Глава 1

Ключ не поворачивался.

Я стояла перед дверью нашей съёмной квартиры, вонзала железку в проржавевшую скважину, и ничего не происходило. Замок сдох. Как и всё в этой жизни. Как и наш брак. Как и я сама, наверное, только ещё не поняла этого до конца.

— Да чёрт бы тебя побрал, — прошептала я, дёргая ручку.

Дверь не поддавалась.

Я прислонилась лбом к дерматину, ободранному в трёх местах — ещё прошлые жильцы, наверное, тоже не могли открыть. Пахло здесь, в подъезде, привычно: кислятиной, мочой, чужими сигаретами и безысходностью. Пятый этаж. Без лифта. Я поднялась пешком, потому что лифт сломался в позапрошлом году, а чинить его было некому и незачем — кто поедет в этом доме, где живут одни алкаши и такие же дуры, как я?

Я попыталась вызвать лифт. Нажала кнопку — ничего. Нажала ещё раз — тишина. Прислонилась ухом к двери шахты: внутри что-то гудело, но не двигалось. Какой-то механический зверь, который давно умер, но его внутренности ещё продолжали жить своей бессмысленной жизнью.

— Когда-нибудь вылечу отсюда, — сказала я вслух. Голос в пустом подъезде прозвучал чужо, тонко, неубедительно.

Я была дурой.

Это я знала точно. Мне говорили об этом все: мама перед смертью («дура ты, Ирка, связалась с этим…»), подруги, которые отвернулись одна за другой («дура, мы же тебя предупреждали»), тётя Зина из соседней квартиры («и чё ты, дура, терпишь?»), даже кассирша в Пятёрочке, которая каждый раз смотрела на мои синяки с таким выражением, будто хотела сказать: «Дура, уходи, пока не поздно».

Но я не ушла.

И вот теперь стою под дверью собственного дома, не могу открыть замок, и внутри у меня — пустота. Не злость. Не отчаяние. Не страх. Пустота. Такая большая и чёрная, что в ней могла бы поместиться вся моя жизнь.

Я надавила на дверь плечом. Раз. Другой. Ничего.

— Ирина Сергеевна, вы бы поосторожнее, дверь-то не ваша.

Я обернулась. Тётя Зина — соседка с четвёртого этажа — стояла на площадке ниже, держа в руках мусорное ведро. Ей было за шестьдесят, но выглядела она на все семьдесят пять: серая кожа, мешки под глазами, руки в синих венах, как реки на старой карте.

— Добрый вечер, тёть Зин, — сказала я.

— Добрый, коли не шутишь, — она хмыкнула, прошлёпала мимо меня к мусоропроводу, грохнула ведром. — Дениска твой опять пьянствует?

Я не ответила.

— Ты гляди, — продолжала она, — ты гляди, Ирка. Вчерась он такое вытворял, что пол-подъезда не спало. Пел. Орал. А потом что-то разбил, аж стёкла посыпались. Я звоню — молчит. Ты бы, дочка, уходила от него. Пока живая.

— Некуда мне уходить, — тихо сказала я.

— Всегда есть куда. Было бы желание.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, с той смесью жалости и презрения, которую я научилась распознавать за три года. Жалость — за то, что мне больно. Презрение — за то, что я терплю.

— Замок у вас сломался, — сказала она. — Дениска вчера выходил, хлопнул дверью, она и заела. Вызови мастера.

— Денег нет.

— Ну, тогда ломай сама. Или жди, пока он проснётся и откроет.

Она ушла. Шаркающие шаги затихли за дверью её квартиры.

Я осталась одна.

***

Я вспомнила, кем была.

Не знаю, почему именно сейчас — в этом вонючем подъезде, с заевшим замком и мусорным ведром тёти Зины. Но память накрыла меня, как холодной волной, и я увидела себя прежнюю.

Пять лет назад.

Ирина Сергеевна Громова, 26 лет, дизайнер интерьеров в студии «Дом мечты». Не какая-нибудь там «специалист по обоям» — настоящий профессионал. Высшее образование с красным дипломом. Три персональных проекта, которые опубликовали в глянцевом журнале. Руководительница отдела, мать его, с пятью девочками в подчинении и годовым бюджетом в пятнадцать миллионов.

Я носила костюмы. Дорогие. Шерсть, шёлк, итальянская кожа. Туфли на каблуках, в которых могла простоять весь день на объекте и не умереть. Чёрный кожаный портфель, внутри — макбук, эскизы, образцы тканей и маленькая баночка с душицей. На всякий случай. Чтобы пахло домом.

У меня была квартира. Своя. Однушка в новостройке, с панорамными окнами и свежим ремонтом, который я сделала сама — спроектировала, подобрала материалы, доказала строителям, что женщина в каске может быть главной на объекте. Там пахло краской и надеждой. Там я просыпалась по утрам и думала: «Как же хорошо».

Я помню тот день. День, когда мне вручили ключи. Я зашла в пустую бетонную коробку, и сердце замерло. Ни обоев, ни дверей, ни розеток — только голые стены и запах цемента. Но я видела. Я видела каждую деталь: где будет висеть лампа, какой оттенок белого выкрасить стены, где поставить кресло-качалку. Я села на подоконник, достала блокнот и за полчаса набросала эскиз. Тот самый эскиз, который потом воплотился в жизнь. Я была счастлива. По-настоящему. До крика. До слёз.

А потом пришёл Денис. И всё это исчезло. Не сразу. По кусочкам. Сначала — квартира. Её продали, чтобы покрыть его первые долги. Я стояла на пороге, когда пришли новые хозяева — молодая пара с ребёнком. Женщина смотрела на меня с неловкостью, мужчина — с любопытством. «Вы Ирина? Мы купили эту квартиру. Вы не могли бы… освободить её?» Я собрала вещи за два часа. Плакала в пустом коридоре, пока Денис грузил коробки в такси. «Ничего, — сказал он, — купим лучше». Не купили.

Потом — работа. Я пропускала дни, потом недели, потому что Денис то запил, то попал в аварию, то устроил скандал, и я не могла выйти из дома со свежим синяком. Меня уволили. Вежливо. С компенсацией. «Вы очень талантливый специалист, Ирина Сергеевна, но мы не можем больше…» Я не стала спорить. Я вообще перестала спорить где-то в тот момент.

Потом подруги. Сначала Аня. Потом Катя. Потом Лена. «Ир, ну сколько можно? Мы не хотим смотреть на это. Ты или уходишь от него, или мы не можем…» Я не ушла. И они ушли. Все. Даже Аня, с которой мы дружили с института. Она позвонила в последний раз, сказала: «Ир, я люблю тебя, но я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Когда захочешь выбраться — приходи. Но не раньше». Я не пришла. Слишком стыдно было. Слишком страшно, что она увидит меня такой — грязной, побитой, никчёмной.

Потом мама.

Мама умерла.

Я иногда думаю: может быть, она умерла от разрыва сердца? Увидела, во что превратилась её дочь, и не выдержала. Мама всегда была слабенькой. Сердце, давление, вечная усталость. Но она любила меня. Так сильно, что, когда я сказала ей «мам, я выхожу замуж за Дениса», она не стала спорить. Только вздохнула и сказала: «Будь счастлива, дочка».

Я не стала.

Она умерла через год после свадьбы. Инсульт. Скорая не успела. Я приехала — она уже лежала на диване с открытыми глазами, и я закрыла их ладонью. Тёплые ещё. Мягкие.

Я помню её последние слова. За день до смерти она позвонила мне. Голос был слабый, как ниточка на ветру. «Иришка, — сказала она, — ты там как? Не обижает тебя Денис?» Я соврала, как всегда: «Нет, мам, всё хорошо». Она помолчала, потом сказала: «Дочка, помни: ты можешь всё. Ты сильная. Я в тебя верю». Это были её последние слова. Я не успела попросить прощения. Не успела сказать, что люблю. Не успела попросить её остаться.

И тогда, стоя над её тёплым ещё телом, я подумала: «Что я делаю со своей жизнью?»

Но эта мысль утонула в следующем запое Дениса. А потом — в следующем. А потом я перестала думать.

***

Я нажала на дверь снова. Разбежалась, ударила плечом — дверь хрустнула, замок щёлкнул, и я ввалилась внутрь, чуть не упав.

И сразу же — запах.

Я знаю, что говорят про ад. Что там смола и сера. Но я вам скажу: ад пахнет перегаром и дешёвым табаком. Ад пахнет пивной кислятиной, немытой посудой и мужским потом, который въелся в обои. Ад пахнет моей жизнью.

Добро пожаловать домой, Ирина.

Квартира встретила меня темнотой. Шторы задёрнуты — Денис не выносил света, когда пил. Горела только кухонная лампа — та, что над раковиной, тусклая, жёлтая, как глаз умирающего зверя.

Я прошла на кухню. Там был разгром.

Раковина полна грязной посуды. Тарелки с засохшей едой, кружки с чёрным налётом кофе, кастрюля, в которой что-то подгорело и теперь прикипело ко дну намертво. На плите — сковорода с остатками яичницы. Яйца были зелёными. Наверное, от старости.

Я провела пальцем по плите. Слой жира — такой толстый, что ноготь утонул в нём, как в масле. Когда я последний раз это мыла? Неделю назад? Две? Денис устроил скандал, разбил бутылку кетчупа, и я полдня оттирала кухню. А через день всё вернулось в исходное состояние. Как сброс. Как наказание.

На полу — осколки. Третья кружка за месяц. Моя любимая? Нет, моя любимая — с душицей — стояла на подоконнике. Целая. Чудо. А эта была обычной, из Икеи, дешёвой, такой же, как наша жизнь.

Я нагнулась, чтобы собрать осколки. Острый край полоснул по пальцу — я дёрнула руку, посмотрела на кровь. Тонкая ниточка, почти чёрная в полумраке. Лизнула. Вкус железа. Вкус жизни, которую я теряю по капле.

— Где ты шлялась?

Голос — хриплый, пьяный, злой. Я подняла голову.

Денис сидел на диване в комнате. Я не сразу его заметила — в темноте он сливался с грязным серым покрывалом. Футболка мятая, волосы спутаны, лицо опухшее, глаза красные, как у кролика-алкоголика.

— На работе была, — сказала я.

— Врёшь. — Он встал. Пошатнулся, но устоял. — Твою работу сократили. Ты где шлялась?

— Искала новую.

— Нашла?

— Пока нет.

Он подошёл ближе. Запах перегара стал невыносимым — смесь дешёвого виски (или портвейна?) и немытого тела. Я знала этот запах наизусть. Я могла бы определить его с закрытыми глазами среди тысячи других. Иногда мне казалось, что он въелся в мою кожу, в волосы, в лёгкие. Что я сама пахну им.

— Значит, так, — Денис остановился в полуметре от меня. — Ты принесла деньги?

— Откуда?

— Я тебя спрашиваю! — он повысил голос. Не крик. Пока не крик. Я научилась распознавать стадии: сначала недовольство, потом претензия, потом угроза, потом удар. Сейчас была вторая.

— Денег нет, Денис. Ты же знаешь. За квартиру платить нечем, за свет — нечем. Мы должны уже три месяца.

— Не мы должны. Ты должна. Ты — жена, твоя забота — обеспечивать семейный очаг. А ты что? Нищенка. Неудачница. Из тебя даже дизайнер хреновый, потому что кто берёт на работу бабу с синяками?

С синяками. Он сам же их и поставил. И теперь пользовался как аргументом.

— Я ищу работу, — сказала я. — Меня пригласили на собеседование в четверг.

— Врёшь.

— Не вру.

— Покажи телефон.

— Что?

— Покажи телефон! — рявкнул он.

Я достала из кармана старенький смартфон — разбитый экран, потрескавшийся корпус, не было денег даже на чехол. Денис выхватил его, начал листать.

— Где? Где твоё собеседование? Нет ничего! Ты врёшь, Ирка! Ты не ищешь работу! Ты шляешься по городу, тратишь мои деньги и врёшь мне!

— Твои деньги? — я не сдержалась. — Какие твои деньги, Денис? Ты уже год не работаешь! Ты продал мою квартиру, мою машину, мои украшения! Ты занял у каких-то бандитов три миллиона и проиграл всё в подпольном казино! Твои деньги?

— Заткнись!

Удар.

Не сильный. Затрещина. Но от неё я пошатнулась, ударилась спиной о косяк кухонной двери. Больно. Терпимо. Я привыкла.

— Не смей, — прошипел он. — Не смей меня учить. Я мужчина. Я глава семьи. Ты должна мне подчиняться и благодарить, что я тебя вообще терплю. Кому ты нужна, Ирка? Старая, больная, без денег, без работы. Я — твой крест. Неси.

Он отвернулся, пошёл на кухню, достал из холодильника бутылку пива. Открыл зубами, сделал глоток, посмотрел на меня.

— Чего встала? Убери тут. И пожрать приготовь. Я голодный.

Он ушёл в комнату, рухнул на диван, включил телевизор. Оттуда заорала реклама — весёлая, яркая, чужая.

А я осталась на кухне. Среди осколков, грязной посуды, вони перегара и собственной никчёмности.

***

Я мыла посуду.

Руками. Горячей водой. Без перчаток. Средство для мытья посуды закончилось неделю назад, Денис сказал, что «бабы и без химии управляются». Я оттирала засохший жир жёсткой стороной губки, и кожа на пальцах краснела, трескалась.

Я думала о маме. О том, как она мыла посуду. Всегда в розовых резиновых перчатках, напевала что-то старомодное, из ВИА «Синяя птица». Я сидела на табуретке, смотрела на её руки, на мыльную пену, и мне было спокойно. Мама пахла яблоками и чем-то сладким — может быть, ванилью. А теперь я пахну перегаром и отчаянием.

Кастрюлю пришлось отмачивать. Я залила её кипятком, добавила соду (последнюю, надо будет купить), оставила на час.

Раковина постепенно пустела. Тарелки, кружки, вилки, ложки. Я мыла и думала. Мыла и вспоминала. Мыла и ненавидела.

Ненавидела его. Себя. Эту квартиру. Эту жизнь.

Мой взгляд упал на подоконник. Там, среди пустых бутылок и пепла, стояла кружка. Моя любимая. Белая, с нарисованным пучком душицы и надписью: «Будь сильной».

Бабушка подарила. На восемнадцатилетие. Сказала: «Иришка, ты девочка с характером. Не теряй его». Я не потеряла. Я его зарыла. Глубоко. В какой-то момент я просто перестала быть сильной. Решила, что сильная — это не про меня. Сильная — это та, кто уходит. А я осталась.

Я взяла кружку в руки. Погладила пальцем трещину. Я её заклеивала уже четыре раза. Каждый раз, когда Денис в очередной раз бил посуду, эта кружка чудесным образом выживала. Может быть, потому что я прятала её. Может быть, потому что бабушка была права: душица защищает от злых духов.

Я поднесла кружку к лицу, вдохнула. Внутри — ни чая, ни кофе, только запах керамики и мыла. Но мне показалось — на секунду, — что я слышу душицу. Горькую, пряную, живую.

И заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы капали прямо в кружку, и я не вытирала их.

— Ирка! — заорал из комнаты Денис. — Где жратва?

— Сейчас, — ответила я.

Я поставила кружку на место, вытерла руки о грязное полотенце (стирать его надо было уже неделю назад, но стиральная машинка сломалась, а чинить — денег нет).

Еды не было.

Я открыла холодильник. Пусто. Пара яиц (зелёных, как на сковороде — нет, уже не годятся), кусок сыра с плесенью (не благородной, а настоящей, зелёной), наполовину пустая банка томатной пасты и три бутылки пива.

В шкафу — макароны. Полпачки. И лук. Одна луковица.

Я сварила макароны. Поджарила лук. Смешала. Посолила (соль ещё была, слава богу). Разложила по тарелкам — ему побольше, себе поменьше.

— Еда готова, — сказала я, входя в комнату.

Он сидел на диване, переключал каналы. Увидел тарелку, поморщился.

— Опять эти макароны? Ты не можешь что-то нормальное приготовить?

— Денег нет на нормальное.

— А ты найди! Ты же женщина! Муж должен быть сытым, довольным, а ты… — он отодвинул тарелку. — Не хочу. Убери.

— Денис, поешь. Ты ничего не ел со вчерашнего дня.

— Я сказал — убери!

Он ударил по тарелке. Та полетела на пол. Макароны рассыпались. Тарелка разбилась. Ещё одна.

Я смотрела на еду на полу. Еду, которую я готовила из последнего. Еду, на которую ушли последние деньги. Еду, которую я держала в руках, когда варила, и думала: «Может быть, на этот раз он будет доволен». Дура. Вечная дура.

— Ты… — начала я.

— Что — я? — он встал, навис надо мной. — Что ты сказала, Ирка? Скажи ещё раз. Скажи.

Я молчала. Потому что знала: любое слово станет поводом для удара.

— Так-то, — он сел обратно, открыл пиво. — Убери. И не ной.

Я встала на колени. Собрала макароны обратно в тарелку — мусорное ведро было переполнено, Денис не выносил его уже три дня. Вытерла пол тряпкой. Порезала палец об осколок — тонкая, острая боль.

Кровь смешалась с томатной пастой.

Я посмотрела на свою руку. Красное на красном. И подумала: «Когда я перестала чувствовать боль?»

***

Я не знала, кем стала.

Вот это самое страшное. Не то, что я потеряла работу, квартиру, друзей. Не то, что меня бьют. А то, что я перестала себя узнавать.

Когда-то я была Ириной, которая вставала в шесть утра, бежала на объект, спорила с прорабами, доказывала, что её проект лучше, что стена должна быть не белой, а слоновой кости, что свет должен падать именно так, а не иначе. Я была Ириной, которая пила кофе с молоком и без сахара, носила туфли на каблуках даже в супермаркет, красила волосы в тёмно-русый (натуральный, но с отливом) и смеялась — громко, заливисто, так, что все оборачивались.

Я была Ириной, которую хотели. Мужчины оглядывались. Женщины спрашивали, какой у меня крем для лица. Я нравилась себе. Я смотрела в зеркало и улыбалась.

А теперь?

Теперь я — Ирина, которая ходит в застиранных джинсах (единственные, которые остались, Денис продал остальные на запчасти). Ирина, которая не красит волосы, потому что денег нет на краску. Ирина, которая не смеётся, потому что забыла, как это делается. Ирина, которая смотрит в зеркало и не видит там себя — только чужую, уставшую, серую женщину с потухшими глазами.

Я стала серой. Как эти стены. Как эта жизнь. Как моё будущее.

Я стояла посреди кухни, смотрела в окно. Там, за грязным стеклом, был другой мир. Люди шли по своим делам, женщины вели за руки детей, парочки обнимались на лавочках. Нормальная жизнь. Та, которая была у меня когда-то.

Один раз я попыталась выйти. В прямом смысле — собрала вещи, позвонила Ане, сказала: «Я ухожу». Аня обрадовалась, сказала: «Приезжай, я тебя встречу». Я стояла с сумкой в прихожей, когда Денис вернулся раньше. Увидел сумку. Понял всё. И заплакал. Упал на колени, обхватил мои ноги, завыл: «Ирочка, не уходи, я умру без тебя, я исправлюсь, я клянусь, в последний раз». Я осталась. Конечно, осталась. Потому что я дура.

— Ирка!

Я вздрогнула.

— Иди сюда, — голос Дениса изменился. Стал вкрадчивым, сладким, опасным. Я знала этот тон. После него всегда было плохо.

Я вошла в комнату.

Он сидел на диване, похлопал по месту рядом с собой.

— Садись. Поговорить надо.

Я села. На самый край. Готовая вскочить в любую секунду.

— Ты знаешь, Ир, — начал он, — я тебя люблю. Правда люблю. Просто жизнь такая… дерьмовая. Не получается у меня. Но я исправлюсь. Вот увидишь.

— Да, Денис, — сказала я. Потому что говорить «нет» было опасно.

— Ты мне веришь?

— Верю.

— Вот и хорошо, — он взял меня за руку. Пальцы у него были мокрыми, липкими от пива. — Значит, так. У меня есть идея. Одна тема. Бизнес. Нужно триста тысяч на вход. Ты достанешь.

— Откуда? — спросила я.

— Занять. У кого-нибудь. У тётки своей попроси.

— У тёти Зины? Она на пенсии.

— У других. Ну, придумай что-нибудь. Ты же женщина. У тебя есть… кое-что.

Он посмотрел на мою грудь. Я похолодела.

— Денис, нет.

— Что — нет? — он сжал мою руку сильнее. — Ты моя жена. Ты должна мне помогать.

— Я не буду этим торговать.

— А чем ты торгуешь, Ирка? — он усмехнулся. — Твоя красота уходит. Скоро ты никому не будешь нужна. Пользуйся, пока берут.

Я вырвала руку, встала.

— Я иду спать.

— Иди, — он не остановил меня. — Но завтра поговорим. У тебя есть день на размышления.

Я ушла в нашу спальню. Так называемую спальню — закуток за ширмой, где стояла раскладушка и мой старый шкаф. Я задвинула ширму, села на раскладушку, обхватила колени.

И разревелась снова. Громко. В голос. Потому что уже не было сил молчать. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на простыню, на пол. Я выла, как зверь, которого загнали в клетку. И никто не пришёл. Никто не услышал. И никто не придёт.

Я вспомнила себя в зеркале. Какая я была. Какая стала.

Встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене (единственное, что осталось от нормальной жизни — большое, в деревянной раме, я его когда-то купила на блошином рынке, отреставрировала сама).

На меня смотрела чужая женщина.

Глаза — опухшие, красные. Щёки — впалые. Губы — сухие, потрескавшиеся. Волосы — тусклые, безжизненные, давно не мытые (горячая вода отключалась на два дня, а греть на плите — лень, сил нет).

Я провела рукой по щеке. Кожа — серая, как стены. Под глазами — синяки. Не от его ударов (хотя и они были), а от бессонницы. Я не спала по ночам. Боялась. Боялась, что он придёт. Боялась, что не придёт. Боялась своих снов.

— Кто ты? — спросила я своё отражение. — Ты Ирина? Та самая Ирина, которая спорила с прорабами и носила туфли на каблуках? Где ты?

Отражение молчало. Только смотрело пустыми глазами.

— Ты умерла, — сказала я себе. — Ты умерла три года назад. А теперь просто ходишь и дышишь. Но тебя нет.

Я ударила ладонью по зеркалу. Оно не разбилось. Только качнулось на гвозде.

Всё, что у меня осталось — это кружка с душицей. Бабушкина память. Напоминание о том, что когда-то я была сильной.

Я вернулась на кухню, взяла кружку с подоконника, налила в неё кипятка (чай кончился, пила просто воду), села на подоконник, поджав ноги, и стала смотреть в окно.

Где-то там, за этим грязным стеклом, была другая жизнь. Жизнь, в которой меня не бьют. Жизнь, в которой я сама решаю, как жить. Жизнь, в которой есть место любви, надежде, душице.

Но у меня не было ключа от той жизни.

Как и от этой проклятой двери.

***

Ночью мне приснился сон.

Я стою в поле. Высокая трава, цветы, солнце. В руке — веточка душицы. Я вдыхаю запах и чувствую, как внутри расправляется что-то сжатое, больное, уставшее.

Ко мне идёт мужчина. Я не вижу лица — только силуэт. Широкие плечи, уверенная походка. Он протягивает руку.

— Пойдём, — говорит он.

— Куда? — спрашиваю я.

— Домой.

— У меня нет дома.

— Будет.

Он берёт меня за руку. Его ладонь — горячая, сухая, сильная. Я чувствую себя в безопасности. Впервые за три года.

Мы идём по полю. Трава расступается перед нами. Птицы поют. Душица пахнет так сильно, что кружится голова.

А потом поле кончается. И мы стоим на краю обрыва. Внизу — темнота. Бездна. Ничего.

— Прыгай, — говорит он.

— Почему?

— Потому что полететь можно только упав.

Он отпускает мою руку. И я прыгаю.

Я просыпаюсь в холодном поту. Сердце колотится, как бешеное. Рядом никого. Денис спит в комнате, храпит так, что стены дрожат.

Я сижу на раскладушке, сжимаю в кулаке край простыни, и пытаюсь понять: этот сон — предупреждение или обещание?

Я смотрю на кружку с душицей. Она стоит на подоконнике, лунный свет падает на трещину, и мне кажется, что трещина стала больше. Или это я стала меньше?

Утром я узнаю ответ.

Потому что в дверь постучат. Не позвонят — именно постучат, тяжело, размеренно, как в гробовую доску. И голос скажет: «Открывай, красавица. Разговор есть».

И я открою.

Потому что мне нечего терять. Кроме себя. Но себя я уже потеряла три года назад.

***

Кружка с душицей стояла на подоконнике.

Я посмотрела на неё, погладила трещину, прочитала надпись: «Будь сильной».

— Прости, бабушка, — прошептала я. — Не получилось.

Но где-то глубоко, на самом дне моей пустоты, зажглась крошечная искра.

Искра, которая через несколько дней приведёт меня в дом человека с серыми глазами.

Но это будет потом.

А сейчас — стук в дверь.