Глава 25

Близ Чернигова. Жилой городок возле полка морской пехоты.

Двое малышей производили шума больше, чем весь мой взвод: ко мне на праздники прибыла «делегация» из приюта; на этот раз в её составе было шестеро детей. Мы сидим в кафе, и мелкота наперебой рассказывает мне как они живут во дворце, как ходят в садик и как добирались ко мне, «на войну». Успеваю перебрасываться фразами и еще с четырьмя подростками, но поговорить основательно с «молодёжным руководством» приюта смог только когда самых мелких отвели в гостиницу и уложили спать. Меня радует, что все дети вместо «приют», говорят «дом». Здорово, если они считают его домом, а себя — одной большой семьёй.

Собственно, повод для приезда был уважительный — военный праздник, к тому же, военкомат мои первые награды — медали Георгия Победоносца и «Участнику локального пограничного конфликта» — передал Губкиным и нужно было их вернуть на законное место — на мою парадку. Когда я давал согласие на приезд, то заказал еще и подарок для Композитора — хотелось его порадовать: у Гриши приближался день рождения и таких друзей как он, у меня здесь немного.

От старших девочек получаю два больших термобокса — в одном сдоба, в другом котлеты и прочие мясные готовки: говорю им, что такую гуманитарную помощь матросы особенно ценят и я тоже непременно всё попробую, они расцветают и говорят, что такой отзыв очень ценен для «кулинарного кружка».

На прощании Татьяна Антоньевна и княжна Мищерская просят: — Андрей, береги себя!

Обещаю беречь, но думаю: насколько это возможно.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

— Докладывайте, лейтенант, — командир полка морской пехоты полковник Осипов «завышает» моё звание, а может время экономит: «младший лейтенант», реально произносить в два раза длиннее, за такую разницу во времени половину магазина из Калаша можно высадить.

Разворачиваю схему: — В соответствии с организационно-штатной структурой во взводе сформировано пять отделений. Каждое отделение тяжёлых снайперов включает командира-снайпера, наблюдателя, двух дроноводов, сапёра. Наблюдатель также является снайпером, но менее квалифицированным. Все, естественно, вооружены автоматами, чтобы в боевых условиях прикрывать снайпера и быть способными вести бой как стрелковое подразделение или штурмовая единица.

Осипов понятливо кивает и вопросов не задаёт. Так-то он в теме. И в разработке штата взвода участвовал.

Раскрываю таблицу: — Подготовка проводилась в соответствии с утверждённой Вами программой; на стрельбах все тяжёлые снайпера показали хорошие результаты и подтвердили их в боевых условиях: в таблице приведены даты выездов отделений на линию соприкосновения и перечислена поражённая техника с указанием дистанции, а также результаты огневой поддержки непосредственно на поле боя. Стрельбу до двух километров, в том числе по движущимся целям, все снайпера ведут уверенно. Большие расстояния даются с трудом, причём каждая дополнительна сотня метров прицельной стрельбы — это недели тренировок и теоретической подготовки. Практические занятия и обучение продолжаются.

Умолкаю. Осипов выдерживает небольшую паузу: — Благодарю, лейтенант. Много сделано, а с учётом того, что наш взвод — первый в дивизии, опыт по его формированию и подготовке очень востребован. Да и генерал-лейтенант Горпищенко, которому Вы представляли взвод после завершения формирования, остался крайне доволен как результатами подготовки и показательными стрельбами, так и последующей боевой деятельностью расчётов тяжёлых снайперов. Объявляю благодарность.

Поднимаюсь: — Служу России и государю-императору!

Осипов слегка машет рукой, вновь сажусь.

— Тут такое дело, — начинает он, — тебе отпуск положен, который всегда предоставляется при присвоении офицерского звания; я тебя немного придержал, думал, создашь взвод, организуешь учёбу и как раз после праздника поедешь. Сейчас все эти условия выполнены. Если личные обстоятельства требуют, или нужно отдохнуть от всего этого, — Осипов махнул рукой в направлении окна, не расшифровывая, что он называет «всем этим», — то уже сегодня строевая часть выдаст документы на отпуск.

Яков Янович подпирает руками подбородок: — Но у наших соседей севернее, тоже входящих в западную зону, возникла серьёзная проблема: против них работает несколько высококлассных снайперов. За прошлую неделю в дуэлях погибло два наших снайпера, помимо этого вражеским огнём убито восемь солдат и сержантов и один офицер. Пока командование направления самостоятельно не в состоянии взять ситуацию под контроль и просит оказать помощь хорошими снайперами. В нашем полку подходящий уровень только у тебя одного. Если у тебя есть возможность, хочу попросить помочь соседям, а отпуск мы тебе перенесём — как вернёшься поедешь, или, если тебе удобнее, уволишься из армии на месяц раньше.

— Я согласен перенести отпуск, если того требует обстановка.

— Спасибо, Андрей. Тогда собирайся, передай пока дела заместителю, командировку к вечеру оформим, выезжай на объединённую базу. Там тебя введут в курс дела.

Западная зона локального пограничного конфликта. Объединённая база русской армии и «серая зона» на линии соприкосновения.

Я почти сутки изучал обстановку в районе, читая донесения о том, как «работают» польские снайперы. Да, потери наши несут почти каждый день. И какого-то единого почерка выявить не удалось. Да и не может быть такого почерка, так как однозначно — снайперов несколько. Похоже, всё будет решаться в «серой зоне», так что выезжаю к линии соприкосновения.

С наших опорных пунктов в бинокль изучаю равнину, расстилающуюся передо мной. Она реально серая. Особенно сейчас — в начале весны: нет ярких информационных щитов возле дорог и залитых огнём заправочных станций, не торчат крыши домов, не блестят купола церквей — единственными яркими пятнами, насколько хватает мощности бинокля, являются чёрные обгоревшие остовы машин. Периодически видны завалы из вывороченных деревьев и кустов; видимо туда очень плотно старались «положить» несколько артиллерийских снарядов или мин.

В полночь выхожу на опорник, который сильнее всего выдвинут в «серую зону». Сопровождающий офицер инструктирует: — В последние дни именно на этом направлении была наибольшая активность и почти каждый день вражеские снайпера кого-то выбивали. Этот опорник, по сути, расположен на склоне, который здесь очень медленно поднимается к востоку и для снайпера, находящегося за пару километров, позиция очень удобная, в том числе и потому, что солдаты при уходе в тыл становятся видны, если они, конечно, не в траншее. Но если опорный пункт перенести на гребень, то мы уступим «серой зоне» ещё два километра, здесь до холмов далеко. До польских позиций отсюда больше пятнадцати километров, и такая большая «серая зона» возникла не случайно: от наших до польских позиций больше зацепиться особенно не за что.

Сажусь и начинаю наблюдать. Польские позиции отчётливо вижу в энергетическом зрении как скопления ярких коричнево-зелёных точек, вытянувшихся дугой, а иногда сгруппированных светлячками на опорных пунктах.

Примерно в три часа ночи вижу, как с польской стороны в нашем направлении начинает движение одинокая энергетическая точка — неужели снайпер пошёл на охоту? Ещё две точки наблюдаю километрах в десяти левее, а одну — правее опорника.

Сомненья прочь — уходим в ночь… Пора и мне выдвигаться… Предупреждаю руководство, сдаю документы и двигаюсь навстречу. Точнее, так, чтобы оказаться на полкилометра в стороне от ближайшего снайпера, уверенно прущего на меня встречным курсом.

Заранее выбираю место для стрельбы — ровный участок, через который польскому снайперу придётся проходить: сейчас ночь, он движется не пригибаясь, не опасаясь: наверняка одет в костюм, подавляющий тепловое излучение. Ему до наших позиций почти четыре километра. Я выбираю место на небольшом бугорке, расправляю коврик, ставлю винтовку на сошки, прицеливаюсь. Выстрел разрывает ночь. В магическом зрении вижу, что снайпер движение прекратил и зелёно-коричневое пятно, обозначающее его, быстро гаснет. Двигаюсь в направлении стрельбы и спустя десять минут нахожу тело. В самом деле снайпер. Забираю у него винтовку и патроны, срываю шевроны, снимаю жетон, проверяю рюкзак, чехлы и подсумки. Фиксирую точную геопозицию и определяюсь с «лёжкой» на день — уходить в тыл не хочется — в зоне моего энергетического зрения ещё три снайпера заняли позиции. Но до них порядка десяти километров, и до рассвета мне не успеть добраться на дистанцию выстрела, а днём здесь не ходят. Ну, кроме совсем уж отмороженных, решивших таким способом самоубиться. Так что пройдя километра три, нахожу подходящие деревья, немного окапываюсь, раскидываю над собой зонтик из маскировочной ткани, дополнительно маскируюсь и отдыхаю…

День проспал, дожидаясь вечера. Стемнело не до конца; я плотно перекусываю, выбираюсь из-под укрытия и сворачиваю свой импровизированный лагерь. Внимательно просматриваю небо энергетическим зрением: за день надо мной несколько раз пролетали беспилотники, а один больше часа зависал на большой высоте в районе, где находятся два вражеских снайпера. Или разведку вёл, или готов был их прикрыть в случае атаки. Но сейчас небо «чистое», думаю, вражеские снайперы скоро будут заканчивать «дежурство в поле» и после целого дня отсидки, возвращаться на польскую сторону. Ещё раз убедившись, что беспилотников поблизости нет, выхожу из укрытия и двигаюсь к точке, которую запланировал для перехвата польского снайпера. На ходу вижу, что энергетическая точка, являющаяся снайпером, тоже начала передвижение. Убыстряюсь, чтобы добраться до намеченной позиции и как только расстояние между нами сокращается до полукилометра, ложусь на землю, готовлю винтовку и произвожу выстрел. Результативно, двигаюсь к снайперу. Она была ещё тёплой, когда я подошёл. Девушка. Лет тридцати-тридцати пяти. Ей-то что здесь нужно? И не из той ли она пары спортсменок, что подстрелили Эдуарда Полуэктина? Хотя, по возрасту не подходит: про тех биатлонисток штурмовики говорили, что им чуть ли не по восемнадцать. Забираю винтовку, патроны, вытряхиваю содержимое подсумков.

Ну всё, можно и мне двигаться в сторону наших позиций. По длинной дуге возвращаюсь к «своему» опорнику: возвращение из «серой зоны» у меня намечено там же, где был вход в зону соприкосновения с противником, так что лучше там и входить, чтобы штурмовиков лишний раз не нервировать. С полукилометра подаю сигнал фонариком, за двести метров обмениваюсь паролем-отзывом и через пять минут оказываюсь в нашей траншее. Сказать, что встречавший меня расчёт охренел, — это не полная характеристика. Когда они увидели меня с тремя винтовками, они мрачно охренели: ребята все опытные и понимали, что снайперские винтовки, это не яблоки — их под яблоней не соберёшь; да и первый мой выстрел они слышали.

Вместе с сопровождающими садимся в машину и едем на базу. Я по дороге думаю: я только что, минувшими утром и вечером, убил двух человек. Не нападавших на меня, не захвативших наши опорники. Имею ли я право убивать? И имею ли право использовать для этого дар?

Но в любой момент моя жизнь может прекратиться и дар умрёт вместе со мной — жаль, нет способа передать его кому-то. Как бы он Саше пригодился! И если у меня есть возможность использовать дар, чтобы как можно больше наших ребят после службы могло вернуться домой, я буду его использовать.

Ночь сплю, днём составляю подробный отчёт. К закату приезжаю на опорный пункт, чтобы посмотреть, какова ситуация в «серой зоне». Наблюдаю две «лёжки» у снайперов, причём, в одном месте рядом светится две точки — или снайперская пара или снайпер с ассистентом. С наступлением темноты снайпера снимаются и начинают удаляться от наших позиций. Ложусь спать, в два ночи меня будят, плотно обедаю, готовлюсь и ровно в три часа ночи вхожу в «серую зону», по большой дуге направляюсь на перехват — в ночь моей первой охоты примерно здесь заходили два снайпера. Удаляюсь километров на шесть и жду; когда вражеский снайпер появляется, перехватываю его. Подхожу, забираю винтовку, патроны и всё, что может помочь его опознать и ещё до рассвета возвращаюсь на наш опорник — в досягаемой близости сегодня вражеские снайпера активности не проявили и терять день в пустом ожидании не хочется.

Командование решило, что в районе этих опорников снайперская опасность с моей помощью ликвидирована и на следующий день меня перекинули на новый участок — почти на полсотни километров севернее. По уже выработанной тактике прибываю к трём часам на наш опорник, определённый как «точка входа». В энергетическом зрении наблюдаю удивительную картину: на расстоянии около трёх километров от нашего опорного пункта на позициях уже находятся три снайпера, каждый из них с ассистентом — яркие энергетические точки почти сливаются. О как! Поляну для меня накрыли — сразу и первое, и второе, и компот! Странно только, что они так рано заняли позиции, а не под утро. И слишком плотно легли, для снайперских засад расстояние между стрелками слишком маленькое. Ну, мне же лучше, меньше ходить придётся.

Сразу, как вышел с опорного пункта, забираю резко влево, два километра иду вдоль наших опорных пунктов и затем начинаю заходить в тыл первой снайперской паре. Решаю испробовать ночную стрельбу на два с половиной километра. Стреляю и в энергетическом зрении вижу, что одна зеленовато-коричневая точка гаснет. У находящегося рядом снайпера или ассистента в эмоциях паника. Но паниковал он не долго — так как он был неподвижен, то и поправки при стрельбе пересчитывать не пришлось.

Еще не дойдя до первой уничтоженной мной снайперской пары, вновь залегаю и стреляю по второй. На этот раз на ассистента пришлось потратить два выстрела. Третья пара оказалась более спокойной, и я обошёлся двумя патронами.

Завершив стрельбу, понимаю, что сейчас мне предстоит взять на себя функции вьючной лошади и подхожу к первой позиции: точно — снайпер и наблюдающий. И у наблюдающего какой-то необычный блок — монокуляр, вмонтированный в большой прибор с переключателями. А ещё — панель с закреплёнными на ней двумя небольшими антеннами и проводом, соединённым с металлическим стержнем, забитым в грунт. Удивляюсь, но размышлять некогда: утро приближается стремительно. Забираю у них рюкзак, куда складываю патроны и всё, что может представлять интерес. Перемещаюсь ко второй «лёжке» вражеского снайпера — там такая же картина, и на третьей — тоже. В один рюкзак груз не влез — пришлось забивать второй и так, с четырьмя винтовками и двумя рюкзаками, плюс ещё автомат и свой небольшой рюкзак, по кратчайшей прямой возвращаюсь на опорный пункт. Благо, идти недалеко.

Оказавшись на объединённой базе сдаю оружие и трофеи, в течение часа рассказываю о проведённом выходе и отправляюсь спать — рапорт буду писать после полудня. На следующий день командование решило, что и на этом участке соприкосновения ситуация со снайперами в ближайшем будущем опасений вызывать не будет, и меня вновь переместили севернее.

Западная зона локального пограничного конфликта. Объединённая база русской армии.

Оперативник службы собственной безопасности военной полиции капитан Борис Ионин, получив от своих «благодетелей» предложение о выполнении ещё одного задания, согласился без колебаний: прошлый опыт сотрудничества, когда он брал отпуск на службе и ездил в Смоленск, чтобы проконтролировать работу военкома и потом зачистить следы, оказался успешным. По итогу его очень щедро поощрили, так что он не раздумывая подписал полугодовой контракт и направился служить на объединённую базу русской армии на западном направлении.

Встретили его неплохо — как-никак боевой опыт имеется, медалями награждён, к дисциплине и военным порядкам приучен. Схема опознания «свой-чужой» срабатывала безупречно, так что отношения с сослуживцами наладились сразу. В штабе объединённой базы и в военном городке его считали аристократом — подчёркнуто качественно проглаженная форма, закупленная за свой счёт, шевроны, начищенная обувь кричали всем встречным и поперечным о «военной косточке», а стремление Бориса обустроить жизнь, придать комнате в общежитии «квартирный» вид, использование вне службы «приличной» цивильной одежды списывалось на «москвачество». А ещё Ионин любил по выходным посещать кафе, а его ежедневные обязательные прогулки после обеда и перед ужином воспринимались как «маленькие слабости», допустимые для каждого.

Вот и сегодня, отобедав, Борис направился на прогулку по своему традиционному маршруту — по длинной аллее, протянувшейся от центра городка до парка и далее до реки. Не спеша шествуя по серому пустому скверу, капитан Борис Ионин не видел, что из находящегося неподалёку заброшенного полуразрушенного дома взлетел небольшой квадрокоптер с прикреплённой к нему гранатой; дрон ловко нырнул между деревьями и заскользил буквально в полуметре над землёй по аллее. Парк в это время всегда был пустынным — полуденное время, перерыв на обед у офицеров и гражданского персонала был коротким, нужно было успеть пообедать, ну и ещё дойти до магазина или на почту, а затем необходимо вновь возвращаться к исполнению служебных обязанностей.

Максим Раевский, управлявший дроном по узконаправленной антенне, специально вывел квадрокоптер на атаку в точке, где беспилотник, пролетев между двумя рядами кустарников, мог неожиданно сманеврировать в сторону цели, не давая капитану возможности не то что спрятаться, а даже среагировать. Ещё раз убедившись, что поблизости от Ионина никого нет, Раевский, тонко маневрируя беспилотником, дал команду квадрокоптеру на нападение. Максим смог увидеть, что атака оказалась для Ионина настолько неожиданной, что он попросту застыл, как вкопанный, вслушиваясь в звуки приближающейся смерти и непонятливо озираясь — готовя дрон, Раевский ожидал, что Ионин постарается убежать или как-то среагировать и за ним придётся гоняться: боевой опыт у Ионина имелся и знать правила спасения от дронов он должен был. Но не среагировал: то ли растерялся от неожиданности, то ли утратил уже прошлые навыки «слушать небо». А беспилотник, выскочив из-за кустов, взмыл вверх и взорвался вместе с гранатой всего в метре от головы Ионина.

Максим тут же достал чип из пульта управления, сломал его в руках, засунул назад и выйдя из общежития на улицу, нажал на кнопку самоликвидации пульта: убедившись, что пульт, замаскированный под зажигалку, начал разогреваться, кинул его в урну, стоявшую около скамеечки. Он знал, что через десять минут пульт, под воздействием кислоты из запаянной в него капсулы, превратится в бесформенный кусок пластика.

Проходя мимо сквера, Раевский издалека видел, что на месте взрыва копошится несколько человек, а рядом мигает красными огнями машина скорой помощи. Подходить и интересоваться он не стал — немаленький гарнизон жил как один большой цыганский табор и новости по нему разлетались мгновенно. Уже через час по штабу группировки пронёсся информационный ураган — офицера атаковал дрон, военный полицейский умер сразу, ещё до прибытия скорой помощи.

Вечером, общаясь с родственниками, Максим Раевский ещё раз посетовал, что на женский праздник не смог попасть в Москву: — Но подарками я занимался, приготовил. Так что вручение состоится, как только окажусь в столице.

Максим был уверен: кому надо, тот услышал — намёк на «готовый подарок» был отчётом об успешно проведённой операции по устранению агента, который, как опасалась Софья, супруга наследника престола, «работал» против Андрея Первозванова: одна из групп родовой безопасности, подчинённая Софье, смогла вычислить, что именно Ионин был в Смоленске, когда «перепутали» группы призывников и Андрея отправили на юг в морскую пехоту вместо Северной Столицы.

Вечером друзья по секрету шепнули Максиму, что погибший оказался «засланным казачком» и дело о его гибели передали из службы собственной безопасности военной полиции в военную контрразведку. А причина, как утверждали сведущие, проста: в кармане у Ионина нашли шариковую ручку. Обычную, точнее, её воспринимали такой, пока не открутили колпачок и не достали стержень: вокруг него была навита тонкая полоска бумаги с координатами входа в серую зону для наших снайперов в ближайшие сутки. Торговал, стало быть, сука, жизнями наших снайперов.