Глава 18
Западная зона локального пограничного конфликта. Взводный опорный пункт.
Заполночь, восстановив траншеи и подготовив боезапас, лейтенант Ходырев отправил морпехов спать, а сержантов собрал на совещание.
— Мы в полуокружении. А завтра можем оказаться и в полном. Подвоза боеприпасов больше нет, хотя для нас это пока не критично — запасы большие. А вот по личному составу ситуация крайне сложная. Нам завтра с утра придётся ещё и на флангах матросов держать, чтобы не прощёлкать возможную атаку.
— Завтра накат будет серьёзный, — продолжил взводный, — пшеки начнут давить без перерыва, не считаясь с потерями. Наш опорник для них критически важен: мы им логистику не даём развивать — далеко справа от нас грохочет, значит наши дерутся, и полякам было бы удобно резервы туда подвозить мимо нас — но пока мы эту высоту занимаем, мы им всё сожжём, что в поле зрения попадётся.
— Поэтому с рассвета бьёмся весь день, но как только заканчиваются атаки, готовим эвакуацию раненых и уходим с опорного пункта, — сделал вывод Ходырев.
— Сидеть! — резко скомандовал и махнул он нам рукой, видя, что сержанты собираются возмутиться. — Я знаю, что говорю. Вы все видели убитых поляков. Никаких там поляков и рядом не лежало, как и в прошлый раз, все — африканцы и арабы. А значит, их без счёта погонят на убой и захват нашего опорника. Пока мы были полноценным взводом, мы роту сдерживать могли.
— По состоянию на вечер во взводе больше половины раненых, — продолжил взводный, — есть средние и тяжелые. Шестеро морпехов убито. Завтра легкораненые в оборону встанут; но мы же потери будем нести и сколько к вечеру останется в боеготовом состоянии, неизвестно. А атаковать нас будут две или три роты, не только по фронту, но и с флангов. Сейчас поляки закрепляются справа и слева от нас. Если мы следующей ночью не выйдем, пшеки, оборудовав позиции на захваченных опорниках, выдвинут разведку и дозоры и взводу уйти незамеченным уже не получится. А у нас завтра к вечеру, дай Бог, чтобы десяток человек без ранений осталось: для круговой обороны этого недостаточно. Поэтому: если завтра до полуночи наши смогут на опорник ещё взвод завести, то продолжаем обороняться. Если нет — уходим. Самое главное — вывести раненых. Следующая ночь — последняя возможность проскользнуть без арьергардных боёв. А если такие бои начнутся, то раненых мы всех потеряем.
Ходырев встал: — Слушай боевой приказ: завтра сражаемся. Морпехи, надо выстоять. После восемнадцати часов вечера атаки прекратятся: в местности поляки плохо ориентируются, взаимодействие у них так себе; ночью не полезут. Заблаговременно начинаем готовить эвакуацию раненых. Медицинских тележек у нас всего три, остальные — грузовые «Депеши», их достаточно, на каждую из них можно будет по двое средних или лёгких грузить. Если тяжёлых — то на толстые матрасы.
Ходырев развернул карту и красным карандашом прочертил маршрут: — Асфальтовая дорога разбомблена, движение организуем вот по этой просёлочной, она не по низинам идёт, не увязнем. Плюс, вдоль неё растут кусты и деревья, не густые, но прикроют. А сейчас всем спать, кроме вахтенных.
Но сразу спать не получилось: нужно было подлечить раненых. Жаль, что дара было мало — несколько часов в ходе боя и в перерывах лечил получивших ранения морпехов, оставив дар на самом донышке. Приходилось экономить: не понятно, насколько он мне потребуется; тяжёлым раненым может потребоваться и завтра утром, и на них он уходит очень быстро.
А утром начался ад. Беспилотники кучковались вдалеке и потом волнами летели на наши позиции. Одновременно вёлся обстрел системами дистанционного разминирования с самолётов, точность была так себе, и несколько «Змей Горынычей» накрыли опорный пункт, взрываясь между линиями окопов. Не умолкала артиллерия.
Лейтенант Ходырев, ставя нам задачи на оборону, констатировал: — Солидно готовятся. Раз прямо с утра ведут разминирование, значит сейчас полезут.
Атака оказалась неожиданно массированной и сильной. На нас наступало не меньше двух рот солдат, и как только первая волна пошла в атаку, ещё с десяток бронетранспортёров выехало на поле и помчались в сторону наших позиций, поливая из пулемётов. Линию у них держать не получалось, но своим огнём они нам высунуться толком не давали. Два бронетранспортёра, объезжая воронки, неправильно сманеврировали и стукнулись друг о друга. Пока они разбирались, наши дроноводы успешно попали по обездвиженным машинам, и они запылали. Почти сразу удалось поджечь ещё один БТР. Из транспортёров выпрыгивали солдаты, став второй волной атаки. Несколько наших мин легло поблизости от десантирующихся поляков, хотя бы немного проредив их ряды.
Видя, как сотни три наступающих заполнили округу, Спартанец возмутился: — Ёшки-негритошки. Все здесь! А кто же в Африке остался?
Автоматы, щёлкавшие одиночными, застрекотали очередями, значит до наступающих осталось всего триста метров. Мой автомат рядом, но пока я продолжаю бить из винтовки — за эти два дня научился отличать командиров от простых штурмовиков: даже при одинаковой форме, динамика движений у офицеров и сержантов другая: целесообразная, выверенная, без суеты и дерганий. Плохо то, что часть наступавших осталась внизу, у подножия и начала окапываться, используя воронки от взрывов и сожжённую технику как объекты, за которые можно зацепиться.
Пару раз порадовало поддержкой наше командование: вначале несколько ФАБов прилетело по соседним опорникам, которые мы вчера потеряли. А потом по низине, в которой шло накопление сил у поляков, отработала реактивная артиллерия. И то хлеб — в ближайшее время пополнения у наступающих не будет. В первой атаке польские штурмовики смогли добраться до расстояния броска гранаты и начали нас закидывать. Точнее, попытались. Но неожиданно нам на руку сыграло большое число наших раненых: многие из них стрелять не могли, но для применения магической силы нужна только воля, а она у морпехов есть всегда, пока они живы. Юра Озал и Рази Назимов распределили раненых по группам и те коллективными усилиями выставляли воздушные и ледяные щиты. В результате атака захлебнулась, точнее провисла: у нас не хватало сил сбросить штурмовиков со склона, а они не моли продвинуться вперёд. Спусковым крючком для нашей победы в этой атаке стало решение взводного подорвать два фугаса: их у нас осталось немного и приходилось экономить. А перед этим я стянул снайперов на нужный участок, и мы основательно проредили руководство среди наступающих. Так что, когда раздалось два взрыва, один из которых был особенно эффектным: фугас, закопанный под гусеницами БТРа и присыпанный обрубками железа, не только взорвался, обдав всю округу железным дождём; взрывной волной БТР подкинуло в воздух, и он покатился по склону, два раза перевернувшись. Нападавшие стали стремительно отползать назад, а мы им помогали, «уговаривая» польских командиров не мешать выполнению этого грамотного тактического манёвра.
Хотя часть наступавших осталась в самом внизу, спрятавшись за технику и по щелям, мы получили передышку. У нас несколько убитых, много раненых. «Тяжёлых» лечу сразу, но очень экономно: только чтобы остались живы. Весь остальной дар — на восстановление тех, кто сегодня ещё сможет встать в строй. «Маскирую» воздействие пучками трав, которые использую вместе с наборами из спас-пакета. Наверняка, атака скоро будет, и мы пытаемся как можно быстрее восстановить колючую проволоку и «путанку», ремонтируем и дооборудуем позиции, устанавливаем новые мины буквально в паре десятков метров от первой линии наших траншей.
Москва. Центр.
После окончания приёма в Кремле иностранных дипломатов, машина с послом Великобритании в России и его приближёнными мчалась по улицам Москвы: королева ждала отчёта, а посол Джордж Бьюкенен знал, что одно из правил дворцового выживания заключается в том, что ни при каких условиях ожидание венценосной особы не должно затягиваться. Даже если королева Елизавета демонстрирует к тебе расположение, общаетесь вы по-дружески и имеете доступ в её личные апартаменты.
Прошедший императорский приём для иностранных представителей в связи со вступлением в брак принцессы Надежды оказался для английской стороны позитивным. По дороге Джордж Бьюкенен подводил итоги: — С императором разговаривали ни о чём, но довольно долго; и это хорошо. Я специально попросил нашего переводчика, чтобы он при переводе применял длинные фразы. За счёт этого мы выиграли полминуты времени императора.
— А когда император собрался закругляться, — рассмеялся Бьюкенен, — я, как настоящий фокусник, вытащил из кармана шкатулку с брошью и сказал, что королева Великобритании Елизавета, очень ценила и берегла её, так как эта брошь принадлежала Екатерине Великой, и Её величество передала её в подарок принцессе Надежде. Императору ничего не оставалось, как пригласить молодожёнов и пока они подошли, у нас было ещё три минуты на разговор. Ну и потом процесс дарения, благодарности и расшаркивания. Плюс приглашение от дома Виндзоров для Гефта и Романовой побывать в Англии.
— Они же не приедут, — констатировал один из советников.
— Нам и не нужно, чтобы они приезжали, — легко согласился посол. — Слишком много хлопот на людей, которые ничего не решают.
Улыбнувшись, он продолжил: — Но сегодня вся западная пресса зайдётся в восторге от щедрости королевы Елизаветы, подарившей брошь, которой когда-то владели три поколения русских императриц. Русская аристократия это увидит, и их дома приоткроют свои двери для нас пошире. Ну и в театре мы сможем свободнее общаться со знатью и наводить мосты с нужными нам людьми.
Западная зона локального пограничного конфликта. Взводный опорный пункт.
Обрабатывали наши позиции долго и громко, от души работали «невмерлики». Мы сидели в блиндаже, и я думал: когда мы выберемся наружу, там будет перепаханное поле. Оказалось, без разрушений не обошлось, но траншеи устояли. Артиллерийско-ракетный обстрел прекратился, и хотя мины ещё изредка падали, мы уже занимали боевые позиции — нужно было подготовить их для предстоящей стрельбы. И поправить, помахав лопатой, если требуется.
Началась атака необычно: появились, и барражируя в небе, два польских вертолёта стали прикрывать пулемётным огнём штурмовую пехоту, выдвигавшуюся в нашу сторону. Максим Якубовский метнулся в блиндаж, откуда приволок две «трубы» с переносной ракетой «Игла-3М». Вторую он отдал Рази Назимову и по команде: «Три!», обе ракеты вырвались из контейнеров, и заплясали на ярком хвосте пламени, бившем из них. Вертолёты заложили противоракетные манёвры, в стороны от «геликоптеров» фейерверками полетели тепловые ловушки. Но Лыжник изначально правильно решил, что гнаться за двумя зайцами не стоит — обе ракеты летели в одну цель; от одной ракеты вертолёт увернулся, но вторая «Игла», резко подправив курс, смачно ударила его в борт, красиво взорвавшись. Вертолёт закувыркался, начал разваливаться в воздухе и, махая лопастями как грустный кролик ушами, упал среди второй волны атакующих. Думаю, бодрости это «жолнежам» не добавило, но атаку они не остановили.
Более того, за штурмовиками снова появился десяток бронетранспортёров, которые попытались выстроиться веером. Вижу, что приближается Ходырев и даёт команду Максиму Якубовскому: — Лыжник, «Фаготами» стреляешь сам, их у нас мало; а обычные гранатомёты распредели по флангу.
Матросы волокут установки, и прицелившись, Максим первым же выстрелом зажигает вражеский БТР. Остальные бронемашины увеличивают скорость и начинают вести интенсивную стрельбу. Плохо: дальность у них хорошая, они до нас легко достают.
В энергетическом зрении вижу, что раненых у нас становится больше. Стараюсь подлечивать их небольшими дозами, но дар берегу: бой ещё не закончился и могут появиться «тяжёлые».
Ещё два БТРа Якубовский поджёг «Фаготами», но на второй потратил два выстрела: при первом попадании на бронетранспортёре удачно сработала динамическая защита, и только следующим выстрелом Лыжник его остановил.
БТРы приближаются, сравнявшись с пехотой, начинают тяжело урчать и лезть на холм, и с нескольких точек стрельбу по ним ведут уже из «Арбалетов-2». А вдалеке появляется еще до сотни солдат и несколько бронетранспортёров. Они что, всю польскую армию против нас собрались кинуть? Перехожу в один из окопов, где удобный сектор и начинаю стрельбу по «дальним целям». Слышу взрыв и крики сзади. Оборачиваюсь, ползу к своим… мина попала в траншею, два матроса убиты, Максим Якубовский весь в крови, ему оторвало ногу почти до колена. Он в сознании. Бросаю ему обезболивающий. Поражаюсь его спокойствию. Увидев меня, он просит: — Спаспакет дай. И ногу мне перетяни. А это убери, не пришить уже, — кивает он на оторванную ногу. Перетягиваю, с моей помощью он встаёт на оставшуюся ногу, и облокотившись о траншею, целится. Со словами: — Я вам, су… приеду в Варшаву и всем ноги поотрываю, — стреляет в ближайший БТР.
Довольно крякнув, Лыжник обращается ко мне: — Матроса мне в помощь пришли, пусть гранатомёты заряжает, и поддерживает при стрельбе, самому мне не удержаться.
И почти сразу произносит: — Танки!
Из тыла на наши позиции на максимальной скорости катится шесть танков, разворачиваясь в линию для атаки. Периодически останавливаясь, они стреляют по нашим позициям, поддерживая пехоту и бронетранспортёры.
Подбежавший матрос зовёт меня к взводному. Забрасываю винтовку за спину, бегу. Докладываю об обстановке на правом фланге и ранении Лыжника. Ходырев сокрушённо качает головой: — Сержанты Шкипер и Поэт убиты. И ещё восемь морпехов. Если танки прорвут оборону, то те, кто смогут, должны отойти на вторую линию. Я оправил средних раненых на фланги, а оттуда забрал «лёгких». Осталось два часа продержаться. Патронов не беречь — сегодня ночью уходим, боеприпасов много с собой не унесёшь. С Богом!
Возвращаюсь на свой фланг, по пути разбрасывая дар на обезболивание и лечение матросов. Лыжник счастливо лыбится: — Молодняк добил последний БТР. А я один танк уложил — мощная защита у него, только с четвёртого раза пробил. За следующий берусь.
Занимаю место в окопе, часто стреляю — всего метров двести-триста до ближайших штурмовиков, не промажешь. Оказавшись без поддержки «брони», они залегли, и мы пытаемся выкурить их минами. А они нас. Но на одну нашу мину в ответку прилетает десяток…
Танки уже близко и бьют прямой наводкой, снося наши укрепления. Максим Якубовский выбивает ещё один танк, но по четырём оставшимся ему стрелять не получится — они атакуют нас слева, и Лыжник их просто не видит из-за изгиба склона. Даю ему пулемёт, а сам перемещаюсь влево. Нахожу Ходырева, тот готовит магнитные гранаты: — Два танка мои. Если не добью, сами действуйте. Возьми гранат — динамическую защиту с танков сбили, гранаты броню прожгут. Бросать надо с близкого расстояния, хладнокровно, точно и не высовываясь. Те два распредели, — показывает он на танки, ползущие ближе к центру.
Забираю гранаты, бегу по траншее… почти никого способных далеко и метко кинуть: все раненые, куда им бросать. И только Композитор по-прежнему короткими очередями строчит по склону.
Подзываю его к себе: — Гриш, я знаю, что ты великий музыкант и композитор. Но иногда в жизни бывает так, что есть работа, которую никто другой сделать не может. И кроме тебя мне сейчас послать некого. Этот танк — твой. Подпусти поближе, метни магнитную гранату наверняка. Я буду по центру — там ещё один танк, а на левом фланге на Ходырева два прут. Как только я со своим расквитаюсь, прибегу к тебе.
Гриша Новиков согласно кивает: — Сделаю.
Он деловито берёт у меня две гранаты и крутит в руках, делая вывод: — Уже взведённые.
Коротко обнимаю его: — Я на тот пошёл!
По изгибу траншеи прохожу и занимаю позицию. Читаю «Отче наш». Рядом матрос, с несколькими ранениями и шиной на правой руке, неумело стреляющий с левой руки. Говорю ему, протягивая одну из гранат: — Если не справлюсь, добьёшь.
Он согласно кивает и понятливо улыбается. Немного проползаю вперёд из окопа. До танка остаётся метров пятнадцать. Вижу, что он слегка поднимает корму, взбираясь на очередной бугорок и в этот момент бросаю гранату. Ложусь, слышу взрыв. Скатываюсь назад в траншею. Поднимаю голову. Облокотившийся на траншею матрос говорит: — Подбил!
Забираю гранаты, бегу к центру…
Ещё не добежав вижу, что Композитор по танку попал — от вражеской машины валит густой чёрный дым. Гриша сидит на дне окопа и вытирает кровь с лица. Увидев меня, он говорит: — Фигня. Царапнуло. Я его поближе подпустил, а перед броском собрал всю магическую силу, что во мне была, и резко подтянул ею дым и пыль к танку. Пока они две секунды прочухались, я успел метнуть.
Отвечаю: — Красавчик! Я до Ходырева, — и быстро бегу на левый фланг.
Оба танки дымили. А наш взводный лежал перед ними. Мёртвый. Он успел сделать два броска, но очередью из крупнокалиберного пулемёта его почти разрубило пополам. Жизни в нём не было…
Пробегаю по траншее, сообщая оставшимся матросам: — Принимаю командование. Лейтенант Ходырев убит. Продолжаем бой.
… через полчаса, так и не прорвавшись в наши траншеи, поляки начали отступать.
Москва. Большой театр. Императорская ложа.
Как только Романовы во главе с императором Николаем Петровичем вошли в царскую ложу, весь зал встал и повернулся в сторону императорского рода, а оркестр, коротко выдав фанфары, исполнил первый куплет «Боже, царя храни» и тоже поднялся, почтительно склонившись.
Романовы прикладывают руку к сердцу, женщины вежливо улыбаются и немного склоняют головы, приветствуя подданных.
В первый ряд, между императором и наследником, усадили Артура и Надежду. На сообщение Надежды, что она впервые присутствует на опере «Сервилия», и даже не знала о е существовании, отец, наследник престола Владимир Николаевич Романов, ответил: — Про её существование вообще мало кто знал. Премьерный показ. Эта опера — настоящий раритет, она недавно восстановлена Большим театром в обновлённом виде. Вообще, очень интересное и новаторское произведение; создавая её Римский-Корсаков придумал музыкальный греко-римский колорит, создав диалог русской культуры с античностью.
Император поддержал сына, обратившись к молодожёнам: — Мы ещё осенью утвердили эту оперу для показа во время свадебных торжеств. Вы же видели, сколько делегаций приехало с юга Европы и из восточных земель: мы специально собирали все православные страны и церкви. А эта опера про торжество христианской веры в Древнем Риме, она как раз и подчёркивает, что Россия — преемница и хранительница европейской и христианской культуры. Думаю, вы бы с большим интересом посмотрели «Щелкунчика» или «Лебединое озеро», но эта опера для нас важнее с точки зрения политических интересов: сегодня её фрагменты покажут по всему миру в новостях и кому-то в голову и закрадётся мысль, что Россия — третий Рим. А кому не закрадётся, тем журналисты из «РашаИмпайрТудей» намекнут или растолкуют.
Продолжая, Николай Петрович обратился к сидевшему рядом молодому Гефту: — Артур, я тебе говорил, что всё, что ты теперь будешь делать, каждый твой шаг, любой поступок — это политика. И из каких-то твоих малых действий и знаков будет складываться восприятие не только тебя, но и мнение о Романовых и империи.
— Понимаю, государь. Приложу все силы, чтобы не подвести, — согласно кивнул Гефт.