Глава 24

Московская область. Загородный дворец Константина Михайловича Романова, дяди императора.

Субботний завтрак в семье дяди императора Константина Михайловича прошёл в рабочей, но приподнятой атмосфере: всем взрослым предстояло работать, но присутствие молодёжи в лице курсантов, отпущенных в увольнение, радовало бабушку и мам, и они создавали позитивную атмосферу за столом, стараясь накормить «детей» вкусняшками.

Закончив завтрак, как всегда, — чашкой кофе, Константин Михайлович отправился в кабинет — собираться на работу.

Собравшись и выйдя во двор, он удивился всеобщей оживлённости и не преминул поинтересоваться: — Что за шум, а драки нет?

Подошедший охранник сообщил: — Пётр Фёдорович с управлением автомобилем не справился, врезался в кусты.

Пётр, крутившийся возле своей машины, откликнулся: — Да тормоза у меня отказали, вот под уклон и въехал.

— Ну-ка, глянем, — заинтересовался Константин Михайлович и зашагал к автомобилю, только что извлечённому с обочины.

Слесаря открыли капот, удивились и пожали плечами в недоумении, увидев двигатель, забрызганный маслом.

Причину нашли быстро — лопнул один из патрубков.

— Не, не лопнул, — уверенно заявил старший слесарь, рассматривая трубку, — он подпиленный. По надпилу и разорвало.

— Уверен? — с недоверием спросил Романов.

— На сто процентов, Ваше высочество; я автомобилями этого модельного ряда лет двадцать занимаюсь, каждый винтик знаю. Изначально на патрубках не бывает таких пропилов, — слесарь развёл вымазанные в масле руки и указательным пальцем вытер нос, шмыгнув им при этом.

Константин Михайлович тут же отошёл от автомобиля и подозвав начальника безопасности, объявил: — Боевая тревога! Всех Романовых, в первую очередь женщин и детей, а также находящихся на выезде, срочно эвакуировать на объект «Бункер»! Я Михаила Михайловича извещу, чтобы они тоже эвакуировались. Приступить к эвакуации!

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Очередной, привычный за последние дни вызов в штаб полка — иногда мне и по десять раз приходилось сюда бегать: расписаться за что-то, получить какую-то хитрую инструкцию, да и совещания у начальника штаба чуть не каждый день. На входе дежурный по части направляет меня в «секретку», захожу туда. Сидят два уже знакомых мне представителя с завода Лобанова.

Поднимаются: — Поздравляем, лейтенант. Героем мы тебя видели, а офицером нет, так что искренние пожелания успехов в службе!

— У нас, конечно, не подарок для тебя, — продолжает инженер, — но вещь, которая тебя должна порадовать.

— Михалыч, покажи сокровище, — обращается он к слесарю.

Тот достаёт из-под стола гнутый вытянутый контейнер в маскировочных пятнах, открывает и бережно держа в руках, кладёт на стол винтовку. Я охаю — элегантная, длинная, в сплошном черном окрасе, с насадкой на стволе она производит впечатление мощного и грозного оружия.

Выдыхаю: — Реально, сокровище! Настоящая «Леди в чёрном».

Видно, что инженер такой оценкой доволен: — Я перед прошлым отъездом на завод заходил к полковнику Осипову документы закрыть, и говорил он, что тебя будет на взвод сватать, и сомневался: согласишься ты или нет. Я ему ответил, чтобы дождался нас и как только Первозванов увидит новую винтовку — никуда не денется! Так что знакомлю тебя с нашей красавицей: одна из лучших в мире крупнокалиберных винтовок. Изделие не дешёвое; злые языки говорят, что наши крупнокалиберки стоят как танк. Врут, конечно: нам ещё есть куда стремиться. Но сам посуди: работа вся ручная, тот же ствол — сделан из сплава, в котором почти сорок компонентов. И везде так же — передовые технологии и тонкая работа высококлассных специалистов.

— Наша красавица на три километра вполне способна «поцеловать» так, что это будет последний поцелуй в жизни целуемого, — улыбается инженер. — Это вообще её штатный прицельный снайперский огонь по документации. Максимальной дальностью применения считается три с половиной километра, а рекордное поражение из неё — четыре двести; представь: пуля одиннадцать секунд летела.

Слесарь напоминает: — Имя бы ей дать. Вы первый владелец, она сейчас только номер имеет, для такого изделия непорядок.

Верчу винтовку в руках: красивая, жёсткая, чёрная и нежная: — Я назову её Алия, «Возвышенная», в память об отважной девушке-снайпере *.

— Идём дальше — инженер становится серьёзным и сосредоточенным. — Мы тебя сюда, в секретку, вызвали из-за патронов: они реально секретные, изготовленные по жутко сложной и засекреченной технологии.

Слесарь достаёт и кладёт передо мной необычно длинный винтовочный патрон.

— У патронов тоже есть наименование: «Страж». Каждый патрон учтён и имеет свой чип, отчёт об использовании при выстреле прописывается в чипе магазина. В нижней части пули находится две специальных секции, обеспечивающих устойчивый полёт пули и отделяющиеся от неё после двух километров полёта. Думаю, тебе понятно, что патроны охрененно технологичные и недешёвые, реально каждый «Страж» как недорогой автомобиль стоит. Но сейчас на вражеского солдата иногда с десяток квадрокоптеров расходуют, а эта винтовка с такими патронами в опытных руках — очень результативное и грозное оружие.

Согласно киваю. Ещё раз осторожно беру винтовку, чувствую её металлическую тяжесть и моё лицо отражается в её воронёных деталях.

Может, ну её нафиг, эту гражданку? Я даже без магической силы нашёл себе место в армии. Точнее, мне нашлось: благодаря Трегубенко и Козлову, Ходыреву и Осипову, моим сослуживцам-матросам и сержантам. Они «вписали» меня в военную структуру так грамотно, что я за полгода с «начальным высшим» дорос до офицера и Героя России. Может, это и есть знак — и здесь моё место?

Загородная база — объект «Бункер», принадлежащий младшей ветви Романовых.

Весь день семьи Константина Михайловича и Михаила Михайловича Романовых находились в томительном ожидании. «Бункер» был эвакуационным объектом, где они могли разместиться и вести длительную оборону, а на организацию отдыха и бытовых условий внимания обращалось мало. Предполагалось: если уж Романовы вынуждены будут эвакуироваться сюда для защиты своих жизней, то ситуация будет такой, что не до отдыха и комфорта.

По мере поступления докладов с объектов семьи, руководители рода успокаивались: взрывчатки, подслушивающей аппаратуры, каких-либо других фактов вредительства или саботажа обнаружено не было.

Вечером, отправив семьи «по домам», Константин Михайлович остался в «Бункере» с братом Михаилом Михайловичем и мозгом рода — Антоном Михайловичем. Обсудить было что: покушение на жизнь одного из внуков и теперь вот подпиленный патрубок, создавший угрозу для второго. Перебрав ещё раз донесения службы безопасности о ходе расследования, Константин Михайлович обратился к племяннику: — Антон, какие мысли?

— Говорить, что два происшествия с Петром и Павлом взаимосвязаны, думаю, не нужно, — Антон Михайлович тяжело вздохнул. — Но оба эти происшествия я бы посчитал не нападением на наш род, а демонстрацией таковой возможности.

Константин Михайлович заинтересованно вскинул глаза и с одобрением в голосе проговорил: — Аргументируй.

— Снайпер, стрелявший в Павла, находился от него на расстоянии немногим более семисот метров, — начал излагать доводы Антон Михайлович. — При стрельбе он ранил Пашу в ухо. Я считаю, что при желании или в случае получения такого задания, снайпер бы с первого выстрела Павла убил. И стрелку бы не потребовалось находиться на близком расстоянии — такой выстрел даже не высококлассный, а просто хороший снайпер легко сделает и за полтора километра. И сам окажется в менее опасной зоне, и эвакуироваться будет проще. Снайпер приблизился к Паше именно потому, что нужно было провести демонстрационный выстрел, чтобы показать нам возможности неизвестных врагов.

Перевернув листок, от руки заполненный мелким убористым почерком, Антон Михайлович продолжил: — Второй случай, с автомобилем Петра. Патрубок был надпилен достаточно глубоко по кругу, чтобы его порвало давлением масла сразу же, как машина выедет из гаража. Соответственно, расчёт был на низкую скорость и на то, что пострадать, серьёзно во всяком случае, наш курсант не сможет. Так что и этот случай я бы тоже расценил как демонстрацию. Захоти наши враги причинить ущерб Павлу — они бы заложили взрывчатку, которая бы сработала, как только машина тронется. Или сделали бы пропил не таким глубоким, чтобы патрубок лопнул, когда машина помчится на высокой скорости. Вот, собственно, и все доводы.

— Хорошо, аргументация принимается, — Константин Михайлович по-прежнему пребывал в задумчивости. — А выводы? И главный из них: кто посмел? Кто набрался такой наглости что решился покуситься на Романовых?

— Здесь сложнее, — развёл руками Антон Михайлович. — Первый вариант, который просится сам: Первозванов узнал каким-то образом про наши интриги в отношении него и решил нас предупредить о возможности ответки.

— Вот же деревенский выскочка! — возмутился Михаил Михайлович.– Думаешь, у него хватило наглости замыслить такое в отношении нашего рода?

— Вероятность есть, но я склонен считать, что в этот раз он не причём, — Антон Михайлович слегка приподнял губы в улыбке. — У него стиль гораздо более жёсткий. Он бы не стал делать «намёки» нам через младшее поколение, так как изначально ясно, что наши курсанты ему ничего плохого не сделали, и даже вроде как с ним дружны; и не в его правилах отыгрываться на невиновных. Он бы сразу организовал акцию против старших членов рода. Или бы тупо приехал разбираться сам.

— Он же в армии, со снайперской винтовкой бегает, — недоверчиво протянул Михаил Михайлович.

— Да, — легко согласился Антон. — Но я речь веду не о возможностях, а о потенциале. Не его это стиль, он подобных чистоплюйских намёков ещё не освоил. И служба безопасности, которую формируют в его холдинге, пока не имеет опыта для организации подобных операций. А вот, например, князь Окинов или Анохин, а может Воронцов, такими возможностями и опытом располагают.

— Думаешь, они? Или кто-то другой из княжеских покровителей Первозванова? — задумчиво протянул Михаил Михайлович.

— Не знаю. Но возможности у них есть. И у других князей-друзей Первозванова тоже. И тут действия вполне логичные для тех, кто с нами по мощи несопоставимо слабее и на конфликт идти не хочет: просто предупредили, в надежде, что мы на обострение не пойдём.

— А ты не допускаешь, что это сам государь-император таким образом мог высказать нам неодобрение участием в призыве Первозванова в армию и подозрения, что по нашей милости он в морскую пехоту попал? — повертев в руках чашку с кофе, задал следующий вопрос Константин Михайлович.

— Полагаю, что нет, — Антон Михайлович потянулся к турке, налил из неё кофе, отглотнул. — Не стиль это государя. При слабом недовольстве он бы высказал всё в глаза, при сильном — проорался. А если бы решил, что нужно серьёзно наказать — то сразу бы перешёл к решительным действиям и с помощью тайной канцелярии мы бы в нелепых происшествиях, типа упавшей с крыши сосульки или сбития на переходном переходе уже бы пацанов потеряли. Вы же его способ решения проблем знаете — готовится основательно, а потом бьёт один раз, но наверняка. У него предупреждений, как здесь — не бывает. Но в целом, поскольку у нас все версии сводятся к тому, что и выстрел в Павла, и диверсия с машиной Петра — это противодействие нашей операции «Дублёр», я бы поставил нашу операцию на паузу, от греха подальше. А мы пока постараемся разобраться поподробнее в произошедшем и поищем зацепки.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Не думал, что парадная форма и кортик пригодятся мне так быстро: День армии в конце февраля — традиционный праздник, предусматривающий именно парадную форму. Вообще, праздник в армии — это не про шарики и поздравления, не про фейерверки и застолья: высшим обозначением торжественности и значимости праздника в любом полку является вынос главной святыни — Боевого Знамени.

Матросы моего взвода, среди которых есть и недавно призванные, во все глаза смотрят на меня, одетого в «парадку»: так-то я всегда хожу в обычной полевой пиксельке, как и все в полку. Взвод давно воспринимает меня как неотъемлемую часть «военного пейзажа»: бегает какой-то ошалелый «олень» в моём лице, постоянно гнобит, заставляя носить бревно и прочие тяжести, окапываться и высчитывать поправки при снайперской стрельбе, орёт периодически. А тут, на тебе: в «золотом» поясе, чёрном берете, с аксельбантом. Герой России, ордена «Мужик» и Красной Звезды, знак штурмовика. Знать, они, конечно, о моих наградах, знали: но за повседневными заботами и «расписанием» любая информация замыливалась, вытесняемая двумя неистребимыми потребностями морского пехотинца: в еде и сне.

Начинается церемония награждения; я знаю, что и у меня будет «выход» из строя — командование заранее предупредило всех награждаемых, что они обязаны быть в строю. Услышав свою фамилию, марширую к группе командования, стоящей напротив нас, докладываю. Командир батальона зачитывает указы; заместитель командира полка вешает мне на грудь орден Мужества; из текста указа понимаю, что это за захват трёх опорных пунктов. Следом получаю медаль «За отвагу» за разгром колонны на понтоне. Одновременно мне вручается знак о полученных ранениях — военные медики там вообще какую-то дичь насчитали, под десяток ранений, но на полученной шильде зафиксировано два «тяжёлых» и одно «лёгкое» ранение, и состоит она из двух золотистых, и одного бордово-красного галунов. Уже вернувшись в строй, меняю себе и шильдик на знаке «Штурм» — на нём теперь цифра «четырнадцать».

После офицеров проводится церемония вручения наград сержантам; точнее, сержантами они становятся в процессе: выходящие из строя мои командиры отделений получают не только медали, но и погоны с тремя «лычками». Затем наступает очередь солдат… Награждают в полку много — я после январских боёв попал под «первую раздачу», а сейчас вручают тем, чьи представления на ордена и медали направлялись позже. Многие молодые контрактники и матросы получают свои первые медали и знаки штурмовиков. Когда возвращаются в строй, вижу, насколько они взволнованы: глаза горят, удивлённо-радостно трогают медали руками, чтобы ощутить их тяжесть и холод; лица разглаженные и одухотворённые.

С праздничного обеда возвращаемся в казарму — начинаю готовить застолье: матросы получили награды, так как это традиция и отменить её невозможно, то надо возглавить процесс. Беру несколько матросов, веду их на склад: молодой прапорщик смотрит на меня влюблёнными глазами и тушёнки выдаёт в два раза больше положенного.

Выйдя, матросы радостно покрякивают: — Приятная такая тяжесть в руках, не зря мы с отягощениями и брёвнами бегали!

А один из матросов делает вывод: — Знамениты Вы, товарищ гвардии лейтенант; наверняка прапорщик и видео боя с квадриками просмотрел, и про то, как Вы три опорника завоевали, наслышан. Зуб даю, через неделю прибежит к Вам проситься в снайпера.

По пути заглядываем в магазин, где закупаю для взвода колбас и сыров, и сдобы всякой. Матросы у меня реально, красавцы — все расчёты побывали в бою и проявили себя неплохо. Но и пошалить на досуге не любители — а профессионалы. Оставь их без присмотра — сломают что угодно, вплоть до гравитации: чисто чтобы посмотреть, как там всё внутри устроено, или же проверить предел перегрузки.

Москва. Кремль.

Супруга наследника престола выглядела спокойной, но в нетерпении металась по комнате: она ждала очень важный звонок.

Сашке ещё десяти лет не было, когда ей удалось внедрить «своего человека» во дворец к Константину Михайловичу Романову. Агент оказался очень ценным — София получала информацию от боковой ветви Романовых из первых рук. И хотя среди прислуги он проходил по разряду «никто» и доступа не то что к тайнам, но и к информации о роде не имел, данные всегда приносил уникальные: слуги знают немало о своих хозяевах, их привычках и замыслах, правильно могут понять случайно брошенное слово или намёк родственнику. А уж в семье Константина Романова — тем более: там слуг воспринимали чем-то вроде ходячей мебели и не особенно шифровались даже при обсуждении чувствительных тем. И вот спустя почти десять лет все её заботы и труды, масса вложенных денег, десятикратно окупились: она смогла противостоять дядьям в защите своих детей и реально продемонстрировать им, что в такие игры можно играть и вдвоём, поставив противников в ситуацию, когда они начинают бояться уже за своих детей и внуков. Пока она защитила одного ребёнка, которого у неё отобрали и которого она, как и все, считала погибшим, хотя в глубине её души тонким огоньком тлела надежда, что мог выжить Алёшка.

Наконец, звонок от двоюродной сестры раздался: — Да-да, наготовили всего вкусного, напекли всего, — щебетала та в трубку. — Ты же помнишь, как ты их есть любила, эти твои чудесные эклеры с хрустящей корочкой. Я два таких больших сделала, вручную узоры на них наносила. Два таких больших эклера.

София Павловна облегчённо вздохнула, услышав пароль: словосочетание «два эклера» говорило, что организованная её человеком поломка машины Петра Романова прошла успешно: Романовы напуганы, а Пётр не пострадал. Если к этому прибавить снайперский выстрел, задевший ухо Павлу Романову, то по итогу двух «акций» Константин Михайлович и Михаил Михайлович должны понять, что их попытки создавать проблемы Андрею Первозванову могут отозваться и на их внуках.

— И неизбежно отзовутся, — подумала София Павловна, всё ещё державшая умолкнувший смартфон в руках и смотревшая в окно своей комнаты на площадь. — Второй раз я не дам причинить вред Андрею. Каждого, кто попытается встать на его пути, уничтожу. Кем я была тогда, семнадцать лет назад — молоденькой девчонкой, выданной замуж за наследника престола. Что я тогда могла? Ничего. И все эти годы, почти два десятка лет я создавала свою агентуру, копила резервы, налаживала связи. Я знала, что моим детям может потребоваться моя помощь. И теперь я их никому не отдам. Только через мой труп. Но вначале будут трупы тех, кто покусится на их жизнь.

София Павловна задумчиво улыбнулась: — Как же хорош Андрей в этой своей бескозырке или нет, он же морской пехотинец, а не матрос, у него по-другому называется, этот, чёрный берет. Совсем взрослым стал. И есть в нём многое от Раевских, и отец заметил, особенно твёрдый и уверенный взгляд Андрея. Настоящий рубака-парень.

* Имеется в виду Алия Нурмухамбетовна Молдагулова (1925–1944), Герой Советского Союза (посмертно).