Глава 26

Польша. Лодзинское воеводство. Город Неборов. Дворец князя Тадеуша Радзивилла.

К обеду князь Радзивилл получил информацию, что из трёх снайперов, накануне вечером отправленных на «охоту», ни один не вернулся.

Оставалась надежда, что они в силу каких-то обстоятельств решили задержаться в «серой зоне» на день и вернутся вечером. Но вечер и ночь никаких новостей не принесли и это могло говорить только об одном — русские их уничтожили. И установить, как это произошло, невозможно: слишком далеко от польских позиций готовилась засада.

В пользу версии о гибели снайперов говорило то, что в течение недели уже было уничтожено три высококлассных и опытных польских стрелка. Причём, это было делом рук одного русского снайпера, фамилию которого князь Радзивилл не произносил: но стоило подумать о нём, как из-за ненависти князь едва не взрывался. И вот когда, казалось бы, обстоятельства позволили организовать на него снайперскую засаду, что-то пошло не по плану.

Князь размышлял: — Может, русские засекли приборы, которыми намеревались отследить Первозванова и нанесли удар ФАБами или залпом ракет по лёжкам снайперов? Но не могли же они уничтожить всех?

И сам же отметал этот вариант: применения тяжёлой артиллерии и авиации в том районе не было.

Немногочисленные слуги, уже изучившие повадки господина, тихо попрятались в дальних уголках дворца: они знали, что попадаться на глаза Тадеушу Кристиновичу, когда у него плохое настроение, не стоит.

Новостей так и не поступило. А это значит, что ещё на трёх снайперов, которых Радзивилл смог привлечь для выполнения «короткого контракта», нужно придумывать некролог.

Взяв тонкую папку, лежавшую на столе, Тадеуш Кристинович пролистал её до некрологов: первый снайпер «утонул на рыбалке». Вторая — тренер женской сборной по биатлону, — «разбилась в Карпатах», сорвавшись в пропасть при катании на лыжах. Третий «скончался в результате инфаркта».

И вот теперь ещё три снайпера. Итого за неделю шесть человек. Много; снайпера — штучный товар, это не пехота, которую можно сотнями на штурмы бросать. Да и сумма страховки, которую придётся платить родным за молчание, большая.

Теперь нужно готовить ещё три некролога. Точнее — шесть, потому что не вернулись из «серой зоны» не только снайпера, но и их ассистенты.

Наверное, стоит проехать вдоль фронта, как и планировалось — пообщаться со снайперами, поднять их дух. Пообещать чего…

Западная зона локального пограничного конфликта. «Серая зона» на линии соприкосновения.

На каждом новом направлении прохожу традиционный инструктаж от «ветерана» — кого-то из тех, кто давно здесь воюет и имеет хорошее представление о том, что находится впереди наших опорников. Сегодня мой собеседник — седой майор с большой колодкой из наград. Его мне представили как разведчика, чуть ли не живущего «за ленточкой». Он рассказывает: — Эту «серую зону» между русскими и польскими позициями называют «джунглями» или «огурцом»: за обильные заросли и вытянутую форму. Здесь война выбила из жизни громадный приграничный участок, который превратился в «серую зону». Польские опорные пункты в выигрышной позиции — они расположены на высоком, западном берегу реки и при подходе к вражеским позициям, надо учитывать, что они смотрят сверху. Наша оборона организована по первой более-менее приличной гряде холмов. И от этого опорника до поляков пятнадцать километров, а от многих других — двадцать и более. Удержать «ничейную» территорию за собой возможности нет, так как это низина: любая попытка «закрепиться» приводит к постоянному обстрелу со стороны противника и бессмысленным потерям.

— Учти, — майор немного приподнимает указательные пальцы, подчёркивая важность говоримого, — в этой зоне дневная активность: растительность и остатки разрушенных зданий позволяют быстро спрятаться или организовать круговую оборону. А потом так же, через разрушенные селения, лесопосадки, кусты и деревья, заполонившие бывшие поля, уйти к «своим». Плоская равнина, лежащая между двумя цепочками опорных пунктов, превращена за последние полвека «локального пограничного конфликта» в дикие джунгли — без дорог, без жилья, без людей. Без законов и правил; точнее, законы здесь есть, но они «серые», как и правила. И главное правило — успей выстрелить первым. А главный закон — враг любой, пока надёжно не доказано обратное.

Выхожу на охоту. Преодолев два километра выжженного пустыря, специально превращённого в пустыню — чтобы с нашего опорного пункта хорошо был виден приближающийся враг, вхожу в «джунгли». «Серая зона» местами оказалась живописной: видимо, она не так давно превратилась в «зону», а до этого на протяжении сотен лет была просто местом для жизни тысяч людей, которые пахали землю, строили дома и сажали деревья, растили детей. И так из поколения в поколение, любовно обихаживая каждый закуток этого края. Берегли его и облагораживали. Война не разрушила его ещё до конца, хотя и основательно потрепала: дома глядели на улицу пустыми глазницами. Большинство зданий было без крыш, от некоторых стались только фрагменты стен или груды битого кирпича. Но иногда какой-то кусочек мирной жизни счастливо уцелел, как будто кто-то всеми силами старался сохранить это пространство от войны: натыкаюсь на маленькую автобусную остановку, выполненную в затейливой архитектуре и со всех сторон покрытую мозаикой — с солнышком, тучками и играющими детьми. А совсем неподалеку от остановки, буквально в десятке метров — два сгоревших бронетранспортёра. Чуть дальше — ряды плодовых деревьев, а между ними густые заросли кустов, из которых слышен птичий гвалт.

Обхожу зону вдоль наших опорников, изучая и стараясь примерно определить места для удобной стрельбы по нашим позициям: где-то здесь действует снайпер, который уже два месяца охотится на русских офицеров и солдат. Нашим, чтобы обезопаситься, пришлось даже дополнительно зачищать от деревьев и остатков строений территорию перед опорниками. Но стрелял он с расстояния в три километра и настолько глубокую очистку местности быстро не проведёшь.

Пробыв день в «джунглях», возвращаюсь на опорный пункт…

На третий день вражеский снайпер появился. Ну, скорее всего, он: неяркая энергетическая точка перемещалась от одного леска к другому или осторожно останавливаясь, выжидала. Он в южной, наиболее заросшей, части «огурца». Моя лёжка была в центральной части и до него мне около семи километров. Начинаю движение на юг, но быстро идти не получается: периодически энергетическим зрением вижу появляющиеся на горизонте дроны, и приходится от них прятаться и ждать, пока пролетят. Определить, чей дрон засветился на небе, наш или польский — невозможно. Но в соответствии с первой статьёй неписаной Конституции «Джунглей»: до тех пор, пока не получено надёжное доказательство, вражеским считается любой беспилотник, и поэтому приходится прятаться от всех квадрокоптеров. Где-то вдалеке слышно, как ухнул артиллерийский снаряд; несколько раз прострочил пулемёт. На деле могло никакой опасности и не быть — что наши, что польские солдаты при малейшем подозрении стреляли «по зелёнке». А потом находили подстреленных косуль, зайцев или ворон.

Длинное разрушенное здание на окраине бывшего села прошёл насквозь — узнаю бывшую ферму. Дальше двигаюсь между покосившимися домами и полями, заросшими сорняками — и идти получалось относительно быстро, почти по пустырю, и при появлении квадрокоптера в небе я успевал найти какие-нибудь развалины, где пережидал не отсвечивая. С учётом обходов опасных участков маршрут существенно удлинился и на дистанцию выстрела к снайперу я приближался больше трёх часов.

Ближе подойти невозможно — между нами чистая зона. Полоса кустов и деревьев вытянулась так, что мне или ещё на три километра углубляться в польскую сторону «джунглей», чтобы по зарослям можно было потом подкрадываться к нему. И не факт, что в этом случае я успею застать снайпера на позиции: время к вечеру; наверняка он с закатом снимется и уйдёт, и после отдыха выберет другую позицию. И уходить он будет по заросшим низинам, удаляясь от меня.

Выискиваю небольшой пригорок, прохожу насколько можно близко, откуда позиция польского снайпера хотя бы видна. Неплохое место он выбрал, грамотно: оконечность «огурца», точнее, отдельная его «долька» — вытянувшийся в нашу сторону длинный язык, являвшийся когда-то большим селом. Мне до кончика «языка», где оборудовал лёжку вражеский снайпер, больше трёх километров.

В оптику стараюсь поподробнее рассмотреть вражескую позицию: польский стрелок удачно оборудовал место в дверном проёме разрушенного дома, между столбиками из кирпичей и молодым корявым деревом, выросшим на развалинах. Я и вижу всего десяток сантиметров его тела — между стеной и горкой кирпичей. Надо стрелять: периодически он слегка шевелился и по этому признаку я понимаю, что это часть его туловища. Сейчас же он замер, скорее всего готовится к поражению цели. И сразу после выстрела уйдёт с позиции, подав корпус назад и через стену я его не достану. Надо отстреляться прямо сейчас, не попаду, так хоть его заставлю отказаться от выстрела и попугаю; и то хлеб: если он сегодня не убьёт никого из наших — это уже мой выигрыш.

Шепчу винтовке: — Роза, работаем! — Выбираю свободный ход курка и плавно нажимаю на спуск. Винтовка слегка подаётся в плечо, и отдача прокатывается лёгкой волной по всему телу. Я в наушниках, а на винтовке глушитель, так что выстрел слышу как негромкий резкий хлопок.

Попал! Вражеский снайпер задёргался, покинул позицию, переместившись внутрь дома, его энергетическая картинка окрасилась болью и удивлением.

Прождав минут десять, убедился, что ранение вражеский снайпер получил средней тяжести — во всяком случае, его жизни ничего не грозило.

— Ну что ж, придётся идти в его лежбище и производить второй выстрел. Или вообще без шума: ножом обойдусь, — подумал я, поднимаясь.

Уже сумерки, так что смело выхожу из кустов и почти бегом направляюсь к отлогой части невысокого бугра, где находятся развалины. Налегке, поэтому расстояние преодолел быстро. На подходе начинаю немного «пригашивать» снайпера, чтобы он потерял сознание. Странный вообще, какой-то снайпер; точнее, энергетическая картинка у него непривычная — хаотичная, прыгает, как будто сердце у него не ровно колотится, но не видно, чтобы он умирал; может, последствия ранения? Додавив до потери сознания, аккуратно вхожу в здание. Хотя аккуратно не получается — всё вокруг завалено обломками шиферной кровли и битым стеклом, так что под ногами у меня периодически похрустывает. Вхожу в комнату, где находится снайпер, и в меня неожиданно ударяет свет фонаря. Вижу, что поляк, лежащий на спальном мешке, повернул в мою сторону небольшой напольный фонарь, а левой, не раненой рукой, пытается за ремень подтянуть к себе автомат, лежащий неподалёку. А у меня автомат и винтовка за спиной — я на нож рассчитывал. Понимая, что счёт времени идёт на доли секунды, делаю рывок вперёд, в два прыжка преодолеваю расстояние и с криком: — Встречай, сука, папу! * — прыгаю вперёд на поляка и бью своей головой по его голове. Удар получился сильным: я-то в шлеме, хоть и с поднятым забралом; голова поляка отклоняется назад, я разгибаюсь и заношу руки для ударов, но включать кулаки в работу не потребовалось: поляк лежит без сознания.

Облегчённо вздыхаю, не переставая удивляться: впервые энергетическое зрение меня подвело. Оглядываю комнату и до меня доходит: да он же или на сильнодействующих лекарствах, или на психотропных веществах — рядом с его импровизированной кроватью на кирпичах лежит кусок фанеры, поверх которого постелен полиэтилен с невысокой пачкой небольших белых пакетиков и пара пузырьков с непонятными таблетками. Рядом с лёжкой снайпера валяется несколько опустошённых пакетиков. Так вот почему он так необычно выглядел в энергетическом зрении и «неправильно» реагировал на воздействие моего дара.

Пока польский снайпер валяется без сознания, осматриваю его снаряжение. Винтовка классная, автомат тоже фильдеперсовый, в рюкзаке нашёлся ещё пистолет. Забираю шевроны, жетоны… Как и у предыдущих снайперов, нахожу у него блок с двумя антеннами, тоже забираю. Всё ценное и интересное собрал, нужно с ним кончать и уходить. Подхожу… Но он же живой, как вот так убить раненого, находящегося без сознания?

Ну не берут снайперов в плен… Но я и сам снайпер, да и пленный что-то рассказать может. Решаюсь: из его рюкзака и спального мешка готовлю «упряжь», засовываю в неё бессознательного снайпера, благо — он хоть и высокий, но худощавый; взваливаю себе на спину. На грудь вешаю полный рюкзак, две винтовки, два автомата. Потяжелее будет, чем при забегах с бревном. Но здесь — всего три километра, к тому же можно и не бежать. Главное — не дать ему прийти в себя и если энергетическим зрением увижу, что в сознание он приходит, придётся его снова бить; открытие, что мой дар на наркоманов не действует или действует как-то необычно, было неожиданным и пока я не знаю, смогу ли его «успокоить» своим даром.

С расстояния метров в пятьсот до наших позиций дважды коротко и один раз длинно мигаю фонариком. В ответ получаю два коротких помигивания. Пройдя с сотню метров мигаю коротким, средним и длинным сигналом и с опорного пункта мне включают подсветку — извилистую линию «светлячков», по которым я прохожу через минное поле.

— Ну ни хрена себе! Ты кого приволок? — встречающие меня штурмовики удивляются моей поклаже и сообщают, что мой выстрел больше часа назад слышали. Согласно киваю, подтверждая: — Он к стрельбе готовился, а моя позиция была не очень удобная. Пришлось стрелять, чтобы не дать ему по вам влупить. Получил подранка, таскаю теперь его, как верблюд поклажу от одного караван-сарая до другого.

Западная зона локального пограничного конфликта. Объединённая база русской армии.

Утром в штабе группировки меня порадовали: командование решило, что я свою миссию выполнил и могу возвращаться в полк. Собираю вещи, упаковываю трофеи, оформляю документы.

— Молчит твой крестник, — сообщает мне секретчик, которому я сдаю на перевозку оптическую систему и неизвестный блок с антеннами.

— Может мне с ним поговорить?

— Попробуй. Отчего и не поговорить? Сейчас ребятам скажу, думаю, они против не будут. Так-то твой трофей, — улыбается начальник секретного отдела.

Вместе с ним идём, он оставляет меня в коридоре, а минуту спустя приоткрывает дверь и машет рукой: — Судья, заходи.

— В отрицалово ушёл твой поляк. Только губы презрительно кривит и смотрит с ненавистью, — оборачиваясь ко мне произносит майор, сидящий на стуле. По бокам от пленного стоит ещё четыре офицера — понятно, контролируют, чтобы раненый снайпер не применил магию.

— Можно я присяду?

Пожав плечами, майор встаёт и отходит за стул. Вот нравится мне здесь: если ты вызвался помочь, тебе сразу уступят место — нет «за ленточкой» позёрства и упёртости; есть осознание — все мы делаем одно дело, и если ты можешь помочь или сделать лучше — милости просим, и после будем благодарны независимо от результата.

Сажусь, обращаюсь к офицерам: — У меня есть кое-какие лечебные навыки, но это тайна рода.

Офицеры согласно кивают: тайна так тайна; главное — результат.

Думаю: — Когда я упаковывал с трофеями его винтовку, она оказалась редкой, фирмы «ХеклерЭндКох», а точнее «ХеклерУндКох», на зажигалке написано «Матти», а это производное от «Маттиус». Так что он, скорее, не поляк, а немец.

Задаю вопрос пленному: — Зи ист Маттиус? Ви хайст ду? Во унд ванн зинд зи геборен? **

Пленный молчит, выражение лица так и осталось безразличным. Ну, молчи. Формирую подушечки, начинаю слегка прощупывать ими участки в лобной части мозга в районе миндалевидного тела, где находятся сектора мозга, формирующие страх и панику. Снайпер вначале обеспокоенно поднимает на меня глаза, ёрзает на стуле, пытаясь освободить руки, которые соединены наручниками, продетыми под стул. Вижу, что он начинает мелко дрожать и повизгивать.

Говорю ему по-немецки: — Это только начало твоих страхов. А глубже — бездна. Ты сам ужаснёшься, если я тебя туда загоню. И не факт, что сможешь выбраться и не сойдёшь с ума. Но даже если ты сейчас не заговоришь, то через три дня за лекарства или ту химию, что ты принимаешь, будешь готов сдать всё — когда я тебя брал, у тебя там такая гора была из пакетиков и несколько пустых поблизости валялось.

Показываю руками…

Снайпер по-немецки спрашивает: — Судья — это ты?

Отвечаю: — Да.

Немец с брезгливым выражением крутит головой: — Ты — презренный мясник! Скольких ты уже убил? Наши называют тебя «воскресший ужас Пруссии»: снайпер, появляющийся из ниоткуда и убивающий без промаха в кромешной тьме.

Улавливаю его саксонский акцент и перехожу с «классического немецкого» на саксонский диалект: — Заносчивый у тебя вид, как у поросенка, во время линьки… Но в целом визгами западных снайперов удовлетворён. По вашему мнению, я один на поражение стреляю? А вы так — чисто полюбоваться на природу в «серую зону» ходите? За грибами и цветами? Зачем ты приехал со снайперской винтовкой из Германии на восток Польши? На сафари? Благодари Бога, что со мной Роза была, а вот если бы ты с другой моей винтовкой познакомился — с Алиёй, то ты бы здесь не сидел. Война — это всегда убийство и мы, русские, лучше всех на планете умеем убивать. Когда мы сражаемся, мы немыслимо храбрые и невероятно жестокие. Но эта жестокость вырывается из нашей души как крик отчаяния. И мы не любим свою жестокость, мы ее ненавидим. Мой народ этим не упивается, для нас это всегда тяжкая ноша. И наша жестокость только на поле боя. И для меня тоже. А после боя я не смог тебя пристрелить, потому что ты был без сознания. Не думаю, что ты бы поступил так же.

Пристально смотрю на врага: — Но не будем обо мне и о морали, Матти; ты пленный, и я хочу, чтобы ты ответил на все вопросы, что тебе сейчас зададут, — пристально смотрю ему в глаза. — Или тебя ещё раз погрузить в пучину твоих ужасов?

— Я всё скажу, — обречённо вздыхает немецкий снайпер. — Я майор немецкой армии Маттеус Аллербергер…

* «Встречайте, суки, папу!» последние слова летчика-героя Героя России Александра Антонова перед тараном украинской колонны.

** — Ты Маттиус? Как тебя зовут? Когда и где ты родился? (с немецкого).