Но когда появилась Анечка, он растерялся, он почувствовал горечь предстоящей ссоры и её разочарования (хотя раньше даже не задумывался о подобных вещах), он дико разозлился на то, что она даже так не дает ему воли. Он был настойчивым, был нежным, он пытался получить своё через другую женщину — и всё тщетно!

Отзвук бессилия, сопровождавшего всю прежнюю жизнь, невозможности добиться внимания и любви важных ему людей, вывел Дэна из себя.

«Всего лишь странная, продавшая себя девка, – зло твердил он себе. – Получишь её тело — и успокоишься! Кому нужны эти эмоции?!»

Но он прекрасно знал ответ на этот вопрос — ему.

Дэн мог бы справиться с гадким послевкусием этой сцены, снять с себя любую ответственность, крепко напившись. Сделать вид, что ему плевать. Уйти от разговора. Он всё равно не собирался извиняться за ту пощечину, потому что был твердо уверен: женщину нельзя бить, пока она не бьет тебя. Но он уже не мог оставаться в клубе, зная, что Анечка, скорее всего в машине, ждет его возвращения.

И хотя опыт подсказывал — жене следует дать остыть, Дэн не стал медлить. Не прошло и получаса, как он сам покинул заведение.

– Только не позволяй ему задурить тебе голову, – тихо и зло процедил Марк, глядя на Дэна, быстрым шагом приближающегося к машине. – Ударил раз — ударит еще. Рано или поздно. Зови, если что.

Он вышел навстречу Дэну, ожидая его указаний, но тот лишь хмуро отмахнулся.

– Погуляй пока. Нам надо поговорить.

Марк молча смерил его взглядом и, захлопнув водительскую дверь, медленно отправился вдоль по ночному тротуару, нервно скрестив руки на груди. Дэн же ввалился на заднее сидение — и Анечка тут же от него отпрянула.

– Если ждешь от меня извинений, то зря, – сходу начал он. – Я просил тебя остаться в зале — ты ослушалась.

– Зачем мне твои извинения, – тихим, дрожащим голосом отозвалась Анечка. – Какая разница, узнала бы я или нет? Ты предал меня!

– Предал? Какие громкие слова, – Дэн подался ближе, чтобы разглядеть её лицо в полумраке, и Анечка еще сильнее вжалась в угол сидения.

– Измена и есть предательство, – голос ломался, становился всё тише, слова давались ей с трудом. – Я отдала тебе себя, полностью, а ты выбрал другую женщину.

– Отдала? – едко повторил Дэн, перехватив её лицо пальцами и заставляя смотреть на себя. – Ты играла со мной! Ты изводила меня, подтолкнула к тому, чтобы я воспользовался другой — потому что жена недоступна. Ты заставила меня думать, что со мной что-то не так. Но знаешь, что? Единственная моя проблема — это ты!

Анечка не знала, что ответить. В её понимании Дэн нес такую откровенную, оскорбительную чушь, которая не могла прийти в голову адекватному человеку, что и разговаривать с ним смысла не было.

– Ты думаешь, это тебя оправдывает? – она и не пыталась до него достучаться, просто не смогла уже сдерживать свои эмоции. И так много сил потребовалось, чтобы не разрыдаться при Марке. – Ты думаешь, это нормально — идти к другой, как только жена...

– Почему нет? – жестко перебил Дэн, наклоняясь еще ближе. – Почему, скажи мне? Что должно заставить меня тебя добиваться или терпеть? Кольцо на пальце? Неписанные, никому не нужные правила? Любовь?

Анечка быстро заморгала, всеми силами пытаясь сдержать слёзы. Только не сейчас! Не доставлять ему удовольствие полным своим поражением!

Она зажмурилась, тяжело дыша, сглатывая рвущиеся из груди рыдания и абсолютно не понимая, что с ней.

– Запри меня дома, – тихим, дрожащим голосом попросила Анечка. – Я буду прилежной хозяйкой. Я буду послушной женой. Я стану совсем незаметной. Но только не трогай меня больше. Проводи ночи с кем тебе угодно — я слова не скажу.

Она закусила губу, опустила голову, уже не в силах сдерживаться, молясь только о том, чтобы Дэн, наконец, оставил её в покое, отстранился, чтобы она могла отвернуться к окну и молча разрыдаться, абсолютно безразличная всем окружающим. Но Дэн оставался безжалостен. Он вновь поднял её лицо, заставил смотреть на себя и коротко, сухо отрезал:

– Нет.

– Почему? – всхлипнула Анечка. Что еще она должна сделать, чтобы это прекратилось?!

– Больше никаких «других», – ответил он, глядя в блестевшие от навернувшихся слез глаза. – Мне нужна только ты.

И прежде, чем Анечка осознала смысл сказанных слов, Дэн впился в её губы.

– Пусти! – громко всхлипнула она, окончательно теряя самообладание, с отчаянием отталкивая его от себя. – Не надо, хватит!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк вздрогнул, обернулся на полутемную машину, где смутно угадывались два силуэта. Внутренняя борьба между стремлением получить большие деньги и желанием вытащить за шкирку и отпинать ногами Дэна, посмевшего обидеть Аню, продолжалась всего секунду. Опустив голову, Марк решительно зашагал в машине — и вдруг замер, подойдя достаточно близко и разобрав, что происходит.

Зажав жену в тиски своих объятий, Дэн целовал её жадно, горячо, с нетерпением всей накопившейся страсти, будто и не было у него только что другой женщины. И Анечка, не смотря на мокрые от слез щеки, обняв его руками за шею, отвечала.

Шины мягко шуршали по влажному ночному асфальту, и в темном салоне автомобиля стояла почти полная тишина. Марк, незаметно для себя покусывая поджатую нижнюю губу и беззвучно постукивая пальцами по рулю, неотрывно следил за дорогой, но мыслями был далеко. Она правда влюбилась, сдалась Дэну — или притворяется? Играет — или это настоящие чувства?

Марк затылком ощущал нараставшее на заднем сидении напряжение. Он нарочно не смотрел в зеркало, он не хотел знать, что там творится. Держатся ли Дэн с Аней за руки, отвернувшись каждый к своему окну и делая вид, что ничего не происходит; а может, его ладонь уже легла на её колено и медленно забирается выше; или они вовсю целуются, не в силах оторваться друг от друга. Больше всего Марк сейчас мечтал о непрозрачном разделителе между шофёром и салоном, какой бывает в лимузинах. О плотном пластиковом экране, способном физически обособить его от этих людей — и пусть делают, что хотят!

Руки до скрипа сжали руль, на грудь будто опустили тяжелый камень, мешавший вздохнуть. За окнами замелькали деревья по обеим сторонам дороги, всё быстрее и быстрее, сливаясь в сплошную серую стену.

Они всё равно сделают это, скорее всего — едва вернувшись домой. Но только его уже рядом не будет. Так пусть же быстрее они доедут, быстрее он избавится от их присутствия, от сильного запаха чужого волнения и вожделения, удушающе-сладкого сейчас.

Дорога слабо блестела в свете фар, а перед глазами всё стоял тот поцелуй. Отчаяние и пылкость, с которым Аня отвечала Дэну, бросалась навстречу губам, так жестко сминающим её губы... Она не отвечала так на его поцелуй. Лживая девчонка... Все они лгут. Сначала говорят, что ты лучший мужчина в их жизни, потом — что им никогда не было с тобой хорошо. Но одно дело — пытаться уязвить при ссоре, а другое — с самого начала притворяться, что ты без ума.

«Он жестокий больной мудак, – скрипнув зубами, подумал Марк. – Но богатый мудак. А что можешь ты...»

Он внезапно вздрогнул и резко крутанул руль в сторону, чтоб не врезаться в возникший посреди дороги силуэт. Адреналин ударил в голову, растянул мгновения на минуты, ярко врезающиеся в память. Оборванная одежда, всклоченная борода... тот самый бродяга! Марк изо всех сил дернул руль в обратную сторону, чтобы вернуться на середину дороги, но скорость оказалась слишком высокой. Машина уже вылетела за асфальтовое полотно, протаранила и снесла ограждение, на секунду зависла над пропастью всей правой половиной — и, потеряв равновесие, рухнула вниз, кувырком покатившись по крутому склону. Достигла каменистого дна ущелья, врезалась крышей в особенно крепкое дерево и наконец замерла, всё еще вращая колесами.

Безлюдная лесная ночь стала еще тише, и только черный след шин да перепуганный бродяга остались на дороге.

Зрение возвращалось медленно, в ушах всё еще стоял далекий, непрекращающийся звон, а тело напоминало безвольный мешок с мукой: тяжелый, недвижимый, давящий. На расстоянии метра Анечка различила фигуру высокого, светловолосого мужчины, узнала мгновенно — но даже руку поднять не сумела.

– Ян... – хриплым шёпотом позвала она, едва разомкнув пересохшие губы.

Он тут же наклонился к ней, ласково погладил по щеке и перехватил едва шевельнувшуюся ладонь.

– Тише, всё хорошо. Меня не должно быть здесь.

Анечка не ответила. Смотрела, не отрываясь, в голубые глаза, такие близкие, такие теплые и родные, и чувствовала, как в груди поднимается боль, отчаяние, раскаяние — и не дает дышать. Всё не было хорошо! Если бы он только знал, что случилось, что она делала, он бы так не говорил, не смотрел, он бы вообще никогда не пришёл, даже на могилу! Чем она думала, как могла довести до такого!

Не в силах ни отвернуться, ни сдерживаться больше, Анечка прикусила губу и зажмурилась, вздрагивая от немых рыданий. Хотелось уткнуться ему в грудь и реветь в голос — вот только не было на это больше никакого права.

Ян тихо, тяжело вздохнул. Отпустил её руку и отстранился, заставив вздрогнуть от испуга и распахнуть мокрые от слез глаза.

– Хочешь, чтобы я увёз тебя? – спросил он так просто, будто речь шла о неудачной вечеринке. И Анечка знала — Ян сделает так, чтоб это и было просто. Для неё. Прямо сейчас посадит в машину, пересечет полстраны, а если и это не поможет — сам уладит всё с Волковыми. Не задавая лишних вопросов об этих нескольких днях замужества, вновь будет заботиться о ней, подыщет новые документы, пойдет на подработку, вечерами стараясь удвоить, а то и утроить полученную зарплату игрой в карты.

Он и пришел сейчас только затем, чтобы спросить об этом. Не потому, что хотел — потому что не мог оставить в беде. Но как она может отплатить за его доброту и терпение новыми проблемами? Признаться, что та сильная, гордая, умная девушка, которую он воспитал... Анечка прерывисто выдохнула и взяла себя в руки. Он будет презирать её за эту слабость, если узнает. Или не будет, пожелав счастья — что еще хуже. Но всё еще не кончено!

– Нет, – тихо отозвалась она. – Не надо. Просто...

– Тогда не рассказывай мне ничего, – как-то горько усмехнулся Ян, и Анечка вдруг поняла, как же ему самому тяжело наблюдать за её эмоциями. – И береги себя. Я уеду сегодня.

Сегодня?! И он даже не говорит, куда... Анечка слабо кивнула — всё правильно. Они попрощались давно и, если б не эта авария, не увиделись больше. Их пути разошлись, и дальше ей придется справляться самой.

– Спасибо, – прошептала она в спину выходившему из палаты Яну. – И... прости меня.

Ян сообщил дежурной медсестре о том, что Анечка пришла в себя — и очень скоро в палату загляну врач. Провел полный осмотр, назначил процедуры и рентген, какие-то препараты... Анечка не запоминала, ей и сидеть-то было тяжело, и даже слушать – всё записывала медсестра. В памяти остались только последние фразы: вам очень повезло, несколько трещин, ушибов и небольшое сотрясение. Про многочисленные глубокие царапины, которые стали ощущаться только сейчас, печь тело и стягивать кожу на лице, он даже не упоминал.

– Что с моим мужем? – хрипло спросила Анечка.

– Он пока в палате интенсивной терапии, у него ушиб мозга средней тяжести, – пояснил доктор.

– Могу я его увидеть? – с надеждой спросила Анечка.

– Не стоит беспокоить, – возразили в ответ. – Пациент без сознания, а вам следует поберечь себя и набраться сил. Трещины — это тоже серьезно.

Но Анечка врача уже не слушала. Она уловила где-то за открытой дверью знакомый голос, спустила ноги с кровати и, периодически опираясь на стену, медленно направилась туда — полностью игнорируя увещевания врача.

Раскатистый баритон Волкова-старшего звучал по всей больнице — ему даже не требовалось повышать голос. Каким-то совершенно жутким образом его ледяная ярость просачивалась сквозь стены и перекрытия, ввинчивалась под кожу и приносила физическое страдание. Заведующий отделения, с которым он беседовал, лишь недовольно хмурился — врачи в силу профессии менее восприимчивы, а вот Анечка ощутила озноб.

– Андрей Фёдорович, – слабо позвала она, и Волков-старший мгновенно замолчал и обернулся. Жестом отпустил собеседника, поспешившего отделаться от неприятного разговора — и шагнул к Анечке.

– Зачем ты встала? – недовольно спросил Волков.

– Хотела узнать, как Денис...

– А ты что, врач? Можешь ему помочь? – хлесткие фразы слетали с его уст, словно пощечины.

– Он мой муж, я волнуюсь... – пролепетала Анечка, прислоняясь плечом к стене. Ноги дрожали.

Волков хмыкнул, смерив её презрительным взглядом.

– Так и скажи, что боишься потерять свой «кошелек», – процедил он, отлично помня, как встретила его в прошлый раз эта тихоня. Тогда в ней было куда больше гонора и уверенности. – Ты знаешь, что в крови Дэна нашли целый коктейль? Алкоголь, легкий наркотик, снотворное... Откуда там это?!

– Мы возвращались из вашего клуба, – выдавила Анечка. – Возможно...

– «Возможно» что? Он пил там снотворное? Хочешь сказать, мой сын пытался покончить с собой, но взял такую мизерную дозу?!

– Нет-нет, – Анечка отчаянно замотала головой. – Денис пил его дома. Он пришел очень возбужденный после собеседования, вымотанный... Думаю, он время от времени принимал успокоительное или снотворное.

– Что за бред! – Волков скривился. – Дэн скорее нажрется в хлам или выпустит пар с девчонками! Он в жизни не станет пить таблетки! – Он смерил колючим взглядом еще сильнее побледневшую Анечку. – Да что с тобой говорить, что ты вообще можешь знать. Очнётся — сам спрошу.

– Не надо! – внезапно тихо вскрикнула она, отлепляясь от стены и качнувшись к нему. Отчаянно сжала в кулачке ворот больничной сорочки, будто вот-вот готова была рвануть его, чтобы раздышаться. – Не уничтожайте его, не спрашивайте о подобном! Денис слишком гордый, он не вынесет, если о его слабости кто-то узнает, особенно вы! Он ведь так мечтает получить ваше признание и уважение!

– Что? Это он тебе сказал? – тихо процедил Волков.

Анечка упала перед ним на колени, прямо на холодный больничный пол.

– Я узнала его лучше, он хороший! – отчаянно заговорила она, неотрывно, снизу вверх глядя в жестокие стальные глаза. – Он так изломан внутри, но всё еще пытается пробиться к вам! Он просто был зол, он хотел забыться, но теперь я помогу ему, я выведу! Только дайте ему шанс, будьте хоть немного снисходительнее!

Волков молчал, не зная, что и думать. Перед глазами всё еще стояла та яркая, уверенная женщина в красном платье, посмевшая ему грубить — и этот образ никак не вязался с растрепанной, израненной и чуть не плачущей перед ним невесткой.

– Не думал, что ты встанешь передо мной на колени... когда-нибудь, – коротко сглотнув, сухо произнёс он. Мазнул взглядом по растрескавшимся губам, поднял глаза выше, пытаясь отыскать в её лице хотя бы отголосок прежнего достоинства. – Не ради этого щенка.

– Это ваш сын, – горько произнесла Анечка. – И я люблю его.

Волков не двинулся, ни один мускул на его лице не шелохнулся — только в глазах мелькнула какая-то тень. Молча развернувшись, он зашагал прочь по больничному коридору, чеканя шаг и засунув руки в карманы, всем своим видом выказывая презрение. Но Анечка знала — она добилась своего. Теперь он иначе начнет относиться к Дэну.