его открытую наружу дверь, которая тотчас почернела. Прошлись по белёным кирпичным стенам, перекрашивая их в угольный цвет до самой крыши.

«А ну как Ванечка ошибся? – мелькнуло у Зины в голове. – Что, если эти, огненные, явились вовсе не за мнимым Велесом? Что, если им нужны мы двое?..»

Она отступила ещё на шаг, забыв про ступеньки. И повалилась бы навзничь, наверняка разбив затылок, но Ванечка успел подхватить её за талию, крепко к себе прижал. И Зина, удивляясь собственной смелости, тоже его обняла – свободной рукой, в которой не было фонаря. На запястье этой руки висела у неё сумочка-мешочек с пистолетом внутри, и ею девушка нечаянно стукнула Ивана Алтынова по бедру, но тот даже не вздрогнул. Возможно, вообще не заметил этого, потому как ещё крепче притиснул её к себе, обхватив другой рукой за плечи.

Зина и сама обняла бы его обеими руками, но бросать простенький светильник она не желала, пусть его свет и был им сейчас без надобности. Апокалипсическое пламя давало превосходное освещение.

В его оранжево-красных отсветах они увидели, как огненные змеи продолговатым овалом окружили тело Левшина-старшего, лежавшее на земле. Однако не поспешили подпалить его с разных концов – чего Зина и желала, и страшилась. Инфернальные гады затеяли вокруг него нечто вроде хоровода, с каждым последующим поворотом подбираясь к татуированному мертвецу всё ближе. Вот первая из огненных змей коснулась его волос, до этого – смёрзшихся, а теперь оттаявших и повисших сосульками. Вот две другие гадины обхватили, наподобие кандалов, его лодыжки. А затем случилось нечто такое, что Зина зажмурилась на миг и встряхнула головой. Решила, что от неимоверной жары у неё начались видения.

Но в этот миг её талию сильнее сжала рука Ивана. И он сказал ей в самое ухо, перейдя отчего-то на шёпот:

– Они его забирают!

Девушка снова открыла глаза как раз в тот момент, когда Ванечка взял у неё фонарь. И мгновенно поняла, что он собирается делать.

– Один ты за ними не пойдёшь! – Зина повернулась так, чтобы посмотреть своему жениху в глаза, дать ему понять, что решения она не переменит. – Пойдём вместе!

Только после этого она снова посмотрела на огненных гадов, которые, образовав подобие длинных и узких салазок, подняли над землёй тело Левшина-старшего. И теперь везли его прочь. Катились, оставляя на траве чёрную выжженную колею и отступая наконец от стен ледника.