Глава 20
Западная зона локального пограничного конфликта. Российский полковой пункт управления дронами.
Продолжая наблюдать за движением колонны с ранеными, оператор отслеживал и полёт ещё двух «Шмелей» и через несколько минут доложил: — Один из «Шмелей», что послали за бегущим, его обнаружил. Стоит в поле, около какого-то холмика. Может, они там что-то спрятали, и он вернулся, чтобы забрать?
— Второго «Шмеля» туда же перенаправь, а этот поближе подведи, — дал команду дежурный пункта управления дронами.
— Он шевроны на себя цепляет. На колени встал, крестится. Похоже, молится. Точно. Встал, крестик надел. Товарищ капитан, он к бою готовится. Винтовку в руки взял, а рядом автомат лежит, магазины раскладывает, — оператор всматривался в картинку, пытаясь понять происходящее.
— К какому бою? Огляди поле: может движется кто, — капитан поднялся и встал за спиной у оператора.
— Осмотрел. Никого нет. Пусто.
— Лицо поближе сделай, — распорядился дежурный. — Это же этот, сержант из молодых, что «Георгия» получил. С позывным «Судья» из взвода Ходырева. И выходят, наверное, остатки этого взвода. Сейчас, связистов извещу, чтобы передали эвакуационной группе, кого их встречать направляют.
Через полторы минуты дежурный вновь встал за спиной у оператора и спросил: — Ну что там? Как обстановка?
— Летят, — со злостью протянул оператор.
— Кто летит?
— Вон, поляки, — матрос приподнял «Шмеля», развернул его камеры на запад.
У слабенького дрона на хватало разрешения камеры, чтобы в подробностях разглядеть серые точки, приближавшиеся с запада, но было понятно, что это квадрокоптеры. Офицер присвистнул: — Он против них воевать собрался? Да они его за две минуты заклюют такой стаей. Ааааа… вот он зачем побежал навстречу — чтобы раненых прикрыть и дать им возможность уйти.
— Подальше отлети и наблюдай. Жаль, что «Шмели» мелковаты, мы ему ничем помочь не сможем: даже маленький дрон нам не сбить.
На несколько минут всё внимание офицеров и операторов пункта управления дронами было приковано к картинке, которую транслировали два «Шмеля»: вот судья вскидывает снайперскую винтовку, несколько раз стреляет из неё и отбрасывает в воронку, хватая автомат; один из «Шмелей» был ближе к Судье и помимо видео, из его микрофона были слышны негромкие хлопки — это автомат в опытных руках сержанта огрызался, отправляя пули во вражеские квадрокоптеры. Короткие манипуляции с заменой магазина и автомат начинает стрелять очередями; брошенные гранаты ухнули в микрофоне.
Стрельба… И попытка сбить последний дрон. Граната, привязанная к дрону, взрывается на расстоянии вытянутой руки от Судьи, он ударяет по дрону лопаткой и отброшенный взрывной волной, падает в воронку.
Сквозь тишину, царившую на пункте управления, дежурный дал команду оператору: — Пролети над воронкой, пониже опустись.
Оператор молча выполнил команду и доложил: — В крови весь. Не дышит.
Офицер вернулся на своё место, помолчал минуту…
— Зарядка какая у «Шмелей»? — задал он вопрос оператору.
— Ещё есть, но долго летать не смогут. Им же ещё до «Стрекозы» возвращаться.
— Сбрось маячок и высылай в эту точку два новых дрона. Эти отправляй к «Стрекозе».
Спустя десять минут, наблюдая картинку от новых «Шмелей», оператор доложил: — Похоже, поляки местность прочёсывают. В линию идут, к камню…
Глазами двух новых дронов на пункте управления наблюдали, как польский спецназ, осмотрев местность, погрузил мёртвого морпеха на носилки и направился на запад.
— Наши раненых встретили? Где сейчас эвакуационная группа? В ней штурмовиков сколько? — дежурный засыпал оператора вопросами.
Выслушав ответ оператора, офицер с досадой покрутил головой: — Трое, это слишком мало. Сейчас в штаб доложу, может, вышлют группу быстрого реагирования.
Лейтенант, помощник дежурного, взглянув на большую карту, висевшую на стене, проговорил: — Не успеют. Поляки уже уходят. Здесь расстояние километров пять, не меньше, это почти час хода. А поляки за это время дальше уйдут. И дронами их наверняка сейчас прикроют. Слишком далеко от наших позиций. Мы мёртвого Судью будем вытаскивать, и ещё ребят потеряем. Господи, прими душу православного воина Судьи, жизнь свою положившего во спасение раненых. А имя его ты знаешь, Господи!
Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.
Холодно. Мороз аж не до костей, а и кости от холода сводит. Сыро. Темно. Просто могильные темнота и сырость. Я что — наконец-то умер? Укатали Сивку крутые горки? И Данте был прав — в аду холодно? *
Я пытаюсь размышлять, но мысли ворочаются как-то лениво, неохотно, похоже, мозги тоже примёрзли к черепу. Хотя мне теперь спешить некуда — впереди века таких размышлений. Главное — раненые матросы должны были выбраться к нашим. И Композитор живой — если бы он погиб под тем танком, я бы себе этого до конца жизни не простил… О, до вот этого момента — это же и есть конец жизни. Или даже после конца.
Мои неспешные размышления прервал негромкий, но отчётливый стук: «Тук!».
Я попытался сосредоточиться и понять, откуда идёт звук… О, надо проверить магическое зрение. Оказалось, зрение работает. Оглядываюсь вокруг себя. И опять слышу короткое и решительное: «Тук!».
Это внутри меня. Сердце! Оно стучит с частотой один раз в десяток секунд. Меня что, похоронили с работающим сердцем? Оглядываю всего себя магически зрением: не так, чтобы очень, но и не смертельно, до свадьбы заживёт. Или всё же уже смертельно? Вроде, я скорее жив, чем мёртв. Начинаю даром постепенно ускорять работу сердца. Удивляюсь — меня явно лечили: впечатление такое, что «подушечками» дара штопали места ранений. Дальше заживляю раны, прокачиваю кровь по организму. Чувствую, как становится теплее, хотя зуб на зуб по-прежнему не попадает.
Москва. Кремль.
Сегодня цесаревич Александр решил лечь спать раньше — свадебные мероприятия продолжались и почти на всех он должен был присутствовать, и бесконечная череда балов, приёмов, концертов вымотала. Уснул почти сразу, едва коснувшись подушки. Но сон удивил: во сне он лежал в абсолютно тёмном и сыром склепе.
— Я что, умер? — удивился Саша. А ещё его трясло от холода, который буквально пронизывал каждую клетку тела.
— Но мёртвые же не мёрзнут, — удивился цесаревич. — Это как бы их естественное состояние.
И тут он услышал негромкий стук: «Тук!», напрягся, прислушиваясь, и проснулся. Сердце билось. Он живой! Цесаревич негромко щёлкнул пальцами, включая свет. Посмотрев на термометр, убедился, что в комнате оптимальная температура, да и не трясло его от холода больше: это ощущение осталось там, в липком, страшном, безнадёжно-холодном сне, который уже улетучился.
Русско-польская граница. Бывший русский взводный опорный пункт, захваченный польскими войсками.
Похоже, что с главным вопросом разобрались, и я скорее жив, чем мёртв. Причём, как и всякому нормальному живому морпеху, мне очень хочется есть. Осталось понять, где я смогу найти еду. А для начала разобраться — где я. Энергетическим зрением оглядываю округу — поблизости от меня по дуге несколько мест со скоплениями коричнево-зеленоватых пятнышек. Понятно, это люди, но не похоже, чтобы русские — энергетические оттенки у них не наши, больше на польские похожи.
Замечаю, что одно из «энергетических пятнышек» приближается ко мне и через несколько секунд слышу топот, лязг и скрип открывающейся двери. Слабенький фонарик от смартфона освещает помещение, и я сквозь полусомкнутые ресницы понимаю: это наш склад угля, ну и дров. Точнее, был нашим, пока мы были на опорнике. А теперь, похоже, здесь поляки.
Набрав дров, польский солдат убегает. Я продолжаю себя лечить, параллельно разрабатывая план действий: раз я не умер, то и валяться нефиг; у меня долгов накопилось — огроменная гора, и прежде всего, надо рассчитаться за Ходырева, потом за Поэта, Шкипера и за всех матросов, что здесь, рядом, во взорванном блиндаже покоятся. И за наглую попытку меня убить — тоже. А то повадились — чуть что, сразу убивать.
Раз поляки не спят, значит не очень поздно, и наверняка, и ещё кто-то за углём или дровами придёт. А кто к нам за поленом придёт — от полена и погибнет. Сажусь, чувствую, что слабоват, но даром себя восстановил и в целом боеготов. На четвереньках, аккуратно шаря руками, перебираюсь до поленницы, выбираю полено поувесистее и возвращаюсь на своё место. Хорошо хоть на дощатый настил меня кинули, а не на угольную пыль…
Ждать пришлось недолго: минут через пятнадцать дверь распахнулась, польский солдат, громыхая ведром прошёл в кладовку, поставил ручной фонарь и начал лопатой набирать уголь.
Короткий прыжок, удар поленом по затылку, и он падает на кучу угля. Готов… Проверяю убитого: у него на поясе штык-нож — для меня это очень ценное приобретение; смартфон, зажигалка, фонарь. Вот же гад — не то, чтобы банку тушёнки с собой принести, так ведь ни шоколадки нет, ни сухарика… Придётся самому идти искать: раз уж от ранений не умер, то умереть от голода — позор для морпеха. Долго тянуть нельзя — поляки там уголь ждут: не греет их земля русская.
Изредка погромыхивая ведром, прохожу по траншее до блиндажа, резко открываю дверь и прыгаю вперёд. Два поляка, сидевших около печи, даже встать не успели. Протираю тканью штык-нож. Неплохие трофеи — автоматы, гранаты, снаряжение. Плюс — накрытый стол. Очень быстро перекусываю, вооружаюсь и двигаю дальше — в двух десятках метров ещё один блиндаж. Там трое. Раз схема себя оправдала, то и новую выдумывать не буду — прыжок, орудую ножом… В этот раз один из солдат вскочить успел, но сопротивления не оказывал и его глаза были полны ужаса. О, как: раз морпеха боятся, значит морпеха уважают.
Немного отдыхаю, снова перекусываю и чувствую, как энергия наполняет организм. Великое дело — сало; вот где содержится жизненная сила. А ещё — в котлетах!
Впереди самый сложный блиндаж — там пятеро. Пока жду, этот блиндаж покидает одна «энергетическая точка», быстро перемещается мимо меня по траншее. Он что — за углём? Вскакиваю, иду следом, фонарь держу на уровне лица и свечу вперёд. Догоняю его вовремя — зайдя в хранилище топлива, он тут же выскочил оттуда. Навстречу моему ножу. Прикрываю ему рот, заталкиваю обмякшее тело назад.
По траншее иду к блиндажу. Там четверо. Многовато для меня. Перед тем, как войти, бросаю оставшиеся крохи дара, чтобы их «притормозить» и заскакиваю внутрь. Первый, сидевший ко мне спиной, свалился сразу же, второго я завалил ножом с разворота. Двое других метнулись к углу, где было сложено оружие, но я преградил им путь. Странно: вроде взрослые мужики, видно, что опытные «штурмы», а в глазах — ужас. И тут до меня доходит: они же меня «мёртвым» видели. По-польски шепчу: — Я нежить, слуга некроманта. Меня уже шесть раз убивали.
Похоже, этим я у них отбил последнюю волю к сопротивлению. Сложив всех в угол, обнаруживаю свою винтовку: поначалу я её и не заметил, прикрытую другими стволами. Беру снайперку, поглаживаю её, тихо шепчу: — Повоюем ещё, Роза. За пацанов рассчитаемся.
Ничего не могу с собой поделать — снова бухаюсь на стул, подогреваю и уговариваю две банки тушёнки. Долго не ел, плюс кровопотеря, и чтобы восстановиться, нужно в топку подбрасывать что-то более-менее съедобное.
Пока ем, прикидываю: в траншеях остался один человек — он в бывшей каюте Ходырева. Видимо, офицер. Еще четыре точки, парами, находятся метров двести на восток. Наверное, поляки оборудовали передовые посты или уже начали копать траншеи. Решаю оставить офицера для задушевной беседы в финале, иду в сторону передовых постов. Метров за сто, начинаю их немного «пригашивать» даром; на всё про всё ушло меньше двадцати минут.
Уже через полчаса, растолкав подвыпившего польского офицера, и отругав его за пьянство на боевом посту, приступаю к допросу: — Почему на опорном пункте так мало солдат? Какие планы у польского командования? Где вы взяли столько африканцев?
Заикаясь и с ужасом смотря на меня, офицер отвечает: — Днём русские разбомбили понтон и часть моих солдат забрали на штурм — там, севернее, сопротивление оказалось неожиданно сильным и нужно дожимать, а пополнение прибывать перестало после бомбёжки. В планах закрепиться на захваченных опорных пунктах и удерживать их. Африканцы поступают с баз, которые построены вдоль границы, а туда их свозят со всей Европы.
Ну, раз он не запирался, то и я поступил благородно: умер он как офицер, от пули.
Баррикадируюсь в одном из блиндажей, еще раз плотно ем и ложусь спать, постаравшись поставить дар в «дежурный режим» для наблюдения за округой. А перед этим иду умыться и посмотрев в зеркало понимаю, почему поляки чуть не обделывались, глядя на меня: бледное, почти серое лицо с торчащими скулами и лихорадочно горящими глазами, с кровавыми шрамами на лбу и щеке и порванным ухом. Плюс, заляпанное грязью и угольной пылью. А форма — в коричневато-красных пятнах высохшей крови.
Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.
Последнюю неделю командир полка морской пехоты полковник Яков Осипов считал не дни, а сутки: как только стало понятно, что «провокации» на линии соприкосновения перерастают в полноценные боевые действия с попытками захвата опорных пунктов, он перевёл штаб на круглосуточный режим работы и для себя приказал поставить кровать здесь же, в кабинете.
Сегодня, проснувшись рано утром, полковник Осипов пребывал в приподнятом настроении, и причина была простой — весть, которой он поначалу не поверил: когда вчера днём с объединённой базы сообщили о выходе из окружения остатков взвода Ходырева, он даже засомневался в адекватности поступившего доклада, так как уже смирился с предстоящей потерей. Но информация оказалась точной и поздно вечером морпехов привезли в полк. Яков Янович не удержался и сам вышел их встречать, наблюдая как матросов на носилках заносят в госпиталь. Он тискал их в крепких объятиях и каждому шептал: — Молодцы, морпехи! Горжусь вами.
А когда из машины вытянули носилки с Лыжником — Максимом Якубовским, Осипов остановил санитаров и встав на одно колено перед сержантом, погладил его короткий ёжик и обнял: — Не только от меня спасибо, Максим. От матерей и отцов, от жён и детей этих матросов.
— Это Ходырева и Первозванова надо благодарить, они всё сделали. Я так: помогал малёхо.
— Выздоравливай, сочтёмся славою, — ответил комполка, вставая. А про себя подумал: — И вот так ведь каждый — других выпячивает. Не сожги Лыжник несколько БТРов; а потом раненый и без одной ноги, ухитрись подбить два танка, то неизвестно, каким бы был результат той последней польской атаки. И не организуй он по команде Ходырева с командирами отделений грамотный «магический» огненный вал, насколько больше бы были потери.
К утру штаб полка обработал данные из журнала боевых действий, рапорта и доклады матросов, снял данные с налобных камер. Перелистывая подробный обзор, поминутно восстанавливавший героическую оборону подопечных Ходырева, Осипов радовался тому, насколько умело был организован бой взводом. И только короткие фразы: «В 10.42 убит матрос… в 11.16 убит матрос… в… убит младший сержант…»… щипали болью его сердце.
— Представления на награды? — Яков Янович поднял глаза на начальника штаба, сидевшего рядом.
— Готовим, — согласно кивнул подполковник, — представления на ордена и медали и похоронки к четырнадцати часам будут готовы.
— Да, и вот ещё что, пока не запамятовал, — командир полка нажал на клавишу связи с центром обработки информации и проговорил в микрофон: — Вам поступило видео в исходном качестве со «Шмелей», где Судья бой ведёт?
Дождавшись утвердительного ответа, Осипов распорядился: — Подготовьте нарезку минуты на полторы-две. К полудню жду.
Русско-польская граница. Русский взводный опорный пункт.
Ночь прошла на удивление спокойно: никто меня не беспокоил. Я проснулся ещё затемно, прямо в траншее сделал небольшую зарядку, с удовлетворением отметив хорошее самочувствие. Продолжением зарядки стали похороны поляков — не загрязнять же ими опорник. Сношу их в ближайшие воронки и немного присыпаю землёй, будет время, похороню по-Божески. Собираю оружие, расставляю его несколькими «гнёздами»: когда начнётся атака, а в том, что она будет, я не сомневался, я смогу вести огонь их нескольких стволов, и будет казаться, что здесь морпехов много. Около каждой позиции выставляю по два-три миномёта — от них к «гнезду» протягиваю канаты, дёргая за которые производится стрельба. Удовлетворившись подготовкой, обхожу траншею, кое-где подправляю, чтобы можно было быстро и незаметно перемещаться. Магическим зрением вижу, что на ближайших опорниках тоже зашевелились — на них примерно по полтора десятка солдат, которые, проснувшись, изображают жизнедеятельность. Тоже мне, штурмовики: ни зарядки не провели, ни с бревном не побегали.
* По Данте в самом глубоком, девятом круге ада, описанном в «Божественной комедии», очень холодно: там находится ледяное поле Коцит, где мучаются, вмёрзнув в лёд сам Люцифер и другие предатели.