Глава 23

Москва.

Анатолий Дмитриевич Губкин, ставший фактически руководителем холдинга «Галактика», привык за полгода к бешеному московскому ритму, принятию срочных решений и постоянным голосам в смартфоне. Так что звонок с незнакомого номера его не удивил; однако, услышав голос человека на том конце «провода», он тут же дал команду водителю припарковаться к обочине, и машина стояла всё время, пока длился разговор.

Когда в трубке раздались гудки отбоя, Анатолий Дмитриевич нажал на «горячую клавишу», и дождавшись ответа жены, заговорил: — Милая, ты была права. Только что звонил Андрей, он жив и здоров. Сказал, что отстал от своего подразделения, оказался в «серой зоне», но благополучно вышел и вот прямо сейчас возвращается в часть. Разговаривал не со своего номера, а с первого, до которого смог добраться.

Услышав всхлип в трубке, продолжил: — Милая, не плачь. Слава Господу, всё хорошо.

Выслушав её ответ, согласился: — Да, прямо сейчас позвоню Артуру Гефту и другим друзьям Андрея. А ты, как только отзвонишься во Владимир в монастырь и Перловым, перезвони мне, может кого забыли… А в воскресенье обязательно съездим в монастырь и благодарственный молебен закажем и отстоим.

Московская область.

Закончив стрельбы на полигоне училища, рота МосВОКУ выдвигалась в сторону железнодорожной станции, чтобы электричкой вернуться в столицу. Выдвигалась в традиционном для неё темпе — бегом; время не поджимало, к вечеру электропоезда шли с интервалом с десяток минут, но коль была у командования возможность совместить полезное с приятным и организовать по дороге ещё одну тренировку, почему бы это и не сделать? Тем более, что уставшие курсанты вечером не будут бродить по казарме в поиске того, что можно сломать, а быстро отойдут ко сну.

Сержант Павел Романов, разгорячённый от бега, в наполовину расстёгнутом бушлате переместился от хвоста роты, где он подгонял отстающих к голове колонны, остановился, снял шапку и полез в карман за платком. Почувствовав сильную боль в районе уха, он удивился, а услышав сразу после этого резкий хлопок, просто обалдел: — Стреляли же, — растерянно подумал он, трогая окровавленное ухо.

— Рота, к бою! — проорал рядом курсовой офицер и Павел Иванович послушно, как и все курсанты, по привычке резво прыгнул в кювет рядом с дорогой: — Какое «К бою!»? — подумал он. — Мы же автоматы сдали после стрельб; мы чем — палками будем отбиваться? Так их ещё под снегом найти надо — до леса по сугробам минут десять бежать…

Но стрельба больше не велась. Минут через пять лежания в снегу, ротный переговорил с кем-то по телефону и дал команду строиться и продолжать движение к станции. Ухо Павлу Романову закрыли искусственной кожей и перемотали бинтом.

Как выявила следственная группа, легко обнаружившая место стрельбы, неизвестный снайпер произвёл один выстрел из винтовки. Сразу после этого он запрыгнул на квадроцикл и на высокой скорости поехал в сторону МКАД-2, не доезжая до которой поджёг квадроцикл и винтовку и пересел в неизвестный автомобиль, выехавший на МКАД и потерявшийся в общем потоке. Единственное, что смогли установить следователи — преступник был обут в стандартные армейские берцы сорок четвёртого размера.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты. Госпиталь.

— Морпехи, просыпаемся, умываемся! Через полчаса завтрак, — слышу сквозь закрытую дверь моей палаты. Я в госпитале, куда меня привезли ночью сразу же с опорного пункта, даже в роту к себе не попал; просто винтовку и автомат приняли по описи и отправили «на лечение». Что у меня нужно лечить, не понятно. Так-то я здоров, гораздо здоровее тех трёх десятков поляков, что были моими «оппонентами» на опорных пунктах. Да и в целом самочувствие очень хорошее, а после ночной встречи с нашими ребятами — вообще отличное.

Но принимавший врач коротко отрезал: — Порядок такой!

Ему виднее, майор как-никак. И на петлицах у него змея в рюмку заглядывает. А может она там что-то охраняет и зорко следит, чтобы никто не покусился на жидкую ценность.

Так что умываюсь, заправляю кровать.

Открывается дверь, матрос завозит тележку, накрытую большим полотенцем. Радуюсь — судя по всему, паёк здесь серьёзный! Оказалось — это на всех больных, а не мне одному. Каждому находящемуся на излечении маленькая тарелка с манкой и компот. С недоумением рассматриваю эту «икру заморскую, кабачковую», и не успеваю поднять голову на матроса, чтобы задать ему вопросы по поводу завтрака, как он заговорщицки, с отчётливым белорусским акцентом, произносит: — Это для отчётности надо, пАрАдок такой, что кормёжка согласно медицинских трЭбований. Мы втихушку нормальный завтрак готовим, там тушёнка с картохой жареной. Сейчас врачи уйдут на выписку выздоравливающих и сразу будем разносить, насыплем сколько душа пожелает.

Удовлетворённо кивнув, двумя взмахами ложки выгреб кашу, запил компотом… Интересно, это во всех госпиталях и больницах кормят так — манкой? Ноги же протянешь с такой еды. Вроде, у Евича котлеты давали с макаронами? Там ведь тоже военный госпиталь.

Матросы-санитары не обманули, в самом деле в скором времени притащив армейский котелок, наполовину загруженный рагу.

Едва успел доесть, как в дверь раздался стук. На всякий случай ставлю котелок в тумбочку, говорю: — Да!

Дверь приоткрывается. В неё показывается ухо Композитора, потом остальная часть головы, а потом просачивается и весь Гриша Новиков. Он не один, за его спиной слышу недовольный голос Спартанца: — Ёшки-картошки, клешнями шевели, ползёшь как сухопутный! Реально картофаном пахнет. Я же говорил: иди на запах еды, не ошибёшься!

Композитор и Спартанец одеты в повседневную пиксельку, вместе с ними вваливается ещё несколько человек, половина из которых, как и я — в халатах. Меня тут же начинают тискать, похлопывать по плечам, и слегка ударять кулаком в бок. Со всех сторон слышится: — Я же говорил, что Судью так просто не возьмёшь; а нас понемногу выписывают, и сегодня два человека на выписку пошли; Танкиста жаль, классный был взводный, настоящий батя; нам ночью в роту позвонили, сказали, что ты поступил.

Минут через десять беседу прерывают санитары: врачи начинают обход.

Все испаряются, а я проветриваю комнату, широко открыв окно — ещё не хватало спалиться с запахом тушёнки и дальше голодать на одной манке и компоте. Трое военных врачей, проводивших обход в халатах, накинутых поверх формы, даже если что-то и заподозрили, виду не подали. После нескольких вопросов, заданных мне, они вынесли вердикт: — Без анализов и рентгена непонятно.

Всё трое согласно покивали головами этой мудрой мысли и продолжили консилиум: — После этого необходимо будет пройти обследование у врачей и получить заключения специалистов. И тогда уже можно будет судить, насколько нездоров больной.

Так что дружно пишут на маленьких листках корявой латиницей кривые строчки. Один из врачей собирает листки и довольно потирает руки: — Ну что, большой? Вперёд, на анализы!

Отвечаю: — Я готов! — И тут же задаю вопрос: — А куда идти?

Врач удивлённо смотрит на меня: — Больной, не занимайтесь самолечением. Какой идти — ехать!

Двое матросов завозят каталку, перемещаюсь на неё…

Закончили как раз к обеду. В палату я вернулся проанализированным, отрентгененным, отмониторенным, отфибриллированным, и заляпанным большими пластинами искусственной кожи: на каждое место ранения, уже заросшее свежей розовой кожей, мне надёжно прикрутили бинтами и лейкопластырем такой же пласт искусственной сверху. Мешали только несколько слоёв бинтов на голове; но тут уж деться было некуда — хирург ловко зашил мне порванное ухо, но зафиксировал его специальной накладкой и для надёжности закрыл бинтами.

После ужина ко мне заглянул матрос: — Внизу посетители ждут, спуститесь.

Видя вопрос в моих глазах, продолжил: — Дежурный офицер в коридоре сидит, не пройти. И если передача какая будет, то тоже нельзя. Нас позовите, пронесём.

Спускаюсь. В фойе половина нашего взвода. Первым на мою забинтованную голову отреагировал, как обычно, Спартанец: — Замуровали, демоны, Судью.

Матросы смеются, немного тушуются — я всё-таки замок и сержант; там, за ленточкой, правила другие — все равны, и насколько я здесь и сейчас готов признавать их равенство, непонятно; так что шагаю к ним навстречу, распахиваю объятия: — Как же рад вас всех видеть, братухи!

Полчаса трёпа ни о чем, точнее — сразу обо всём. Перед уходом мне протягивают два больших пакета с котлетами: — Это тебе подарок от женщин гарнизона.

Вспоминаю, что надо как-то пронести котлеты мимо дежурного офицера, вылавливаю пробегающего санитара-матроса и он тут же отвечает: — Схема отработана. Сейчас организую.

Через пять минут спускаются два матроса в халатах и с автоклавами. Медицинские инструменты они с грохотом ссыпают в один автоклав, а во второй бережно укладывают котлеты: — Минут через десять занесём в палату, — бодро рапортуют они.

Поделился потом с ними котлетами, и с другими санитарами тоже.

На третий день моё ничегонеделанье прервалось: когда я по вызову спустился в фойе, меня ожидали двое гражданских. Видя моё недоумение, один из них представился: — Я инженер с завода снайперских винтовок Чекалина. Со мной слесарь. Прибыли провести тонкую настройку Вашей винтовки для более точной стрельбы.

Пожимаю плечами: — К винтовке претензий нет. Роза стреляет изумительно.

— Спасибо, — улыбается инженер. — Мы привезли новый прицел, кое-какой обвес модернизированный, стволом немного займёмся, плюс под фигуру и длину рук её подгоним. Обычно такие процедуры позволяют улучшить кучность в четыре раза при стрельбе на два километра.

У меня от радости аж в зобу дыханье спёрло: — Что от меня надо? Я на всё согласный!

Инженер и слесарь дружно рассмеялись: — Наш человек!

И потащили меня на измерения длины рук, пальцев, сгибов-разгибов… и прочих антропоморфных параметров.

А через три дня произошло ещё одно событие, начавшееся с утреннего переполоха. Едва я позавтракал, как в комнату влетел санитар, державший новый больничный халат на вытянутых руках. С криком: — Срочно переодевайся, генерал едет! Из штаба! Зам этого, который, тот самый! И дуй в комнату отдыха, там жди!

В комнате десятка три больных; все как один — в новеньких, отутюженных, с ровными складками, халатах и новеньких тапочках, с которых даже бирки не срезали. Спустя минут пять ввозят кресло, на котором сидит Лыжник. Бросаюсь к нему: — Макс, привет. Ты как?

Он улыбается, крепко пожимая мне руку: — Мне сказали, что не спишут. Рад, что ты выбрался. Пацаны рассказали, что ты там ещё и повеселился.

Но поговорить не успеваем: в комнату заходит несколько офицеров, нас начинают строить и инструктировать. Оказалось, генералы на подъезде и их трое, в том числе — заместитель командующего западной зоной локального пограничного конфликта…

«Смирно» никто не кричал — госпиталь, но мы и без этого вытянулись в струнку. Вошедший первым генерал-лейтенант, улыбаясь и кивая головой, встал перед нами: — Понимаю, что вы раненые, проходите лечение, напрягаться сложно. Поэтому буквально в двух словах: спасибо вам морпехи за мужество и героизм. Не от меня; от тех, кто за сотни километров отсюда, спокойно живёт и работает, растит детей, строит дома, хлеборобствует и трудится на заводах. И кто вас ждёт — каждый день, каждое мгновение молится за вас. Они уверены: там, где морпехи — там победа и враг не пройдёт. Спасибо, ребята!

Обернувшись к окружению, генерал-лейтенант подал команду: — Зачитать указы.

Вышедший майор, раскрыв папку, читает: — Указом главнокомандующего российскими вооружёнными силами его императорского величества Николая Петровича Романова за мужество и героизм, проявленный в зоне локального пограничного конфликта, звания Герой Российской Империи удостоен гвардии сержант Максим Васильевич Якубовский!

Генерал-лейтенант наклоняется к Лыжнику, цепляет ему награду, пожимает руку.

Вместе со всеми дружно аплодирую и радуюсь за Максима. Так вот зачем нас собрали!

Церемония продолжается, и майор зачитывает: — … звания Герой Российской Империи удостоен гвардии сержант Андрей Андреевич Первозванов, посмертно.

В недоумении замираю, на меня смотрят, делаю шаг вперёд.

Генерал меня обнимает, жмёт руку: — Ну, значит, жить будешь долго! Спасибо, сержант! А эту строчку мы поправим.

Ещё не осознавая произошедшее, делаю шаг назад и чувствую, как халат под тяжестью награды немного перекашивается. Смотрю вниз: надо же, герой!

Церемония продолжалась пятнадцать минут, и мне вручили ещё орден Мужества за бой с дронами и орден Красной Звезды за организацию эвакуации раненых. Такой же орден получил и Максим Якубовский; как пояснил генерал: решили отметить всех выводивших раненых. После награждения генерал-лейтенант меня оставил, пояснив: — Звание Героя Россия даёт право на наследственное дворянство. Поскольку ты считался погибшим, выяснить твою волю возможности не представлялось. Если подашь рапорт — тебе тут же вышлют сертификат. Понятно?

Неожиданно… отвечаю: — Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Подумаю!

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

— Товарищ полковник, разрешите войти! — в военном языке слово «разрешите» — вообще-то не просьба, а просто обозначение присутствия: командир меня вызвал, и я на бегу, как конь, гремя подковами на берцах, примчался. Он что — не разрешит? Я вообще-то, уже внутри, в его кабинете. Так что это слово лишь необходимая связка между обращением к начальнику и словом «войти». Громко отрапортовав, и услышав согласное: «Входите!», прохожу несколько шагов по кабинету полковника Осипова и докладываю: — Товарищ гвардии полковник! Гвардии сержант Первозванов по Вашему приказанию прибыл!

Командир полка показывает мне рукой: — Садитесь, гвардии сержант.

Отвечаю: — Есть!

Сажусь.

Вдоль стены расположились несколько заместителей комполка, а ближе к выходу — мои первые командиры: ротный капитан Трегубенко и зам по боевой подготовке и магии старший лейтенант Козлов.

— Андрей, ты знаешь, что нашу бригаду недавно переформировали в дивизию и процесс ещё продолжается, — начинает вступление полковник Осипова. — К тому же, совершенствование военной структуры в ходе боевых действий — это непрерывный процесс. Тех же дроноводов мы официально в отдельные подразделения стали всего год назад объединять.

После небольшой паузы командир полка продолжил: — Недавно военное руководство приняло решение о создании в каждом полку морской пехоты отдельного взвода тяжёлых снайперов, на вооружении которых будут находиться крупнокалиберные винтовки.

Я внимательно слушаю, и понимаю, что раз меня командир вызвал и всё это рассказывает, значит планирует назначить командиром отделения или даже замком нового взвода. И я мысленно готов дать согласие — стрелять с таких винтовок приходилось, да и на линии боевого соприкосновения нашим можно будет помогать эффективнее — крупнокалиберка лёгкую броню «на раз» пробивает.

Но следующая фраза оказалась для меня неожиданной. Полковник Осипов говорит: — Командование предлагает тебе возглавить формируемый взвод, — и вопросительно смотрит на меня.

Отвечаю: — Я сержант, а взвод — это офицерская должность.

— Да, капитанская, — легко соглашается командир полка. — Если ты согласишься, мы этот вопрос сразу же утрясём.

— Мне примерно полгода осталось служить… — задумчиво произношу я.

Осипов кивает в сторону сидящих офицеров: — Мы из этого и исходили. Твои наставники уверяют, что за полгода ты сможешь создать боеготовое подразделение, которое не развалится после твоего увольнения в запас.

— Я согласен, приложу все силы, товарищ полковник.

— Я не сомневался, что ты возьмёшь ответственность за это дело на себя, — уверенно говорит, вставая, Осипов и кивает в сторону офицеров: — Начальник строевой части…

Офицеры поднимаются, я тоже вскакиваю.

Майор, начальник строевой части, открывает папку и зачитывает: — Приказом министра обороны гвардии сержанту морской пехоты Андрею Андреевичу Первозванову присвоено воинское звание «младший лейтенант».

Смотрю на командира полка — улыбки на его лице не видно. Значит, не шутка. Более того, Осипов берёт со стола комплект погонов с одной звездочкой, жмёт мне руку и протягивает их: — Поздравляю с присвоением первичного офицерского звания!

— Служу Отчеству и государю-императору! — растерянно произношу я стандартную формулу.

«Строевик» продолжает: — Приказом командира полка от сего дня младший лейтенант Первозванов назначен командиром отдельного взвода тяжёлых снайперов.

Следующая неделя превратилась для меня в ежедневный бег с препятствиями. Сразу после вручения погон и пожатия рук командирами меня направили в строевой отдел, где я получил документы о присвоении звания и назначении на должность. Дальше — к финансистам за новой банковской карточкой, и на склад связи — за «офицерским смартфоном». Включаю смарт и понимаю: он у меня будет всегда — а не в течение часа вечером, и я смогу звонить домой в любое время суток; ну, кроме службы.

Дальше — на вещевой склад. Посмотрев мои документы, начальник склада задал вопрос: — Матросы-то где? Кто всё понесёт? И нужно, минимум, трое: форма объёмная, её много, вдвоём не унести.

О! У меня же есть смартфон! Звоню в роту, прошу прислать матросов, а сам начинаю получать обмундирование: бушлаты, шинель, куртки, брюки и рубашки, тельники и майки, ботинки и берцы, шапки и фуражки, шлем и подшлемники, кучу всякой кожаной и металлической фурнитуры. Чем-то мне это напомнило мою раннюю юность у Перловых — тогда мне тоже впервые насыпали громадную гору одежды. Сейчас почти так же, но гора ещё больше, и главное — гораздо красивее: сплошь пикселька защитного цвета — шестьдесят оттенков зелёного. Прапорщик — начальник склада, поверх всей груды кладёт белый шарфик-кашне, белые же перчатки и золотой пояс с кортиком. Перемеряв, насколько успел, навьючиваю тюки с барахлом на матросов и вместе с ними выхожу из казарменного городка в жилую зону — у меня есть «направление» на заселение в общежитие. Переодевшись, возвращаюсь на территорию полка и в магазине затариваю матросов едой и напитками для вечернего застолья — за присвоение очередного звания полагается проставляться, а тут не лычка, а звёздочка; если буду жадничать — морпехи не поймут. Заодно покупаю коньяк и продуктовый набор для командования роты.

Ночевал я в общежитии, впервые с прошлогодней осени не услышав ни «Отбой»«, ни 'Подъём!», а вечером почти два часа проговорил по телефону «со своими». Причём и с цесаревичем Александром удалось поговорить сразу: Артур Гефт, получив мой номер, перекинул его Саше, и брат тут же позвонил. Оказалось, у него появилась дополнительная охрана и он забрал смартфон одного из охранников себе и теперь у него есть постоянный номер, куда ему можно звонить. Про «Героя» Саше не стал говорить — подумалось, что будет выглядеть как будто я хвастаюсь. Сообщу как-нибудь попозже.

Лишь через два дня я решился сообщить о присвоении «Героя» Артуру и попросил его как-нибудь аккуратно просветить на этот счёт и цесаревича — а то приеду, он увидит у меня на мундире Звезду и обидится, что я ему не рассказал…

За неделю смог наполовину укомплектовать взвод, набрав матросов из разных подразделений полка, организовать занятия и в целом, жизнь по распорядку. Благо, командиры отделений быстро включились в работу, как и мой заместитель — Лёня Курочкин; он всюду успевал и где бы я ни появлялся, слышал задорный голос Спартанца: — Так, матросы, ёшки-Макрон-макарон…

Радовало, что хоть казарма у меня не «своя», а общая для нескольких спецподразделений и многими хозяйственными делами мне заморачиваться не пришлось.