Глава 3

Я ждала его час.

Сорок минут езды от дома до особняка, десять минут в кабинете, где пахло кожей и дорогим табаком, и ещё десять — тишины. Я сидела на стуле, прижимая к груди кружку с душицей, и смотрела на дверь.

В кабинете было тихо. Слишком тихо для дома, в котором, наверное, кипела своя жизнь. Я слышала только собственное дыхание и тиканье часов на стене — старинных, напольных, с маятником, который качался как сердце спящего зверя. Книги. Тысячи книг. Шкафы от пола до потолка, заставленные корешками с золотым тиснением. Я успела заметить: классика, детективы, несколько томов по психологии. Ветров читал. Это было неожиданно. В моей голове бандиты не читали — они смотрели сериалы и пили пиво. Но этот человек был другим. И это пугало больше, чем если бы у него на стене висело оружие.

Он вошёл не сразу. Сначала я услышала шаги — тяжёлые, размеренные, как метроном. Потом голоса — короткие приказы, которые он бросал кому-то в коридоре. «Документы готовы?», «Скажи Лосю, чтобы проверил машину», «Эту бумагу — переделать». Спокойно, без повышения голоса, но так, что чувствовалось: каждое слово — закон.

И только потом дверь открылась.

Андрей Ветров.

Вблизи он оказался страшнее, чем при первой встрече. Не потому, что у него было злое лицо или угрожающие манеры. Нет. Он был страшен своей обыденностью. Словно человек, который каждый день ломает чужие судьбы и привык к этому, как другие привыкают чистить зубы.

На нём был тёмно-серый костюм — дорогой, сидящий идеально, но без намёка на пошлую роскошь. Никаких блестящих запонок, никакого галстука-бабочки. Белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, тёмные брюки, часы на запястье — массивные, но не кричащие. Всё в нём говорило: «У меня есть деньги, но я не хочу, чтобы ты об этом думала». Даже ботинки — чёрные, кожаные, начищенные до зеркального блеска, — были дорогими, но не привлекали внимания.

Собранный. Холодный. Неподвижный.

Я вспомнила его прозвище — «Ветряк». Ироничное, да. Потому что он был полной противоположностью ветру. Никакой суеты, никакой спешки. Каждое его движение — выверенное, как шахматный ход. Каждое слово — на своём месте. Он не жестикулировал, не повышал голос, не смотрел по сторонам. Он смотрел только на меня. И от этого взгляда — тяжёлого, серого, как свинец — хотелось спрятаться. Но я не спряталась. Я научилась не прятаться три года назад. Когда прятаться стало некуда.

Он сел за стол, напротив меня, и положил на столешницу пухлую папку. Я заметила, что на ней нет никаких пометок — только белая поверхность, испачканная чем-то похожим на кофе. Он небрежно, но аккуратно положил руку на папку, словно придерживая её, и посмотрел на меня.

— Ирина, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Я рад, что вы согласились приехать.

— У меня не было выбора, — ответила я. Голос не дрожал. Я давно научилась контролировать голос. Денис не выносил, когда я дрожала. Говорил, что это «истерика».

— Выбор есть всегда, — он качнул головой, и свет упал на его лицо, высветив жёсткие скулы и тени под глазами. — Вы выбрали жизнь. Это уже похвально. Многие в вашей ситуации выбирают смерть. Или просто сдаются. Вы не сдались.

Он открыл папку. Я увидела бумаги — много бумаг. Квитанции, расписки, какие-то фотографии. Одну фотографию я узнала — наше с Денисом свадебное фото. Молодые, счастливые, идиоты. Я тогда ещё верила в сказку. В фату, в лимузин, в «жили долго и счастливо». Дура.

— Ваш муж, Денис Сергеевич Громов, должен мне три миллиона семьсот тысяч рублей. Плюс проценты — четыре миллиона двести. Срок вышел три дня назад. Он не вернул деньги, не предложил план погашения, не явился на переговоры. Вместо этого он сбежал. А вы позвонили мне сами.

— Да.

— Почему?

Он задал этот вопрос без любопытства. Скорее — как врач, который уже знает диагноз, но хочет услышать от пациента.

— Потому что он не вернётся. — Я сделала паузу, подбирая слова. — И потому что я устала.

— Устали от чего?

— От него. От этой жизни. От страха. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Вы когда-нибудь боялись каждый день, Андрей Ветров? Не одного конкретного события, а так, что страх становится фоном, воздухом, которым вы дышите? Это выматывает. Через год ты перестаёшь быть собой. Через два — забываешь, кем была. Через три — тебе всё равно.

Ветров посмотрел на меня. Долго. Так, что мне захотелось опустить глаза, но я заставила себя смотреть в ответ. В его глазах не было жалости. Не было сочувствия. Был расчёт. Он оценивал меня — как актив, как угрозу, как возможность.

— Вы не похожи на женщин, которые сдаются, — сказал он наконец. — У вас в глазах есть огонь. Потушенный, но не убитый.

— Вы ошибаетесь, — сказала я. — Я сдалась три года назад. В первый раз, когда Денис ударил меня и я не ушла. В тот момент я подписала себе приговор.

— Нет. — Он покачал головой. — Если бы вы сдались, вы бы не позвонили. Вы бы сидели в своей квартире и ждали, когда вас убьют или продадут. Или ударят ещё раз. А вы позвонили. Значит, надеетесь.

— На что?

— Не знаю. На чудо? На то, что я окажусь добрым? — он усмехнулся — криво, только уголками губ. Эта усмешка не коснулась глаз. Глаза остались холодными, как лёд. — Я не добрый, Ирина. Я справедливый. Это разные вещи.

Он нажал кнопку на столе. Где-то в доме звякнул колокольчик — негромко, но отчётливо.

— Приведите его, — сказал Ветров в пустоту.

***

Через минуту дверь открылась, и в кабинет втолкнули Дениса.

Я смотрела на него и не узнавала. Не потому, что он изменился внешне — хотя да, он был в том же, в чём сбежал: моём рюкзаке, грязных джинсах, мятой футболке. Его лицо было опухшим — то ли от побоев, то ли от страха, то ли от вчерашней пьянки. Но дело было не в этом. Дело было в его глазах. В них не было ничего. Пустота. Страх. И ещё что-то, что я видела впервые — осознание собственной ничтожности.

— Ирка! — закричал он, увидев меня. — Ирка, ты здесь! Скажи им, скажи, что я не должен! Скажи, что это ошибка!

Он попытался броситься ко мне, но охранник — тот самый цепляющий — схватил его за шкирку и швырнул на колени. Денис ударился коленями о паркет, вскрикнул, но не осмелился встать.

— Сидеть, — сказал Ветров спокойно. Одно слово. И Денис замер, как собака, услышавшая команду хозяина.

Денис смотрел на Ветрова, как кролик на удава — с ужасом, с ненавистью, с полным пониманием своей никчёмности. Он знал, что этот человек может его убить. И не просто убить — стереть с лица земли так, что никто не спросит. И Денис, который дома был царём и богом, кричал на меня и поднимал руку, здесь превратился в трясущуюся массу.

— Денис Сергеевич, — Ветров взял из папки бумагу, надел очки — тонкую золотую оправу, которая сделала его похожим на университетского профессора, а не на бандита, — вы должны мне четыре миллиона двести тысяч рублей. Подтверждаете?

— Я… я…

— Подтверждаете или нет? — Голос Ветрова не изменился, но Денис вздрогнул, как от удара.

— Подтверждаю, — прошептал он.

— Хорошо. Теперь вопрос: когда вы вернёте деньги?

Денис молчал. Его трясло так сильно, что зубы стучали. Я видела, как по его щеке потекла капля пота — медленно, по шраму от пореза, который он получил, когда разбил бутылку в пьяной драке.

— Я… я не могу, — выдавил он наконец. — У меня нет таких денег. Я всё проиграл. Всё, что было. Дом, машину, бизнес…

— У вас была квартира жены, — перебил Ветров, даже не взглянув на меня. — Вы её продали. Где деньги?

— Проиграл.

— Украшения жены?

— Проиграл.

— Машина?

— Проиграл.

Ветров смотрел на него без эмоций. Как смотрит хирург на труп, прежде чем начать вскрытие. Как смотрит мясник на тушу. Я видела этот взгляд — он ничего не обещал. Ни пощады, ни боли. Только факт.

— И что у вас осталось, Денис Сергеевич?

Денис молчал. Его губы шевелились, но звука не было. Он перебирал в голове варианты — дом? продано. Машина? продана. Друзья? отвернулись. Родственники? мать умерла, отец в другом городе, ему плевать.

А потом его взгляд упал на меня.

И я всё поняла. Ещё до того, как он открыл рот.

— Она, — сказал он. — Ирина. Жена. Я могу… я могу отдать её.

***

В комнате стало тихо.

Я не дышала. Смотрела на Дениса и не верила своим ушам. Хотя почему? Я должна была ожидать. Он уже продал меня, когда прятался за мою спину. Он уже продал меня, когда сбежал, оставив одну с бандитами. Он уже продал меня сто раз — своим бездействием, своей трусостью, своей любовью, которая была не любовью, а собственничеством. Сейчас он просто произносил это вслух.

Я смотрела на человека, с которым прожила три года. Которому отдала свою квартиру, свою молодость, свои силы. Которого защищала перед мамой, перед подругами, перед собой. И видела только пустоту. Ничего. Ни любви, ни жалости, ни сожаления. Только инстинкт самосохранения, который толкал его на самое дно.

Он продавал меня, чтобы спасти свою шкуру.

— Отдать? — переспросил Ветров. — В каком смысле?

Он спросил это так, будто не понимал. Но я видела: он понимал. Он просто хотел услышать это из уст Дениса. Хотел, чтобы я услышала это из уст Дениса.

— Ну… она же женщина. Красивая. Вы можете… — Денис сглотнул, его кадык дёрнулся, — можете взять её. В счёт долга.

Ветров медленно повернул голову ко мне. В его серых глазах мелькнуло что-то — удивление? Ирония? Жалость? Я не могла разобрать. Но он смотрел на меня так, будто спрашивал: «Ты это слышишь? Ты понимаешь, кто с тобой живёт?»

— Ирина, — сказал он, — вы слышите, что говорит ваш муж?

— Слышу, — мой голос не дрогнул. Я удивилась сама себе. Внутри была пустота — даже не боль, даже не гнев. Только холодное, чистое понимание. — Он всегда так говорит. «Ирка, ты должна мне помочь». «Ирка, ты моя жена, твой долг — терпеть». «Ирка, иди на улицу, заработай денег». Ничего нового.

— Вы не против? — спросил Ветров.

— А это имеет значение?

— Имеет. Для меня.

Я посмотрела на Дениса. Он стоял на коленях, трясясь, и смотрел на меня с надеждой. Он надеялся, что я соглашусь. Что я спасу его, как спасала всегда. Что я опять буду хорошей девочкой, которая терпит и прощает, потому что «любит». Он не знал, что любовь умерла год назад. Он убил её сам.

— Я не вещь, — сказала я. — Меня нельзя отдать, продать или обменять. Я человек. Но вы, Денис, похоже, забыли об этом.

— Ирка, не ломайся! — закричал он. В его голосе появились истеричные нотки. — Ты же видишь, я погибаю! Если ты не поможешь, меня убьют!

— Ты сам себя убил, — сказала я. — Три года назад, когда в первый раз поднял на меня руку. Всё, что случилось потом — это агония. Ты не жил. Ты доживал.

— Как ты смеешь?! — он дёрнулся, попытался встать, но цепляющий надавил ему на плечо, и Денис снова упал на колени. — Я тебя любил! Я для тебя старался!

— Ты старался для себя, — сказала я. — Всегда. Даже когда мы встречались — ты не меня любил. Ты любил, как я на тебя смотрю. Как я тобой восхищаюсь. А когда восхищение прошло, ты начал меня бить. Потому что не знал других способов удержать.

Ветров смотрел на меня с интересом. Как будто я была не женщиной в дешёвом платье, а задачей, которую он никак не мог решить. Его пальцы барабанили по столу — тихо, ритмично. Единственное проявление нетерпения, которое я от него видела.

— Денис Сергеевич, — сказал он, — вы предлагаете мне вашу жену в качестве оплаты долга. Это интересное предложение. — Он сделал паузу, снял очки, положил их на стол. — Но я должен проверить качество товара.

***

Он встал.

Медленно. Плавно. Как хищник, который не торопится, потому что уверен в своей силе. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, чистая кожа, дорогие часы. Руки, которые, наверное, держали оружие. Руки, которые, наверное, убивали. Но сейчас они просто висели вдоль тела — расслабленно, не угрожающе.

Он подошёл ко мне. Я почувствовала его запах — бергамот, кожа, табак. И запах власти — он тоже пахнет, знаете? Остро, тревожно, как грозовой воздух перед ударом молнии. Мне хотелось вжаться в стул, убежать, спрятаться. Но я сидела прямо. Потому что если бы я сейчас сломалась, то проиграла бы окончательно.

— Встаньте, — сказал он.

Я встала. Кружка с душицей осталась на стуле. Я почувствовала, как дрожат колени, и заставила их замереть.

Он прошёл вокруг меня, как вокруг скульптуры. Я чувствовала его взгляд — на своих плечах, на спине, на руках. Мне хотелось скрестить руки на груди, спрятаться, закрыться. Но я стояла прямо, опустив руки по швам. Как солдат. Как человек, которому нечего терять.

— Повернитесь, — сказал он.

Я повернулась.

Он остановился напротив, посмотрел мне в глаза. С близкого расстояния я увидела, что его глаза не просто серые. В них есть золотые искры — крошечные, едва заметные. И морщинки в уголках — не от смеха, скорее от напряжения. Он часто щурится. Привычка человека, который много читает при плохом свете? Или который целится?

— Ваш муж оценил вас в три миллиона, — сказал он. — Дешево, Ирина. Очень дешево.

— Я не оцениваю себя в деньгах, — ответила я.

— А в чем вы себя оцениваете?

Я задумалась. Вопрос был не праздным. Он проверял меня — не тело, а характер. Не послушание, а стержень.

— Не знаю, — честно сказала я. — В самоуважении. В свободе. В праве выбора.

— Выбора у вас нет, — сказал он. — Но самоуважение… это можно сохранить. Если захотеть.

Он вернулся за стол, сел. Достал из ящика новую папку, положил перед собой.

— Денис Сергеевич, ваше предложение принято. Но не полностью. — Он открыл папку, достал лист бумаги. — Ваша жена переезжает ко мне. Она будет жить в моём доме, есть мою еду, носить мою одежду. Она станет моей гостьей. А вы, Денис Сергеевич, останетесь должны. Но сумма уменьшится. Ровно на три миллиона.

— А остальное? — спросил Денис. В его голосе появилась надежда. Жалкая, противная надежда.

— Остальное вы отработаете. Или отдадите. — Ветров посмотрел на него поверх очков. — У вас есть месяц.

— А если я не отдам?

— Тогда я найду вас. И вы пожалеете, что родились на свет.

Ветров кивнул охраннику. Тот поднял Дениса с колен — рывком, за шиворот, как нашкодившего котёнка.

— Уведите его. И запомните адрес. Через месяц мы повторим визит.

Дениса выволокли из кабинета. На пороге он обернулся, посмотрел на меня. В его глазах — смесь страха, надежды и чего-то ещё, что я не могла разобрать.

— Ирка, прости, — сказал он. — Я люблю тебя.

Я смотрела на него и не верила. Не верила ни одному слову.

— Ты не умеешь любить, — ответила я. — Ты умеешь только брать. И пользоваться. И предавать. Иди, Денис. Иди, пока я не попросила их оставить тебя здесь.

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но охранник дёрнул его за плечо, и дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

***

Ветров сидел за столом, смотрел на меня, и молчал. Я стояла посреди кабинета, сжимая кружку с душицей, и тоже молчала.

Тишина затягивалась. Я слышала, как тикают часы. Как за окном шуршит гравий — кто-то прошёл. Как где-то далеко лает собака.

— Вы злитесь на него? — спросил он наконец.

— Нет. — Я покачала головой. — Уже нет. Я перестала злиться год назад. А потом перестала жалеть. А потом перестала чувствовать что-либо вообще.

— И сейчас?

— Сейчас — пустота.

— Это пройдёт, — сказал он. — Пустота заполняется. Либо любовью, либо ненавистью. Выбирать вам.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на сад. За окном темнело. Фонари ещё не зажгли, и сад казался бездонным, чёрным, полным тайн.

— Ваша кружка, — сказал он, не оборачиваясь. — Что на ней написано?

— «Будь сильной».

— Это вам кто-то подарил?

— Бабушка. Она умерла.

— Вы были к ней привязаны?

— Очень. — Я сжала кружку сильнее. — Она заменила мне мать. Мама работала с утра до ночи, я росла с бабушкой. Она научила меня всему: готовить, рисовать, не бояться темноты. И любить травы.

— Она учила вас быть сильной?

— Да. Говорила: «Иришка, жизнь будет бить. Но ты не падай. Падать легко. Трудно вставать».

— И чему ещё?

Я задумалась.

— Любить травы. Душицу. Она говорила, что душица защищает от злых духов и лечит душевные раны. — Я поднесла кружку к лицу, вдохнула запах. Керамика хранила его годами. — Что дом, где пахнет душицей, — счастливый дом.

Ветров повернулся. В его глазах мелькнуло что-то — воспоминание? Боль? Я не знала. Но на секунду маска спала, и я увидела человека. Уставшего. Одинокого. Того, кто тоже когда-то верил в чудеса.

— Моя мать тоже собирала травы, — сказал он. — Она умерла, когда я был маленьким. Я плохо помню её. Только запах. Она пахла летом. И душицей.

Он замолчал. И в этой тишине я впервые увидела в нём не монстра, не деспота, не хозяина, а человека. Со шрамами. С болью. С прошлым, которое не отпускает.

— Вы останетесь здесь, — сказал он уже другим голосом — жёстким, деловым. Маска вернулась на место. — Вам выделят комнату на втором этаже, первая дверь направо. Охрана будет сопровождать вас, если вы захотите выйти за пределы дома. Внутри вы свободны. Еда — три раза в день, в столовой. Если захотите чего-то особенного — скажете повару.

— А если я захочу уйти? — спросила я.

— Не захотите.

— Почему вы так уверены?

— Потому что бежать некуда. И незачем. — Он подошёл ко мне, остановился в шаге. — Здесь, по крайней мере, вас не бьют. Здесь у вас есть комната, еда, безопасность. Это не рай, Ирина. Но это лучше, чем ад, в котором вы жили.

Он протянул руку и взял мою кружку. Я вздрогнула, но не отступила. Он повертел её в руках, прочитал надпись, провёл пальцем по трещине.

— Будь сильной, — прочитал он вслух. — Хороший совет. Я последую ему.

Он поставил кружку обратно на стул.

— Я не буду прикасаться к вам, Ирина, — сказал он. — Пока вы сами этого не захотите. Но вы должны знать: вы моя. Моя гостья, моя ответственность, моя… — он запнулся, подбирая слово, — моя ставка.

— Ставка в чём?

— В игре, которую вы не понимаете. И лучше вам её не понимать.

Он нажал кнопку на столе. Вошёл охранник — тот самый, со шрамом, которого цепляющий называл Лось.

— Проводите Ирину в её комнату. И проследите, чтобы у неё было всё необходимое. Полотенца, халат, тапочки. И спросите у неё, что она хочет на ужин.

— Слушаюсь, — сказал Лось.

Я направилась к двери. На пороге обернулась.

— Андрей Ветров, — сказала я. — Вы думаете, что купили меня. Но вы ошибаетесь. Меня нельзя купить. Меня можно только завоевать.

Он усмехнулся — впервые по-настоящему, уголками губ и глазами. Усмешка вышла кривой, почти горькой.

— Посмотрим, Ирина. Посмотрим.

***

Комната оказалась красивой.

Большой, светлой, с высокими окнами, выходящими в сад. Белые стены, светлая мебель, огромная кровать с шёлковым бельём. На туалетном столике — ваза с душицей. Свежей. Только что сорванной.

Я подошла, понюхала. Пахло детством, безопасностью, надеждой. Я закрыла глаза и на секунду перенеслась в бабушкин дом — маленький, деревянный, с печкой и половиками. Бабушка сидит на кухне, заваривает чай с душицей, напевает что-то старинное. Мне пять лет, и весь мир помещается в этой кухне. И нет никаких Денисов, долгов, бандитов.

— Хозяин распорядился, — сказал Лось с порога. — Он редко кого селит в эту комнату. Вы особенная.

— Особенная? — я горько усмехнулась, возвращаясь в реальность. — Заложница, которую обменяли на долги. Да, очень особенное положение.

— Вы не заложница, — сказал Лось. — Вы гостья. Разница есть.

— Какая?

— Заложников пытают. Гостей — нет. — Он помолчал, потом добавил: — Я здесь десять лет. Ни разу не видел, чтобы хозяин привёз женщину в дом и поселил в эту комнату. Обычно они в гостевом флигеле. А эта — мамина.

— Мамина?

— Мать хозяина здесь жила. Когда была жива. Он после её смерти никого сюда не пускал. А вас пустил.

Лось ушёл, закрыв за собой дверь. Я не слышала щелчка замка — дверь не запиралась. Я могла выйти в любую минуту.

Но куда?

Я подошла к окну. Внизу — сад. Дальше — лес. А за лесом — город, в котором у меня нет ни дома, ни работы, ни друзей. Только долги и муж-предатель.

Я села на кровать, обняла подушку. Пахло чисто, свежо, незнакомо. И где-то глубоко — душицей. Мать Ветрова тоже пахла душицей. Случайность? Или он выбрал эту комнату специально?

Я в логове зверя. Но почему моё сердце стучит не только от страха?

***

Вечером я спустилась в столовую.

Ветров уже сидел за столом — один, перед нетронутой тарелкой. Увидев меня, он кивнул на стул напротив.

— Садись.

Я села. Передо мной появилась тарелка с супом — ароматным, золотистым, с зеленью. Повар, наверное, старался. Или Ветров приказал.

— Ешь, — сказал он.

— Я не голодна.

— Ешь, — повторил он. — Я не люблю, когда мои гости голодают. Это выглядит как протест. А протесты я пресекаю.

Я взяла ложку. Суп оказался вкусным — домашним, с курицей, с укропом, с любовью. Я не ела такого давно. Год? Два? Денис не любил супы — говорил, что это «бабская еда». Мы ели макароны. Или ничего.

— Кто готовит? — спросила я.

— Повар. Его зовут Виктор Иванович. Он работает на меня десять лет. Хороший мужик. Молчит, когда надо, и готовит, как бог. — Ветров отпил из стакана — вода, без льда, без лимона. — Завтра скажешь ему, что хочешь. Он приготовит.

— У вас есть семья? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тень — боль? гнев? усталость? Я не знала. Но пауза затянулась.

— Потому что в моей работе не место семье, — сказал он наконец. — Семья — это слабость. А слабых убивают.

— Но вы же человек. Неужели вам не хочется… любви, тепла, дома?

— Дом — это здесь. — Он обвёл рукой столовую. Дорогая мебель, хрусталь, картины на стенах. Но всё это было мёртвым. Музейным. — А любовь… любовь приходит тогда, когда её не ждёшь. И уходит так же.

Он отодвинул тарелку, встал.

— Завтра у меня будут дела. Ты останешься дома. Охрана получила инструкции: кормить, поить, не трогать. Если захочешь гулять — гуляй по саду. Дальше забора — нельзя.

— А если я захочу рисовать? — спросила я.

Он замер.

— Рисовать?

— Я же дизайнер. Я рисую эскизы. У меня нет бумаги, нет карандашей. Всё осталось в квартире. Ноутбук забрали, бумаги… не знаю, может, выкинули.

Он молчал так долго, что я подумала: сморозила глупость. Зачем бандиту карандаши? Зачем ему мои эскизы?

— Бумагу и карандаши тебе принесут завтра, — сказал он наконец. — Если ты не врёшь.

— Не вру.

— Увидим.

Он вышел из столовой. Я осталась одна перед тарелкой почти нетронутого супа.

И впервые за долгое время мне захотелось есть.

***

Ночью я не спала.

Лежала на шёлковых простынях, смотрела в потолок и думала. О Денисе, который продал меня. О Ветрове, который купил. О себе — вещи, которую переложили из рук в руки.

Но я не вещь.

Я запомнила это. И решила: что бы ни случилось, я останусь человеком. Буду рисовать, дышать, жить. Даже если эта жизнь — золотая клетка.

В комнате было тихо. Я слышала, как дышит дом — гудит где-то внизу вентиляция, поскрипывают половицы. Старый дом. С историей. С призраками. С матерью, которая собирала душицу и пахла летом.

Я встала, подошла к окну. В саду горел фонарь — один, жёлтый, у самого забора. Под ним стоял мужчина. Ветров. Он курил, смотрел на небо и не двигался.

Неподвижный, как ветряк в безветренный день.

О чём он думал? О долгах? О врагах? О матери? О женщине, которую поселил в её комнату?

— О чём вы думаете, Андрей Ветров? — прошептала я.

Он не услышал. Или сделал вид.

Я вернулась в кровать, закрыла глаза. И впервые за три года я заснула без страха.

Потому что рядом не было того, кто ударит.

Был тот, кто купил меня, но не тронул.

Был тот, кто смотрел на меня, как на человека.

Был тот, кто пах душицей и болью.

Я не знала, что это значит. Но я хотела узнать.