Глава 2

День после ночи сна — самый опасный.

Я знала это по себе. Утром, когда Денис ещё спал, а я сидела на подоконнике с кружкой горячей воды и смотрела, как город просыпается, мне казалось, что всё не так плохо. Что можно выдохнуть. Что сегодня будет другой день.

Я обманывала себя. Как всегда.

Я смотрела на улицу и пыталась представить, что чувствуют те люди внизу. Вон та девушка в красном пальто — она торопится на любимую работу? А мужчина с собакой — он счастлив? У них есть дом, где пахнет выпечкой, где не нужно бояться открыть дверь?

У меня этого не было. У меня был только этот подоконник, треснутая кружка и надежда, что сегодня он побьёт меня хотя бы не сильно.

Денис проснулся в полдень. Злой. С головной болью. С похмелья ему всегда хотелось двух вещей: пива и чтобы кто-нибудь страдал. Пива в холодильнике не было — я вылила остатки в раковину ночью, когда он уснул. Это была маленькая, глупая, но такая сладкая месть.

Он открыл холодильник, увидел пустоту, и его лицо побагровело.

— Ирка!

Я была в комнате, перебирала старые эскизы. Мои эскизы. Те, что я успела вытащить из офиса перед увольнением. Штук двадцать — проекты гостиных, спален, кухонь. Моя прошлая жизнь, застывшая на ватмане.

Я проводила пальцами по линиям, которые рисовала когда-то с такой надеждой. Вот этот проект — загородный дом для семьи с двумя детьми. Я ездила туда на замеры сама, спорила с заказчицей про цвет стен («Бежевый — это скучно, давайте терракотовый!»), а потом мы пили чай с мятой на веранде. Заказчица обняла меня на прощание. Сказала: «Ирина, вы волшебница».

Где та Ирина? Где волшебница? Осталась только баба с синяками и пустыми карманами.

— Чего тебе? — спросила я, не оборачиваясь.

— Где пиво?

— Вылила.

— Что?!

Он влетел в комнату, и я наконец повернулась к нему. Красное лицо, налитые кровью глаза, кулаки сжаты. Вены на шее вздулись — я видела, как бьётся под тонкой кожей его злоба.

— Ты вылила моё пиво?

— Оно было вчерашнее. Ты всё равно не пил.

— Я его оставил на сегодня! — заорал он так, что с полки упала старая книга. — Ты что, дура совсем? Ты понимаешь, что я теперь делать буду?

— Не знаю, — спокойно сказала я, хотя внутри всё сжалось в комок. — Может быть, поработаешь?

Я знала, что это была ошибка. Я знала, что нельзя говорить ему про работу. Что это триггер, красная тряпка для быка. Но внутри меня что-то щёлкнуло — та самая искра, которая зажглась ночью после сна про обрыв и мужские руки. Я устала молчать. Я устала быть тряпкой.

— Что ты сказала? — он шагнул ко мне, и я почувствовала запах перегара — даже сквозь утро, даже сквозь сон, он был въевшимся, намертво.

— Сказала — поработай. Сходи, наймись куда-нибудь. Грузчиком, дворником, кем угодно. У нас нет денег на еду, Денис. Я вчера сварила макароны из последней пачки. Завтра есть будет нечего.

— Ты меня учить вздумала? — он схватил меня за плечо, сжал так, что костяшки хрустнули. — Ты, никчёмная, бездарная…

— Отпусти.

— Не отпущу. Ты будешь меня слушать. Ты — жена. Твоё дело — молчать и терпеть. Я — мужчина, я решаю, когда и где работать. А ты…

Он не договорил.

В дверь постучали.

***

Стук был такой, что задрожали стены.

Не вежливое «тук-тук». Не соседское «откройте, трубу прорвало». Это был удар — тяжёлый, уверенный, как будто дверь пытались выбить ногой с первого раза. Или не пытались, а именно выбивали.

Я почувствовала, как вибрация прошла через пол, через мои босые ступни, через позвоночник — до самого затылка.

Денис отпустил меня. Побелел. В один миг его лицо из багрового стало серым, как старая простыня, которой мы накрывали диван. Губы задрожали. Глаза округлились.

— Кто это? — прошептал он.

— Откуда я знаю?

Стук повторился. Громче. Три удара — мерных, тяжелых, как гильотина. И голос — низкий, равнодушный, такой, от которого кровь стынет в жилах, даже если на улице +30:

— Открывайте. Разговор есть.

Я взглянула на Дениса. Он стоял, открыв рот, и трясся. Буквально трясся — как осиновый лист на ветру. Его колени ходили ходуном, руки дрожали, даже кадык прыгал вверх-вниз. Этот человек, который минуту назад кричал на меня, сжимал моё плечо, называл никчёмной, сейчас превратился в дрожащую массу. В тряпку. В ничто.

— Это они, — прошептал он. — Это за мной.

— Кто? Те, кому ты должен? Те, кто приходил в прошлый раз?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Три миллиона семьсот тысяч. Я вспомнила ту квитанцию, тот разговор в прихожей, когда эти двое уже были здесь — вежливые, почти ласковые, но страшные. Тогда это было далеко. Словно не со мной. А сейчас — вот они, за дверью. В двух метрах. Живые. Злые. Реальные.

— Открывай, — сказал Денис.

— Что?

— Открывай, я сказал! — он отступил на шаг, спрятался за мою спину. Физически — встал за мной, положил руки мне на плечи, как щит. Его пальцы впились в мои ключицы до боли. — Скажи, что меня нет. Скажи, что я уехал. Скажи что угодно, но чтобы они ушли.

— Ты с ума сошёл? Ты хочешь, чтобы я открыла дверь этим людям? Ты прячешься за мной?

— Ты женщина, они тебя не тронут! — залепетал он. — Со мной они что хотят, то и сделают, а ты… ты им не нужна!

— Не нужна? Денис, они пришли за тобой, потому что ты должен им кучу денег!

— Открывай, Ирка! Или я…

Он не договорил. Потому что дверь не выдержала.

***

Замок, который я не могла открыть вчера, сдался под ударом ноги.

Дверь распахнулась, ударившись о стену с таким грохотом, что с кухни упала кастрюля. В проёме стояли двое. Я сразу узнала их — по фигурам, по ауре беспредельной силы, по тому, как они заполнили собой весь дверной проём, как будто даже свет перестал просачиваться в квартиру.

Я видела их раньше. Месяц назад. Такие же чёрные куртки, стриженые головы, тяжёлые ботинки, от которых на полу оставались грязные следы. Но тогда они были вежливее. Тогда они только угрожали. Сейчас они пришли забирать.

Первый — огромный, под два метра, с бычьей шеей и шрамом на скуле. Тот самый, со «второй улыбкой». Я заметила, что шрам стал розовее — может быть, погода менялась, или просто при ярком свете он казался страшнее. Второй — помоложе, пониже, но тоже внушительный, с золотой цепью на шее и наглыми глазами. Цепь была толстой, как палец, и я подумала: «Наверное, её не снимают даже в душе».

— Здрасьте, — сказал тот, что со шрамом. — А мы к вам в гости. Денис Сергеевич дома?

Он говорил спокойно, даже вежливо. Как будто пришёл на чай. Но от его спокойствия мне стало страшнее, чем если бы он орал матом и размахивал пистолетом. В спокойствии чувствовалась сила. Абсолютная, беспощадная сила.

— Его нет, — сказала я.

— Врёшь, красавица, — усмехнулся второй, цепляющий. — Я его ботинки вижу. Вон, за твоей спиной торчат. «Кроссовки найк»? Три года ношенные? Дырявые?

Я обернулась. Денис стоял за мной, согнувшись в три погибели, но его ноги — в грязных носках, дырявых, когда-то белых — были видны из-за моей юбки. Позорище. Позорище, которое прикрывало меня от пуль.

Трус. Трус, который прячется за женщиной. Мужчина, который не способен даже умереть достойно.

— Выходи, Денис, — сказал шрам. — Не позорься. Ты же мужик. Или уже нет?

Денис вышел. Медленно, как на эшафот. Его трясло так сильно, что зубы стучали — я слышала этот сухой перестук, как в костяном кастаньете.

— Я… я сейчас… я отдам, — залепетал он. — Ещё неделю, ну, пожалуйста, я найду деньги…

— Найдёшь? — шрам усмехнулся, скрестил руки на груди. — Где? Ты уже всё проиграл, Денис. Дом, машину, бизнес. Что у тебя осталось?

— Я… я…

— Жена осталась, — подсказал цепляющий. Он обошёл меня вокруг, как лошадь на ярмарке. — Вон, симпатичная какая. Даже в таком тряпье видно. Глаза какие, скулы… Тощая, правда, но это поправимо. Хозяин любит кормить.

Он посмотрел на меня. И его взгляд — раздевающий, оценивающий, холодный — заставил меня почувствовать себя грязной. Потной. Ничтожной. Я захотела принять душ. Или сгореть.

— Не трогайте её, — сказал Денис. Но голос его был таким жалким, таким писклявым, что я поняла: он не меня защищает. Он боится, что без меня ему будет хуже. Что если меня заберут, то он останется один на один с долгом, и тогда его точно убьют.

— Не будем, — пообещал шрам. — Пока. Ты, Денис, слушай сюда. У тебя ровно неделя. Через семь дней мы приходим снова. Ты отдаёшь три миллиона семьсот тысяч. Если нет — будем забирать частями. Начнём с пальцев. Потом уши. Потом язык. Закончим тобой.

— А если я сбегу?

— Сбежишь — найдём. Ты же знаешь нашего хозяина. Он не прощает должников. Он их… коллекционирует. У него есть специальное место для таких, как ты.

Шрам улыбнулся. Шрам на его щеке изогнулся, и я увидела белые рубцы — старые, давние, но страшные. Мне показалось, что я вижу, как этот шрам появился — от удара ножом, может быть, или от осколка стекла.

— А теперь, — он оглядел квартиру, — покажи, что тут у вас есть ценного.

***

Они прошлись по комнате, как по своей территории.

Шрам — методично, спокойно, открывая шкафы, ящики, заглядывая под кровать. Цепляющий — с удовольствием, с наслаждением, с каким-то извращённым интересом. Он явно получал удовольствие от процесса.

— Ноутбук, — сказал цепляющий, вытаскивая мой старый лэптоп из-под стола. — Хоть что-то.

— Не трогайте! — вырвалось у меня. — Там мои эскизы, портфолио, я…

Он замер, поднял бровь.

— Эскизы? Ты что, рисуешь?

— Я дизайнер интерьеров. Там проекты, которые я делала три года. Ресторан «Небо», помните? Это я оформляла. И офис на Ленина, 15 — тоже мой.

Цепляющий присвистнул.

— Серьёзно? А я там был. Классно сделано. Жаль, что теперь это никому не нужно.

Он захлопнул ноутбук и сунул его в мешок.

— Твои эскизы? — шрам повернулся ко мне. — А ты кто, художница?

— Бывший дизайнер, — вставил Денис из угла. — Сейчас никто.

— Заткнись, — сказал ему шрам, даже не повернув головы. И ко мне, уже мягче: — Ты работала?

— Да. В студии «Дом мечты». Меня уволили, когда я начала пропускать из-за… — я запнулась, посмотрела на Дениса, — из-за семейных проблем.

— Потеря для бизнеса, — хмыкнул цепляющий. — Ладно, ноутбук забираем. Ещё что?

Они выгребли всё. Телевизор — старенький, плазменный, Денис когда-то купил его в кредит и до сих пор платил. Микроволновку — подарок моей мамы на свадьбу, она копила на неё три месяца, работая уборщицей. Фен — мой, единственная роскошь, которую я себе позволяла после того, как Денис продал мои украшения.

— Часы, — шрам снял со стены старые ходики. — Антиквариат? Нет, дешёвая подделка. Но сойдёт. Отдадим в ломбард на запчасти.

Я смотрела, как моя жизнь — то, что от неё осталось — исчезает в чёрных мешках. Каждая вещь была памятью. Микроволновка — мамины руки, когда она ставила её на стол. Телевизор — наш с Денисом первый совместный просмотр фильма, когда мы ещё любили друг друга. Ноутбук — ночи, когда я рисовала эскизы с горячим чаем и надеждой, что завтра будет лучше.

Теперь этого нет.

— Это всё? — спросил цепляющий, оглядываясь.

— Кажется, да, — ответил шрам. — Кроме…

Он замолчал. Его взгляд упал на подоконник. На кружку. Мою кружку с душицей и надписью «Будь сильной».

— Это что? — он взял кружку в руки, повертел. Керамика блеснула в тусклом свете. — Милое. Бабушка подарила?

— Отдайте, — попросила я, шагнув вперёд. — Это единственное, что у меня осталось. Пожалуйста. Не забирайте.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, уважение. И вдруг он поставил кружку обратно на подоконник.

— Ладно. Пусть будет. Хозяин не любит, когда мы забираем последнее у баб. Сентиментальный, понимаешь?

Я не знала, верить ему или нет. «Сентиментальный хозяин» — эти слова звучали как оксюморон. Как «горячий лёд» или «живой труп».

— Но ты, красавица, запомни, — он подошёл ко мне вплотную. От него пахло кожей, табаком и чем-то металлическим — оружием, наверное. Или кровью. — С тобой будет отдельный разговор. Скоро приедет хозяин. Он захочет с тобой поговорить.

— Зачем я ему? — спросила я. Голос не дрожал. Я сама удивилась своей смелости.

— Узнаешь, — он усмехнулся, хлопнул меня по плечу — не больно, но весомо, как клеймо ставят. — Ты ему понравилась. Такие, как ты, ему нравятся. С огоньком.

Он развернулся и вышел. Цепляющий — за ним, бросив на прощание Денису: «Жди, козёл. Неделя пошла».

Дверь осталась открытой — сломанный замок теперь не закрывался вообще.

***

Мы стояли в пустой квартире.

Я — посреди комнаты, глядя на пыльные следы от техники на полках, на пустые провода, свисающие как кишки, на дыру, где стоял телевизор. Денис — в углу, всё ещё трясясь, прижавшись спиной к стене, как нашкодивший пёс.

— Ты… ты видела? — спросил он, наконец, выходя из ступора. — Они забрали всё.

— Я видела.

— И ноутбук твой. И телевизор. И…

— Я видела, Денис. Я стояла и смотрела, как выносят мою жизнь. Ты тоже стоял и смотрел. Ты даже не пикнул.

— А ты могла бы отдать им ту кружку! — вдруг заорал он, и в его голосе прорвалась истерика. — Она же ничего не стоит! А они бы смягчились! Они бы, может, телевизор оставили!

Я повернулась к нему. Медленно. Как в замедленной съёмке. Как леди, которая готовится нанести удар.

— Ты хочешь сказать, что я должна была отдать единственную память о бабушке, которая меня растила, которая вытащила меня из детдома, которая умерла у меня на руках — я должна была отдать её, чтобы спасти твой чёртов телевизор? Ты это хочешь сказать, Денис?

— Телевизор стоил денег! А твоя кружка — дрянь!

Я ударила его.

Впервые за три года. Не сильно — пощёчина. Но звонкая, увесистая, такая, после которой на щеке остаётся красный след и звон в ушах. Моя ладонь горела. В груди — горело.

— Ты… ты меня ударила? — он схватился за лицо, отступил на шаг. — Ты, ничтожество, посмела?

— Да, — сказала я. — Посмела. За все три года. За каждую пощёчину. За каждый синяк. За каждое унижение.

Он замахнулся, чтобы ударить в ответ. Я не отшатнулась. Стояла и смотрела ему в глаза. Пусть бьёт. Пусть. В этот момент я поняла: хуже, чем сейчас, уже не будет. Он может убить меня. И это будет избавлением.

Но его рука опустилась.

— Ты… ты сошла с ума, — прошептал он. — Ты понимаешь, что они с тобой сделают? Хозяин — это… это… я слышал про него. Он жестокий. Он убивает людей за неуважение.

— Ты боишься за меня?

— Я боюсь за себя! — закричал он. — Если они заберут тебя, то с меня спрос уменьшится? Нет! Они будут требовать с меня всё равно! Ты — мой актив, Ирка! Пока ты здесь, я могу торговаться!

Вот оно. Момент истины. Он сказал это вслух. Не постеснялся. Не спрятал.

Он боялся не за меня. Он боялся, что его долг не спишут, даже если меня продадут в рабство. Я была для него не женой. Не человеком. Я была активом. Вещью. Товаром, который можно обменять на время.

— Знаешь, Денис, — сказала я. — Я думала, что хуже, чем ты, не бывает. Я ошибалась. Есть люди, которые хуже. Но ты… ты просто дно. Ты ниже дна. Ты даже не человек.

— Заткнись!

— Не заткнусь. Ты трус. Ты никчёмный, жалкий, пьяный трус, который прячется за спину жены. Ты продал меня за три миллиона. Не деньгами — жизнью. Ты уже продал меня, когда сказал им, что я — твоя собственность. Ты меня никогда не любил. Ты использовал меня.

— Я не…

— Заткнись ты, — сказала я устало. — Собирай вещи. Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Куда?

— Не знаю. К своей матери. К своим друзьям. В подвал. В реку. Мне всё равно. Но чтобы через час тебя здесь не было.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Нет, он меня не боялся. Удивление? Да, удивление. Он не ожидал, что я скажу это. Он думал, что я сломалась окончательно. Что буду ползать у его ног и умолять остаться.

— Ты пожалеешь, — сказал он, переходя на угрожающий шёпот. — Ты без меня пропадёшь. Кому ты нужна, старая, больная, без денег, без работы? Кто тебя такую возьмёт?

— Иди, Денис. Иди, пока я не позвонила тем амбалам и не сказала, что ты собрался сбегать в другую область.

Он побледнел. Схватил рюкзак — мой рюкзак, который я купила на последние деньги, когда ещё работала — и начал кидать в него вещи. Футболки, носки, пачку сигарет, зажигалку, старый телефон.

— Я вернусь, — сказал он у двери. — И ты будешь умолять меня остаться. Будешь на коленях ползать, как собачонка.

— Не буду.

Он вышел. Дверь за ним осталась открытой, и из подъезда потянуло сквозняком — запахом мусора, сырости и свободы.

***

Я осталась одна.

В пустой, разграбленной квартире. С открытой дверью, в которую мог зайти кто угодно — сосед, бомж, тот самый цепляющий с золотой цепью. С запахом чужих людей — табака, кожи и металла. С запахом страха, который Денис оставил после себя, как липкий след.

Я прошла на кухню, взяла кружку с душицей. Она была тёплой — солнце нагрело керамику через окно. Я прижала кружку к груди, села на пол, прислонилась спиной к холодной стене.

И стала ждать.

Чего? Я не знала. Смерти? Спасителя? Чуда? Может быть, просто того, что дверь закроется сама собой, и я смогу притвориться, что ничего не случилось.

Я ждала, что жизнь изменится. Потому что хуже уже не могло быть.

Я ошиблась. Могло.

Через час позвонил телефон.

Номер незнакомый. Я долго смотрела на экран, на мигающие цифры, а потом взяла трубку. Мой голос прозвучал чужим — хриплым, уставшим, старым.

— Ирина? — голос, вежливый, спокойный, без намёка на угрозу. — Вы жена Дениса?

— Да. Бывшая, — добавила я почему-то. И сама удивилась этому слову.

— С вами хочет поговорить наш хозяин. Он будет завтра. В десять утра. Ждите.

— Где?

— Дома. Он приедет сам. Будьте готовы.

— К чему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— К разговору. Он не любит ждать. И не любит, когда ему врут. Скажете правду — может быть, отпустит.

Трубку положили. Я смотрела на экран телефона, на разбитое стекло, на свои дрожащие пальцы, и понимала: завтра решится моя судьба. Не через год. Не через месяц. Завтра в десять утра.

***

Всю ночь я не спала.

Сидела на кухне, пила горячую воду из кружки с душицей, перебирала в голове варианты. Сто двадцать вариантов. Все — плохие.

Сбежать? Куда? Денег нет. Документов — только паспорт, который я храню в бюстгальтере, потому что Денис однажды пытался его продать, и с тех пор я сплю с паспортом на груди. Телефон — старый, с разбитым экраном. Зарядка — на последнем проценте, а розетка еле держится.

Вызвать полицию? И что сказать? «Мне угрожают бандиты, потому что муж должен им три миллиона»? Полиция приедет, может быть, даже составит протокол. А потом уедет. А бандиты вернутся. И будет хуже. Намного хуже.

Попросить помощи у соседей? Тётя Зина — старая, больная, у неё давление и больные ноги. Остальные — алкаши или такие же бедолаги, как я. Никто не сможет защитить. Никто не захочет связываться с людьми, у которых есть хозяин с таким именем.

Я была одна. Абсолютно одна. И это было страшнее всего.

В два часа ночи я встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

Глаза — красные, опухшие, с чёрными кругами. Но в них горело что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Не пустота. Злость. Чистая, белая, холодная злость на себя, на Дениса, на эту жизнь, на этих людей с их золотыми цепями и хозяевами.

— Ты выжила три года с этим ничтожеством, — сказала я своему отражению. — Ты пережила побои, унижения, голод, холод, одиночество. Ты переживёшь и это. Ты не сломаешься. Ты не дашь им сломать тебя.

Я взяла кружку, подняла её, как тост перед боем.

— За завтра. Что бы ни случилось — я выживу. Я не стану их вещью. Я не стану их игрушкой. Я останусь собой.

Душица пахла горечью и надеждой. Странно — сухая трава, которая хранилась бог знает сколько, вдруг отдала свой запах так сильно, будто бабушка стояла рядом и шептала: «Держись, Иришка».

Я вдохнула этот запах. И мне стало легче.

В десять утра раздался звонок в дверь.

Не стук. Звонок. Дверной звонок, который не работал три года — мы даже забыли, что он есть — вдруг зазвонил. Громко, чисто, требовательно.

Я вздрогнула, но пошла открывать. Медленно. Поправила волосы (немытые, тусклые), одёрнула платье (единственное приличное, синее в цветочек). Надела его специально, чтобы выглядеть человеком, а не вещью.

На пороге стоял один.

Не амбалы. Не шрам. Не цепляющий.

Мужчина.

Высокий, широкоплечий, в чёрном костюме без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Я заметила, что рубашка дорогая — итальянский шёлк, наверное. Лет тридцать пять — сорок. Короткие тёмные волосы, тронутые сединой у висков. Лицо — резкое, с высокими скулами, тонкими губами, глубоко посаженными глазами.

Серыми глазами. Тяжёлыми, как свинец. Как ртуть. Как зимнее небо перед снегопадом.

— Ирина? — спросил он.

— Да.

— Я — Андрей Ветров. Можете звать меня по имени. Или Ветряк — как вам удобнее.

Ветряк. Тот самый. Хозяин.

Он вошёл, не спрашивая разрешения. Я посторонилась, и когда он проходил мимо, я почувствовала его запах. Дорогой одеколон, кожа, табак, и ещё что-то — горькое, мужское, властное. Запах человека, который никогда не прятался за чужую спину.

Он оглядел квартиру — пустые стены, грязный пол, разбитое окно, которое я заклеила скотчем.

— Уютно, — сказал он без иронии. — Давно здесь живёте?

— Три года.

— И всё это время терпели?

Он посмотрел на меня. И я поняла, что он знает. Всё знает. Про Дениса. Про побои. Про долги. Про то, что я — заложница. Про кружку. Про ноутбук с эскизами. Всё.

— Что вам нужно? — спросила я.

Он сел на единственный оставшийся стул (второй сломал Денис), сложил руки на груди.

— Поговорить.

— О чём?

— О вашем муже. О его долге. О вас.

— Я не имею отношения к его долгам.

— Имеете, — спокойно сказал он. — Вы — его жена. По нашим понятиям, жена отвечает за мужа. По закону — нет. Но мы не по закону живём, Ирина. Вы это знаете.

— Что вы хотите?

Он помолчал. Достал из кармана пачку сигарет, закурил, не спросив разрешения. Дым пополз к потолку — серый, едкий, красивый.

— Денис должен мне три миллиона семьсот тысяч. Плюс проценты — уже четыре двести. Он не вернёт. Я знаю таких, как он. Они не возвращают долги. Они бегут, пока не сдохнут в канаве.

— И что вы сделаете?

— Я могу убить его. Могу покалечить. Могу продать его органы на чёрном рынке. Вариантов много.

— Но?

Он усмехнулся. Первая эмоция за весь разговор. Усмешка была кривой, невесёлой, но в ней мелькнуло что-то живое.

— Но я не хочу. Он мне не интересен. Интересны вы.

— Чем?

Он встал, подошёл ко мне вплотную. Я чувствовала его запах, его тепло, его силу. Он был так близко, что я видела крошечные морщинки у уголков его глаз.

— У вас красивые глаза, — сказал он. — И вы не боитесь. Большинство женщин в вашей ситуации плачут, истеричат, падают в обморок, молят о пощаде. А вы стоите и смотрите на меня, как на равного. Это… редкость.

— Я боюсь, — честно сказала я. — Но бояться бесполезно. Страх не спасает.

— Умная женщина. Редкость вдвойне.

Он вернулся на стул, затушил сигарету в пустой банке из-под горошка.

— У меня есть предложение.

— Какое?

— Вы переезжаете ко мне. В мой дом. Живёте там, пока мы не решим вопрос с долгом. Едите, спите, пользуетесь всем, что захотите. Взамен — вы моя. Полностью.

— То есть я буду вашей рабыней? Игрушкой? Вещью?

— Нет. Вы будете моей гостьей. С обязательствами.

— Какими?

— Вы будете делать то, что я скажу. Не всегда приятное. Но никогда — то, что вас покалечит или уничтожит. Я не садист, Ирина. Я бизнесмен. И вы — часть сделки.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отвела глаз. Внутри меня горела та самая злость, которая родилась ночью у зеркала.

— Если откажетесь — я убью вашего мужа. Прямо сегодня. У вас на глазах. А вас… — он помолчал, — вас я продам. Тем, кто заплатит больше. У нас в городе есть люди, которым нужны красивые женщины с покладистым характером. Вы не покладистая, но это лечится. Плетью. Голодом. Одиночеством.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони до крови.

— Вы чудовище.

— Я реалист. Мир жесток, Ирина. Вы это знаете лучше многих. Вы три года жили с чудовищем. Разница только в том, что я хотя бы не скрываю свою сущность.

Он встал, подошёл к двери.

— У вас есть два часа на размышление. В двенадцать я пришлю машину. Если вы откажетесь — в час Денис умрёт. Если согласитесь — мы начнём новый этап вашей жизни.

— Новый этап? — горько усмехнулась я. — Золотая клетка?

— Возможно. Но в клетке хотя бы кормят и не бьют. Разве не об этом вы мечтали последние три года? О тишине. О безопасности. О том, чтобы никто не поднимал на вас руку?

Он ушёл. Дверь за ним закрылась — сломанный замок всё-таки поддался, когда он нажал посильнее.

А я осталась.

***

Два часа.

Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд.

Я сидела на полу, прижав к груди кружку с душицей, и думала. Бабушка смотрела на меня с керамики: «Будь сильной».

Вариант первый: отказаться. Денис умрёт. Меня продадут. Кому? Зачем? В какой подвал? На какой срок? Я видела новости. Я знаю, что происходит с женщинами, которые попадают в такие истории. Их находят через годы. Или не находят. Или находят мёртвыми в канавах.

Вариант второй: согласиться. Поехать к этому человеку — Ветряку, Андрею, хозяину. Стать его… кем? Любовницей? Игрушкой? Гостьей? Он сказал «гостья». Но я не наивная девочка. Я знаю, что значит «гостья» в его мире.

Но он сказал: «не бьют».

Это была ложь? Или правда? Я не знала. Но в одном он был прав: за три года я забыла, что такое жить без страха удара. Без синяков. Без унижений. Без чувства, что ты — ничто.

Может быть, золотая клетка лучше, чем открытая дверь в ад?

Я посмотрела на дверь. Она была открыта. Я могла выйти. Прямо сейчас. Убежать на улицу, смешаться с толпой, попросить милостыню на вокзале, уехать в другой город, начать жизнь заново.

Но у меня не было даже денег на билет.

Я сидела и смотрела на открытую дверь, как птица в клетке, которая вдруг видит, что дверца открыта, но не может лететь, потому что забыла, как это делается.

В двенадцать ровно раздался звонок. Я открыла дверь.

На пороге стоял тот самый цепляющий — молодой, наглый, с золотой цепью и нахальной улыбкой.

— Ну что, красавица? Едешь или нам Дениса убивать?

— Еду, — сказала я.

Он ухмыльнулся, довольно потирая руки.

— Умная баба. Хозяин оценит. Он любит, когда женщина знает своё место.

Я взяла кружку с душицей, паспорт и вышла. Даже не оглянулась.

Потому что смотреть было не на что.

В этой квартире не осталось ничего, что я могла бы назвать домом.