Глава 19
Западная зона локального пограничного конфликта. Взводный опорный пункт.
Атаки прекратились даже раньше, чем предполагал Ходырев. Ещё не опустились сумерки, а вражеская пехота стала сдавать назад.
Мы запустили по ним мины, уложили несколько отступавших из автоматов и снайперок. Оставляю легкораненых на позициях для контроля и демонстрации действий, а сам со здоровыми матросами начинаю переносить раненых за опорник и укладывать их на «Депеши», формируя колонну. Не можем найти Боцмана — собаку во время боя никто не видел; одного кота отнёс к раненым, второго долго отыскать не могли. И только когда он замяукал в темноте, смог его обнаружить. Кот не дался, отпрыгнул, маня за собой; я вылез за ним и через три шага, подсвечивая фонариком, увидел: мёртвый Боцман лежал, вцепившись в руку одному из нападавших штурмовиков. Достойная смерть для боевого друга. Поднимаю собаку, несу её в блиндаж с мёртвыми морпехами. Укладываю, теперь все на месте… Двумя минами подрываю вход в блиндаж.
Надо спешить и чем быстрее мы проскочим самые опасные четыре-пять километров, тем лучше.
В завершении подготовки ставлю несколько автоматов и миномётов «на таймеры», перевожу на штатное срабатывание все мины и фугасы.
Всё делаю на автомате: сейчас не до эмоций. Вот выведу раненых, и тогда можно будет дать волю нервам. Пока — нельзя.
«Депеши», соединённые подвижными штангами, вытянулись чуть не на сотню метров. А у меня всего трое матросов для сопровождения. Ну и плюс пятеро «лёгких». Даю команду на начало движения; сам иду впереди, обозначая маршрут для первой машины.
Западная зона локального пограничного конфликта. Серая зона между русскими и польскими позициями.
Ни бокового, ни тылового охранения у нас нет. Но сейчас и не нужно — пока готовились к эвакуации, я почти никого не лечил, и дар стал накапливаться. Сейчас я округу километра на три магическим зрением вижу: никого поблизости нет и можно смело двигаться вперёд. За час мы отошли больше, чем на километр, когда сзади застрекотал автомат. Подбежавшему ко мне Композитору поясняю: — Это я поставил. Таймер сработал, вот он и высадил очередь. Минут через десять ещё две осветительных ракеты должны запуститься, а чуть позже — мина. Чтобы поляки на соседних опорниках думали, что мы службу бдим и не вздумали к нам сунуться.
— Жалко пацанов! — хрипло произносит Композитор.
— Завтра, — отвечаю я.
— Что завтра? — с непониманием переспрашивает он.
— Завтра вечером жалеть будем. А сейчас нужно сжать себя в кулак и выводить раненых.
Колонна идёт не быстро, периодически приходится останавливаться и расчищать дорогу от упавших деревьев и камней: «Депеши» бы их преодолели, но раненых на них и так колбасит, а если тряска будет ещё сильнее, раны могут вскрыться. Дар постепенно наполняет меня, и я начинаю лечить самых слабых.
К рассвету прошли всего четыре километра: серьёзно задержались, когда потребовалось форсировать ручей — пришлось на руках переносить раненых, а «Депеши» расцеплять и перетягивать поштучно. Дальше пошло лучше — дорога поднялась на холм, немного попетляла и стала практически ровной и чистой. Не останавливая движения пообедали сухпаем.
Я по-прежнему курсирую вокруг эвакуационного состава, вливаю дар в самых слабых, иногда на сотню метров удаляюсь вперёд, чтобы сдвинуть с дороги ветки от кустов и камни. Настроение улучшается — ещё час-два и раненые будут в безопасности. Тропинка огибает большой куст, обхожу его и под моей ногой с двойным хрустом громко ломается ветка.
ВСПОМНИЛ!
Этот хруст и этот куст.
И этот день.
Эту колонну раненых, эвакуируемую с опорного пункта.
А за кустом должно быть дерево, вывернутое из земли взрывом. Торопливо обхожу куст: точно, вот оно лежит вдоль тропинки, слегка перекрывая её вершиной. Обламываю и оттягиваю мешающие ветки.
Всё — мне пора.
Когда-то, давно, во сне, за нами гнались беспилотники и единственный способ справиться с ними — встретить в чистом поле*. Возвращаюсь в хвост колонны; на последней «Депеше» с автоматом в руках сидит «Лыжник» и наблюдает за тылом. У него форма нараспашку, шея голая, грудь прикрыта только тельняшкой. Удивляюсь: — Тебе не холодно?
Лыжник с улыбкой отвечает: — Морпеху не бывает холодно, морпеху бывает свежо.
Говорю: — Максим, остаёшься за меня. Я приторможу, там беспилотники на подлёте, надо от них отбиться. Гриша, — обращаюсь к Композитору, — идёшь впереди колонны, по тропинке через полкилометра будет изгиб к реке, спуститесь под горку, дальше начнутся заросли и вас будет трудно заметить. А километра через три должны быть наши новые позиции, там возвышенности начинаются, наши встретят.
Достаю с груди морпеховский флаг, который был на нашем опорнике и журнал боевых действий, передаю их Лыжнику и поясняю: — Вчера вечером я все необходимые записи в журнал внёс. Эвакуацию раненых опишешь сам, если что, штабные подскажут.
Машу рукой Лёне Курочкину, он подбегает: — Спартанец, находишься рядом с Лыжником, действуешь по его командам. Если я какой-то дрон пропущу, вы его должны сбить. Но главное: колонна не останавливается ни при каких условиях, во что бы то ни стало нужно обеспечить её движение. В этом спасение.
Встав на колено, приобнимаю Максима Якубовского; разогнувшись, тискаю в объятиях Композитора и Спартанца, бросаю им: — Братва, не поминайте лихом. Свидимся!
Разворачиваюсь и почти с места перехожу на лёгкий бег — времени прощаться нет. Да и вообще: долгие проводы — лишние слёзы.
Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.
Заместитель командира польского пехотного полка подполковник Ян Ковальский, прибывший на опорный пункт, был вне себя от ярости: сегодня он решил лично руководить атакой, а тут такой облом. Расчёт был на то, что русские долго не продержатся: предыдущие дни боёв их вымотали, многие погибли или тяжело ранены и сражаться не смогут. Два, максимум три штурма и этот, самый сложный опорник, падёт. И все отличившиеся получат награды. И ему, как командовавшему результативной атакой — очередное звание, орден и гарантированное поступление летом в академию генерального штаба.
А эти черномазые дебилы больше часа штурмовали пустой опорный пункт и умудрились десяток человек на минах потерять.
И теперь о такой позорной «победе» докладывать командиру полка вынужден именно он.
Командир трубку взял сразу, тоже, видимо, ждал известий: — Что у вас?
— Русские сбежали. На опорном пункте никого нет.
— Давно сбежали?
— Ночью, но точно время не знаю. Я возвращаюсь в штаб, но вначале вышлю за ними разведгруппу.
— Если ушли ночью, то перехватить не успеют, за такое время они далеко оторвались.
— Я предлагаю подтянуть с округи все квадрокоптеры и послать на поиски, погода стала лучше, для дронов она лётная. Направление движения понятное. Судя по следам от гусениц, у них не меньше десятка грузовых платформ, наверное, погрузили на них раненых и убитых, чтобы вывезти. Знаешь же: русские своих не бросают, поэтому быстро двигаться они не смогут, асфальтовая дорога разбомбленная, а по пересечённой местности высокую скорость не развить.
— Хорошо, одобряю. Высылай группу на перехват, а я дам команду, чтобы собрали беспилотники и направили на восток на поиски, — коротко проговорил командир полка и оборвал связь.
Западная зона локального пограничного конфликта. Российский полковой пункт управления дронами.
— Товарищ капитан, наблюдаю движение колонны на юго-западе, — оператор, доложивший дежурному, повернулся в сторону стола, где сидел офицер, чтобы удостовериться, что тот его услышал.
— На мой экран выведи, — откликнулся офицер.
Через несколько секунд, по-прежнему всматриваясь в экран, офицер пришёл к первым выводам: — Не похоже ни на разведчиков, ни на диверсантов. Слишком много барахла с собой тащат. Если разведчики есть, то они должны быть впереди, а это — обоз со снаряжением. Просмотри впереди по маршруту и подлети поближе. У тебя же там «Стрекоза»?
— Да, она. Сейчас сделаю.
Изучив округу и всматриваясь в картинку, оператор доложил: — Впереди чисто. Один от колонны убегает. Может поняли, что мы их засекли и сейчас подмогу подтянут?
— «Шмеля» выпускай со «Стрекозы», и метров на сто подлетай, рассмотрим их поближе, — офицер переключил картинку на настенную панель и поднялся, встав за спиной у оператора.
Почти метровая авиаматка, точнее дрономатка «Стрекоза», получила такое название за четыре панели солнечных батарей, раскинутых как крылья. А по верхней части её корпуса было смонтировано шесть портов для переноски малых дронов «Шмель».
Как только «Стрекоза» коснулась земли, оператор запустил с неё в полёт малый дрон и через две минуты ситуация стала ясна: — Это наши раненых вывозят, видимо, с одного из опорников. На платформах люди, — сообщил он дежурному.
Западная зона локального пограничного конфликта. Серая зона между русскими и польскими позициями.
Я бежал. Бежал в сторону врага — размеренно, сохраняя дыхание, но быстро. С запада летели дроны и нужно было задержать их, чтобы наши раненые могли добраться до леса и наших позиций: спустятся в низину и через лес им останется всего три километра до новой линии наших опорников. Надо успеть. Успеть во что бы то ни стало!
Вот за этими небольшими кустами тогда, во сне, начиналась тропка, ведущая к полю. Вот, есть! Она! Всё совпало! Бегу дальше. Тут должен быть лысый песчаный участок. В наличии! Вот здесь во сне со мной разговаривало Небесное воинство — наша небесная рать, обещая поддержку. Бегу, бегу, бегу… Небо молчит. Небо молчит.
НЕБО МОЛЧИТ!
Озадаченно кручу головой по сторонам. Как же так? Мне хочется прокричать вверх: — Где ты, Небесное православное воинство во главе с Борисом и Глебом? Мне нужна ваша помощь!
— Один!
— Я!
— Не справлюсь!
Небо молчит, нависая над землёй и вглядываюсь в расстилающуюся под ним израненную землю… Неужели я остался один на этой голой земле под этим смертоносным небом⁈ Или это и есть то испытание, для которого я пришёл на эту землю? И цель моей жизни — вывести вот этих, беспомощных пока раненых, спасти их жизни?
Показалось поле, точно такое же, как и во сне: большое, ровное, на возвышенности, без крупных кустов и больших деревьев. Меня будет издалека видно, но и я буду видеть польские дроны, как только они появятся над горизонтом.
Валун из сна я увидел сразу — одним из своих острых рёбер он торчал вверх на почти ровной поверхности поля. Снимаю куртку, стелю её в воронку рядом с камнем: когда отстреляюсь из снайперки, надо постараться кинуть винтовку в воронку поаккуратнее — не замазать и чтобы дроны её не посекли осколками. И если меня найдут наши, то Роза ещё повоюет. Готовлю автомат, раскладываю запасные магазины с патронами на камне и рассовываю по разгрузочному жилету. Вытряхиваю рюкзак: три «лимонки», штык-нож и сапёрную лопатку кладу на камень. Достаю шевроны; золотого двуглавого орла креплю на шлем, на рукава — российский флаг и эмблему морской пехоты.
Снимаю с груди цепочку с крестиком и медальоном с землёй. Положив их на камень, читаю «Отче наш» и заканчиваю его словами: — И прости мне грехи, вольные и невольные! И прими из церкви воинствующей в церковь торжествующую! ** И да будет воля Твоя, Господи!
Поднимаюсь, целую крестик, надеваю цепочку. Верчу головой: во сне польские дроны появились быстро. До этого момента всё совпадало, кроме разговора с Небесным воинством… Есть! Вот они — квадрокоптеры над макушками деревьев на окраине леса. Я довольно улыбаюсь — всё идёт, как предначертано, а значит, ни один беспилотник пройти через меня не должен и ничто не помешает моему взводу добраться к нашим.
Беру в руки винтовку и тихо шепчу: — Спасибо, Роза. Мы с тобой немало жизней спасли за эти командировки. Если что, прощай, буду рад, если ты попадёшь в хорошие руки!
Дроны летят кучно, бестолково, как будто растревоженный осиный рой. Много их, смертельно много. Жду. Во сне я действовал правильно, потратив патроны из винтовки на дроны управления. Так и есть — они тоже показались над полем. Три выстрела — и три квадрокоптера, точнее, гексакоптера, падают на землю. Бросаю винтовку в воронку, радуюсь, что она упала на мою куртку, не перепачкавшись в земле и не забив ствол грязью. Упираю в плечо приклад автомата, перевожу его на одиночную стрельбу и выискиваю в рое самые большие беспилотники. Прицеливаюсь, открываю стрельбу. Жаль, не все удаётся сбивать с первого выстрела. Но дроноводы, увидев, что взять меня с наскока не получилось, придержали квадрики, вырвавшиеся вперёд, сформировали какой-никакой строй, и распределив его по высотам, начинают приближаться объёмным веером.
Их слишком много, я не могу удержать их на расстоянии и постепенно дистанция сокращается. Расстреливаю магазин, перецепляю его и продолжаю стрельбу. Большим пальцем надавливаю на рычаг переводчика огня и начинаю стрелять короткими очередями. Отбрасываю пустой магазин, цепляю новый.
Третий магазин расстрелял ещё быстрее. Хватаю одну за другой «лимонки» и бросаю их с расчётом, чтобы что-то выбить осколками. Затем вновь поднимаю ствол автомата и длинными очередями продолжаю стрельбу. Очередной дрон падает буквально в двух десятках метров от меня, взрывается и мою ногу пронзает боль — ранили. Но мне не до того, расстреливаю мчащийся на меня беспилотник, сбиваю ещё один, буквально в пяти метрах от меня, и я чувствую небольшой толчок в корпус — значит, ещё одно ранение получил. Ко мне летят ещё два дрона… а у меня пустой магазин, и присоединить новый я не успеваю. Хватаю автомат в районе магазина и бросаю в ближайший квадрокоптер: автомат стволом попадает по пропеллеру, которое тут же лопается, а ремнём цепляет за корпус; «Калаш» вместе с квадриком кувыркается и взрывается. Чувствую, как меня еще раз чиркнуло осколком.
Остался один беспилотник, и я довольно улыбаюсь: они не прошли. Немного задумчиво повисев, дрон разгоняется, чтобы врезаться с меня. На рефлексах нащупываю на камне сапёрную лопатку, размахиваюсь, ударяю ею по дрону.
Яркая вспышка бьёт мне по глазам. А дальше — темнота!
Москва. Административно-жилой комплекс «Галактика».
Сестра Татьяна, а ныне мужняя жена Татьяна Антоньевна Губкина, пришла домой: с минуты на минуту должен был подъехать на обед муж, и Татьяна старалась к его приезду всегда полностью накрыть стол: каждая минута у супруга была на счету, управление холдингом требовало уйму сил и времени.
Она хлопотала на кухне, когда её неожиданно пронзила боль. Особенная: она знала эту боль, с её телом и болезнями не связанную. Сев на табурет, Татьяна негромко заплакала.
Вошедший Анатолий Дмитриевич обеспокоенно бросился к жене: — Что с тобой милая? Плохо? Врача вызвать?
— Андрею больно. Очень больно. Сейчас. Он на грани жизни и смерти.
Немного поразмышляв, муж предложил: — Может, сделать что? Позвонить в его часть?
— Если только отцу Игнатию; и заказать молебен об Андрее и исцелении раненого. И Перловым сообщить, и Артуру.
Западная зона локального пограничного конфликта. Серая зона между русскими и польскими позициями.
По многочисленным обломкам дронов и свежим рытвинам от взрывов боеприпасов, которыми они были начинены, польская группа спецназа, искавшая русских раненых, трусливо сбежавших с опорника, мгновенно поняла, что они вышли на место сражения. Раскинувшись в линию, спецназовцы почти бегом приближались к угловатому серому камню, одиноко торчавшему на поле, где у русских были позиции.
Русские солдаты… Солдат… Один… Лежал в воронке, головой в сторону её дна, с неестественно согнутой правой рукой и откинутой левой и смотрел в небо. Его нога и грудь были залиты кровью, струйка крови запеклась на шее — от уха к плечу. Рядом с солдатом, на расстеленной куртке, смотрела стволом в небо аккуратно уложенная снайперская винтовка.
— Остальных поищите, где-то должны быть. Или сбежали все после боя? Что ж они винтовку не забрали? — отдал распоряжение офицер, возглавлявший группу.
Спецназовцы быстро рассредоточились, заглядывая в ближайшие воронки и проверяя небольшие кусты в поисках русских. Обследовав округу, они возвращались с докладами, что никого не обнаружили. Но офицер уже и сам понял, что русский солдат бился один: все квадрокоптеры атаковали его. Вот он стоял возле камня, земля вокруг которого притоптана и усыпана плотным слоем стреляных гильз. Валялось несколько колец от гранат — значит и «лимонками» бросался в приближающиеся беспилотники. Примотанные изолентой друг к другу два рожка с патронами лежали здесь же, на камне.
— Не успел перезарядиться, — подумал офицер, — близко дрон подлетел, и он в него кинул автомат. А оставшиеся квадрики его добили.
Подняв погнутую и покоцанную осколками сапёрную лопатку, офицер удивился: — Он лопаткой от беспилотника отбивался? Это же какие нервы надо иметь?
— Марек, глянь снайпера, — дал он команду капралу, подошедшему с докладом.
Марек шагнул в воронку, наклонился над снайпером и приложил руку к его сонной артерии: — Зимний ***. Остыл уже. Весь в крови. Давно лежит, кровь засохла. Мёртвый. Но улыбается.
— Саид, Абдул, достаньте снайпера и уложите для эвакуации. Вы, двое, помогите, — распорядился офицер.
Арабы тихо, но недовольно забубнили что-то на своём языке, и командир группы спецназа с ненавистью сжал зубы: «учеников» ему навязали и деться было нельзя, приходилось их «учить». Но как их чему-то учить, если эти тупые черномазые ничему учиться не хотят? Все их желания — пожрать и куда-нибудь спрятаться поспать. Ходят всё время толпой, что-то цедят сквозь зубы, при любой возможности садятся на корточки в кружок и что-то своё трут. И если сделаешь замечание, то здесь, «в серой зоне», в тебя случайно может прилететь шальная пуля и никто разбираться не станет, чья она на самом деле. И в открытую с ними не схлестнёшься — на пять польских штурмовиков-разведчиков в его отряде больше десятка негров и арабов. Ученички!
Капралу он пояснил: — Снайпер, даже мёртвый, денег стоит. За него нам заплатят. Жаль, что умер, а не раненый.
— Саид, и винтовку возьми, — еще раз дал команду офицер.
Видя, как Саид спустился в воронку, поднял винтовку и положив на плечо направился к остальным солдатам, офицер подумал: — Вот же тупизна! А если бы она была заминирована? На прошлой же неделе им объяснили эту тему, показывали, каждый учился извлекать предметы безопасно. Но если не дал Бог мозгов, то и Аллах не поможет: учи — не учи, толку не будет.
Подойдя к группе, готовой начать движение, офицер взглянул на погибшего солдата.
— Не солдат это, а морской пехотинец: вон у него русский флотский флаг; понятно, почему он так сражался: они, как и русские десантники, вообще безбашенные, — высказался капрал. — Что он весь в шевронах, как будто на свадьбу собрался? Вон — герб, флаг, эмблемы, всё металлической ниткой шитое, блестит, видно же издалека; надпись большая на груди красными буквами «Мы русские. С нами Бог».
— На свадьбу и пришёл, — согласно кивнул командир группы. — Подготовился: шевроны вон, новенькие, ни разу не надевал, берёг. Он знал, что умрёт и надел всё лучшее. Смерть это и есть обручение, только со смертью.
Про себя офицер подумал: — Достойная смерть. Если бы у меня была рота морских пехотинцев из таких фанатиков, как этот погибший снайпер, я бы через две недели Москву захватил. Хотя нет — лучше Варшаву. Если пойдёшь на Москву, против тебя и встанут вот такие фанатики…
Но озвучивать мысли из своей головы он не стал, вместо этого подав команду: — Вперёд, марш!
* Сон описан во второй книге цикла, главе 29, во втором эпизоде.
** В православном вероучении к «церкви воинствующей» относится церковь земная — верующие люди, праведные и грешные, которые ведут борьбу с грехами, а к «церкви торжествующей» относится церковь небесная, которую наполняют все небесные силы и святые, они уже победили власть греха.
*** С польского «холодный».