Глава 6

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Зарядка, завтрак, строевая, выход в поле на окапывание, штурм в «двойках» и «тройках», оборона. Рота больше всего любила «борьбу с беспилотниками»: так как реально мы их не сбивали, и вообще, настоящее оружие нам ещё не выдали, то нужно было как можно раньше услышать или увидеть и доложить. Чуть не половина, «слушая небо», засыпала на пятой минуте. Так и спали — открыв рты и задрав головы.

Капитан Трегубенко ругался, но ничего поделать не мог: усталость брала своё. Вот он — основной инстинкт у мужика: сон!

Воскресенье, как и заранее планировалось, началось с небывалой паники; армия она такая, в ней даже панику планируют: мы чистили обувь, дружно выстроились в очередь к утюгам. А некоторые под чуткими окриками сержантов тренировались выполнять «подход-отход» и повороты на месте. После завтрака суета продолжилась и завершилась лишь когда дневальный дал команду строиться.

На плац наша рота вышла, почти не опозорившись, разве что чуть-чуть: в ногу, и шагом, даже похожим на строевой; чтобы избежать дальнейших перестроений нас сразу выстроили в две шеренги лицом к полку. После выноса знамён и исполнения гимнов, командир полка подал команду: — Увольняемым в запас выйти из строя на десять шагов!

Когда ветераны отмаршировали, он подал следующую команду: — К церемонии передачи оружия приступить!

Увольняемые перешли через плац, выстроились в узкую чёрную линию напротив нас и так же, по команде, сняли оружие и шагнув вперёд, вложили в наши протянутые руки. Матрос, протянувший мне свой автомат негромко проговорил: — Это не просто автомат: это эстафета от тех, кто был до нас. Береги его. И автомат тогда тебя сбережёт. Удачи, братишка!

Смотрю на матроса, передающего мне оружие: несколько медалей, включая Георгиевский крест, два ордена Мужества, розовый шрам на щеке. Шепчу в ответ: — Удачи на гражданке!

Он улыбается и кивает.

Увольняющиеся выстраиваются перед знаменем полка, и по очереди, припав на колено, целуют шёлк. Когда церемония завершилась, прозвучала следующая команда: — Привести к присяге молодое пополнение!

Выносят столы, следом выходят офицеры, и когда звучит моя фамилия, подхожу к столу и рапортую: — Товарищ гвардии подполковник! Матрос Первозванов для принесения присяги прибыл!

— Принести присягу, — откликается он.

Беру в руки папку, раскрываю её и зачитываю: — Я, Первозванов Андрей Андреевич, торжественно присягаю на верность своему Отечеству — Российской Империи. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Империи, соблюдать верность императору, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников…

Положив, расписываюсь, мне пожимают руку, возвращаюсь в строй…

Никогда не думал, что это будет так волнительно: я обязался защищать свою страну и она подтвердила такое моё право. Я сжимал в руках «Калаш» и по потёртостям на его цевье и прикладе понимал, что так же до меня он служил десятку матросов. И такие же молодые морпехи рядом со мной цепко держали свои автоматы, любовно кося взгляд вниз — на принадлежащее им теперь оружие. Оружие, которое им вручили такие же ветераны, как и мне. А им — их предшественники. И вот это понимание единения со страной и с теми, кто был в строю до тебя, наполняло меня какой-то особой, незнакомой мне раньше, гордостью.

Воскресенье было для нас и первым днём отдыха в армии, когда с нами не проводились занятия. После праздничного обеда вся рота дружно завалилась спать. Я не рыжий, а в нашем призыве в самом деле есть один рыжий, но и он юркнул в кровать, так что действую стандартно — отрубаюсь. Просыпаюсь от заливающей меня волны воды и дикого гогота вокруг. Открываю глаза — вокруг сержанты с вёдрами: окатывают спящих и когда те просыпаются, орут: — С посвящением в морпехи!

Ну как дети! Что-то похожее бывало у нас в монастырском приюте. И вот на-тебе: в морской пехоте так же развлекаются; детский сад — обливалки из бутылок. Откидываю мокрый матрас на спинку кровати, простыни — на другую, сам заворачиваюсь в неиспользуемое в связи с теплой погодой одеяло и вновь засыпаю. То, что я лежу в тонком одеяле на панцирной сетке, меня нимало не волнует: я уже и стоя спать научился, как конь. Так что вернусь и Ветер будет доволен, что у нас с ним стало больше общего.

Уходя после обеда, капитан Трегубенко поручил к утру понедельника разучить строевую песню. Сержанты озадачили наших «консерваторов» подобрать подходящий текст, и после общесержантского одобрения его распечатали на принтере. А дальше мы уже по отделениям и взводам с листками в руках горланили строевую песню и топтались на месте в кубрике, комнате отдыха и в коридоре, который почему-то называли «взлёткой»; хотя, раз считается, что мы не пехота и не в авиации, правильнее было бы называть «палубой».

Утром, направляясь на завтрак, как только рота ступила на асфальт плаца, по команде офицера мы перешли на строевой шаг и запели песню. Вначале запевалы выдали:

— Нас выращивали дённо,

Мы гороховые зерна.

Нас теперь собрали вместе,

Можно брать и можно есть.

Среди запевал выделяется сочный, густой и хорошо поставленный голос Спартанца — Лёни Курочкина. Лёня был одним из последних в учебной роте, оставшимся «безлошадным», то есть без позывного. Трегубенко долго мучился, подбирая для него подходящий и в конце концов назвал «Спартанцем». «Потому что Леонид», — сказал он ёмко.

И вот наши голосистые соловьи заканчивают куплет, а потом все, в том числе и я, не очень пропадая в ноты, но терпимо, а главное, дружно и громко, запели:

— Но знайте и запоминайте,

Мы ребята не зазнайки.

Нас растят и нас же сушат

Не для того, чтоб только кушать.

В дело вновь вступают запевалы, на два голоса «раскладывая» строчки:

— Зёрна отольются в пули,

Пули отольются в гири.

Таким ударным инструментом

Мы пробьём все стены в мире.

Мы приближаемся к трибуне, дежурный лейтенант, шагающий впереди, с ошалелым лицом оглядывается на строй, передаёт по цепочке: — На трибуне командир полка, заправиться, собраться, петь громко и старательно!

— Кто сказал, что бесполезно

Биться головой об стену?

Хлоп — на лоб глаза полезли,

Лоб становится кременным.

Дослушав запевал, рота глубоко вдыхает и орёт:

— С нас теперь не сваришь каши,

Сталью стали мышцы наши.

Тренируйся лбом об стену,

Вырастим крутую смену *.

Командир полка, стоявший на трибуне, озадаченно покрутил головой, пытаясь расслышать, о чём поют молодые морпехи, потом развернулся в сторону командира роты новобранцев: — Что они за песню подобрали? Какая-то мелодия незнакомая? И слова я плохо разобрал…

— Так марш военных тяжелоатлетов, товарищ гвардии полковник: «Нас теперь не сваришь в каше, Сталью стали мышцы наши», — бодро отрапортовал ротный, процитировав строчки, которые только что проорали его подчинённые. — Красавцы!

А про себя подумал, что сразу же после возвращения с завтрака выдерет этих «красавцев». Хотя поют, гады, слаженно и громко; стараются, раздолбаи.

Москва. Кремль.

Через неделю после возвращения из Индии Владимира Николаевича Романова, его супруги Софии Павловны и цесаревича Александра, на традиционном воскресном чаепитии, император поинтересовался у Саши, успел ли он подготовиться к учёбе и есть ли у него проблемы.

Цесаревич решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы озвучить информацию, первоначально полученную от Надежды, которую он потом подтверждал по разным каналам: — Всё нормально, готовлюсь. Я обзванивал друзей, возвращающихся из отпусков. И возник небольшой вопрос: телефон Андрея Первозванова оказался отключен. После нескольких безуспешных попыток, я позвонил во Владимир внуку губернатора Святославу Волхонскому, и он сообщил, что Андрея призвали в армию на срочную службу.

— Кто призвал? — удивлённо поднял глаза дед.

— В нашей стране, — цесаревич сделал ударение на слове «нашей», — на военную службу призывает император всероссийский. Если Вы, Ваше императорское величество не в курсе, то, думаю, надо поискать, нет ли в Российской Империи другого императора.

— Саша, не хами, пожалуйста, — одёрнул сына наследник.

— Папа, о каком хамстве речь? Мне кажется, что с Первозвановым какая-то системная проблема. Вначале, когда я тебе год назад сообщил о предполагаемом родстве, ты меня высмеял. Потом его вроде бы охраняли, но тем не менее на него напали. Потом дед ему выкручивал руки, чтобы он признал родство с нами. Теперь неизвестно кем и неизвестно как он, как простолюдин, призывается в армию по спецнабору из вуза. Так он императорской крови и Романов или простолюдин Первозванов? Это, думаю, не только мне интересно знать, но и сёстрам, и маме, и бабушке. Да и Раевские в случае положительного ответа о родстве, являются ему родными дедушкой и бабушкой и тоже порадовались бы хоть какой-нибудь внятной информации. Если это семейные дела, то их обсуждение касается всех присутствующих и, мне кажется, лучше их так и обсуждать — вместе. Я в недоумении: если мы с ним оба — новое поколение Романовых, то и подход к нам должен быть примерно равный. Когда чуть больше года назад шла речь о моём поступлении в МосВОКУ, все присутствующие неоднократно высказались публично, хотя, понятно, что всё было предрешено изначально. В случае с Андреем ничего этого нет, как будто он никто и звать его никак. Не так давно принималось решение ограничить доступ к анализам Первозванова и сделать так, чтобы его биологический материал не попал в чужие руки. Теперь он в армии и любой военный медик может сделать у него забор крови или получить образец ткани. Мы его ДНК больше не охраняем?

— И потом, — добавил цесаревич, — вы с дедом всегда учили меня ставить в приоритет вопросы безопасности. Я их ставлю и у меня вопрос безопасности возник, когда на Первозванова напали в центре Москвы. И оказывается, охотились за ним чуть не неделю, и охранявшая его структура слежки не заметила. Сейчас он неожиданно оказался в армии. И в связи с этим у меня вопрос: где я могу оказаться завтра утром? И через сколько дней или недель вы узнаете о моей пропаже?

— Саша, не нужно нагнетать, — ответил император внуку. — Я разберусь и сообщу, как так получилось. Общие размышления на эту тему были… Но так, чтобы речь шла о конкретике, не припоминаю.

Владимир. Монастырь.

— Разрешите, досточтимая матушка? — сестра Татьяна низко склонилась, входя в кабинет для совещаний.

Увидев, что в помещении помимо игуменьи Юлианы находятся отец Игнатий и Анатолий Губкин, она уняла внезапное волнение и с вопросительным выражением лица, замерла у порога.

— Проходи, проходи, Тань, — согласно улыбнулась настоятельница монастыря. — Садись; только тебя и ждём.

Как только сестра Татьяна присела к столу, игуменья Юлиана продолжила: — У каждого человека свой крест и собственное течение жизни: где-то спокойное, где-то рывками. Некоторым нравится делать резкие повороты, а другие привыкли не спеша двигаться в заданном направлении. А иногда человек, даже понимая, что он стоит на пороге нового этапа своей жизни, не решается сделать шаг, чтобы шагнуть за этот порог, и превратить будущее в настоящее.

Игуменья достала икону и обратилась к сестре Татьяне: — Встань, Татьяна! Списком этой Почаевской иконы Богоматери благословляю тебя вернуться в мир.

Перекрестив Татьяну иконой, она дала ей приложиться к образу и передала святыню, которую Татьяна бережно приняла и прижала к груди.

Поднявшийся отец Игнатий обратился к Анатолию Дмитриевичу Губкину: — Встань, Анатолий! Этим образом святого великомученика Георгия Победоносца благословляю тебя на возвращение в мир.

— Иногда, осознав что-то, — продолжила настоятельница, — люди даже себе боятся в этом признаться. Мы с отцом Игнатием много обсуждали, как сделать лучше всего и помочь вам.

Игуменья Юлиана повернулась к Игнатию и слегка двинула рукой. Игнатий поднял со стола икону Спаса Нерукотворного и крестя ею Татьяну и Анатолия, со словами: — Благословляю вас на брак. Божьей помощи. Господне благословение с вами, — протянул икону для лобызания, а затем отдал её Губкину.

Татьяна и Анатолий стояли, замерев и держа в руках иконы, и даже не решались взглянуть друг на друга.

— Но и это ещё не всё, — оглядев собравшихся, проговорила настоятельница монастыря. — Ваш общий ребёнок…

Увидев, с каким недоумением Анатолий и Татьяна посмотрели друг на друга, Юлиана рассмеялась: — Игнатий, я же говорила, что реакция будет такой!

— Так вот, Андрей Первозванов, которому ты, Татьяна, в мать, а ты Анатолий — в отца, затеял благое и великое дело. Весной он попросил у нас благословление на создание приюта. И смог достроить его к концу лета. И много ещё чего строится. И много благих дел творится, которые он на себя взвалил. Но сейчас он в армии и год управлять своим хозяйством не сможет. А там — и глаз, и руки нужны. И вам я даю новое послушание: Анатолий, езжай с Татьяной в Москву, берите на себя тот груз, что он тащил. Перед призывом Андрей сформировал наблюдательный совет за своим холдингом, мы в него входим, все остальные такое решение тоже поддержали. Помогите нашему воспитаннику, сохраните всё, что он делал, не дайте разорить его труды.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Прогуливавшийся перед строем лейтенант в общевойсковой форме с петлицами юриста мне не понравился сразу. Упитанный, вальяжный, губы презрительно изогнул… или у меня уже началась «морпеховская деформация» и на самом деле я к нему придираюсь и теперь на любого «нефлотского» смотрю свысока? В руках у лейтенанта было несколько личных дел матросов, он их немного потасовал и обратился к роте: — Мне нужен шифровальщик. Служба сложная, ответственная, мозги придётся напрягать, поэтому большинству из вас ловить нечего. А может быть, и всем. Но кого-то мне выбрать надо — увольняется у меня оператор.

Раскрыв одну из папок, он обратился к роте: — Первозванов кто?

Откликаюсь: — Я!

Лейтенант подходит и чуть не наповал бьёт меня своей осведомлённостью: — Так это же ты три кубка взял и большой чемпионский, ну, на триатлоне? Год назад?

Набрасываю на себя самое тупое оперативно-тактическое выражение лица, на какое только способен, несколько раз хлопаю глазами и отвечаю: — Никак нет! Не брал кубку. В жизни не слыхал, наверно, одёжа басурманская. Так я даже не знаю, как носить ентот пиджак. А ежели это чё другое, то отродясь чужого не трогал! А если чё случайно само в рюкзак, тумбошку или карман попало, я всё верну! Вот клянусь! Не брал!

При этом я истово крещусь и чуть не плачу…

Стоящий рядом лейтенант-взводный поддерживает меня: — Если матрос говорит, что не брал, значит не отдаст.

— Ну, вот же: Андрей Андреевич Первозванов, — лейтенант-юрист распаляется, он тычет мне в лицо смартфоном с моим портретом с какого-то ресурса. — Я еще тогда, во время соревнований, думал, что фамилия красивая у пацана. Фамилия твоя откуда пошла?

Перехожу на «окающий» говор и слегка тяну «о»: — Так, этОва-ватова. ВОлОдимирские мы. Прадед мой, царство ему небесное, нюх имел ооотменный. В деревне ОнО как — гости приехали — этОва-ватова, тут же пир гОрОй. И прадед как раз будто невзначай мимо прохОдит. Ну, в деревне-то все рОдня, хочя бы дальняя; ОнО, конешнО, в гости позовут и уважат, старик всё же. Другой случай, не таковский-растаковский: как где-то мужики собрались выпить — он этОва-ватова, тут как тут, с топором али с граблями недалече по своим делам идёт; торопится, аж ноги заплетаются. Ну, конещнО, пригласят, как без этого, чай деревня православная, не нехристи какие; прадед инстУмент у порога оставит, а сам к чарочке. Ну, рассказ-то быстро не рассказать: этОва-ватова, прадед долго жил и пили в деревне нередко. И стали замечать такой его талант: завсегда там появляться, где наливать собираются. А опосля и кличка к нему приклеилась: «Первозванов», потому как на всякую деревенскую пьянку первым его окликали; а потом и как фамилию её записали.

Выдыхаю, перехожу на заговорщицкий тон, смачно облизываю губы и продолжаю: — Я по секрету Вам, этОва-ватова, скажу: ежАли захочется выпить на халяву, меня пригласите, у меня, того-этого, нюх-то от прадедов-дедов остался, пробегусь по гарнизону и сразу скажу, где наливают и пируют. Ну, а дальше уж — сами, матроса-то никто не пригласит, куда с моей мордой да на форштевень; а Вы — человек важный, Вас-то завсегда почтят — и пригласят, и в угол красный посадят, и рюмашечку со всем уважением поднесут. Ну и если мне грамульку принесёте, премного буду благодарен, и в следующий раз еще лучче буду искать: как выпил — нюх-то сразу обостряется.

— Так, стой, молчи! Ты что несёшь? Какая деревня? Вон в деле написано — сирота, воспитывался в монастыре. Какой на хрен прадед?

— И чё, чё сирота? Я же ватова-этова, на свет как-то появился: я чё в школу зря ходил? Нам там биологичка про пестики и тычинки втирала, мы хочь и ржали, но эту тему слушали внимательно и знаю, что без них никак. Значит, у меня и мама была, и папа был. А у них свои мамы и папы. Значит, и прадеды у меня были, и дедов как минимум два. Я хоть и тупой, но до двух досчитаю, зря меня чёли за уши на арихметике драли. Вон на плацу хожу: «раз — два», «раз — два»; ни разу не обсчитался.

— Так. Стой, молчи. — Лейтенант раскрыл моё дело и начал перелистывать страницы. Подняв на меня округлившиеся глаза, он стал рассматривать сшивку на просвет: — Ты, матрос, что с делом сделал? Ты откуда в него страницы вшил? Это же статья, подсудные действия.

— Это не я! Оно само! Ночью, под подушку положил, слышу, чёто шевелится, приподнял — а дело на пол упало, а к нему другое подползло. Моё-то дело, на номер посмотрите, там посередине цихра один — большая и толстая, а у того дела, что подползло, в середине нолик, кругленький такой. Вижу, трутся они друг о друга и страницы так шик-шик: перешиваются. Я подумал, чё главное, чёбы дело не убежало, а как ему убежать — у него же ножков нет, а чем и с кем оно там ночью занимается — свечку держать мне не поручали, в обязанностях матросов ничего нет про надзор за целомудренностью личного дела; во всяком случае, на первой странице обязанностей точно не прописано, я енту страницу до конца почти дочитал. Да и чо за ним смотреть: не в монастыре чай служим, а на флоте, здесь в шторм, поди, щепка на щепку лезет, а уж листки друг о друга трутся как два пальца о кирпич. Ну так я и дальше лёг спать.

— Какая нафиг дипломатическая академия? Какие нафиг языки? Откуда это всё в деле вообще?.. — лейтенант продолжал распаляться, судорожно листая моё дело; я перебирал в голове очередные истории, решая, чему отдать предпочтение: про ручку — самописку, испортившую мне всё личное дело, написав всякую хрень, или про влюбившуюся в меня в военкомате стажёрку, пытавшуюся перепутать дело и таким образом отмазать меня от армии и не разрушать внезапно вспыхнувшую любовь. Решив, что роте будет интереснее выслушать историю пламенной любви молоденькой длинноногой стажёрки, начал вдыхать воздух и придумывать красивое имя для девушки… Но тут появился заместитель командира роты, дал команду «смирно», забрал у лейтенанта дела, сунул их дневальному в руки, приказав отнести в канцелярию, и, повернув роту направо, скомандовал на выход.

Возмущавшемуся лейтенанту, он ответил, что обед в армии — святое. Он — по распорядку.

— Заходи после обеда, у них полчаса личного времени будет. Если кого-то выберешь, то заберёшь к себе шифровальщиком.

Мы ещё не построились на улице, когда ко мне из задних рядов проскользнул Леонид Курочкин, тот, который рыженький: — Вот же Евпатий Коловратий! — начал он с незнакомой мне присказки. — Классно ты ему по ушам прошёлся, дал аж прямо как целый духовой оркестр, етить-колотить! Я так-то, помимо пения, ещё и художественным словом занимаюсь. Я бы себе для сцены твою историю записал. Будь другом, вечером ещё раз расскажи, как дела друг о друга тёрлись.

Матросы вокруг весело улыбаются.

После обеда лейтенант со щитом и мечом на петлицах не появился.

* Песня группы «Наутилус Помпилиус» — «Горох об стену». Автор текста и музыки — Вячеслав Бутусов.