Глава 4

Утро после первой ночи в чужом доме пахло бергамотом.

Я проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза — шторы в комнате были тонкими, почти прозрачными, и не спасали от света. Сначала я не поняла, где нахожусь. Высокий потолок, лепнина, шёлковые простыни — это не моя раскладушка, не запах перегара, не храп Дениса за ширмой.

А потом всё вернулось.

Долг. Денис. Ветров. Сделка.

Я села на кровати, обхватила колени. На тумбочке всё так же стояла ваза с душицей — свежей, сорванной вчера. Кто-то поменял её ночью, пока я спала. Я не слышала шагов, не чувствовала чужого присутствия. Просто проснулась — и увидела новые веточки.

Значит, за мной наблюдают. Даже когда я сплю.

В дверь постучали — вежливо, два раза.

— Ирина Сергеевна, — голос женский, мягкий, — вас хозяин ждёт к завтраку через час. Я принесла одежду.

— Войдите, — сказала я.

В комнату вошла невысокая женщина лет сорока, в простом чёрном платье и белом фартуке. Горничная. В руках она держала несколько платьев на вешалках — красивых, дорогих, явно не из масс-маркета.

— Хозяин сказал подобрать что-то по размеру, — она улыбнулась. — Я надеюсь, я угадала.

— Это всё мне? — спросила я.

— Да. И ещё бельё, обувь, косметика. Если что-то не подойдёт — скажите, я заменю.

Она развесила платья в шкафу — огромном, пустом ещё вчера, а теперь заполненном шёлком, хлопком, кружевом. Я смотрела на этот гардероб и не могла поверить. Когда-то, в прошлой жизни, у меня был шкаф, полный красивых вещей. Я выбирала их сама, часами бродила по магазинам, примеряла, спорила с подругами: «Этот оттенок мне идёт или этот?» Потом Денис продал всё. Сначала дорогие платья — «на время, Ирка, я верну». Потом повседневные — «ну что ты носишь, тебе и в старом хорошо». Потом обувь — «ты же дома сидишь, зачем тебе туфли?». В конце остались только джинсы и две футболки. Я носила их по очереди, стирала в тазу, потому что стиральная машина тоже была продана.

А теперь — целый шкаф. За один день. Без моей просьбы.

— Завтрак через час, — повторила горничная и вышла.

Я осталась одна перед шкафом, в котором было больше одежды, чем у меня было за последние три года.

Золотая клетка. Только что клетку обставили мебелью и повесили шторы.

***

Я выбрала простое льняное платье — серое, до колена, с длинным рукавом. Не вызывающее. Не кричащее. Таким платьем невозможно привлечь внимание, но и стыдно в нём не будет.

К своему удивлению, я обнаружила, что вещи мне идеально подходят. Бюстгальтер — моего размера. Трусы — хлопковые, удобные. Даже размер обуви — тридцать седьмой — угадали.

Кто-то очень внимательно изучил меня, пока я спала. Мысль была неприятной, но я прогнала её. Не время для паранойи.

Я спустилась в столовую. Ветров уже сидел за столом — вчерашний костюм сменился на тёмно-синий, рубашка — свежая, белая. Перед ним стояла чашка кофе и тарелка с омлетом. Я заметила, как он держит чашку — тремя пальцами, как аристократ. Это не вязалось с образом бандита. Но, может быть, именно в этом и был настоящий Ветров — сотканный из противоречий, как и вся его жизнь.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Я села напротив. Горничная — та самая, что приносила одежду — поставила передо мной такую же тарелку и чашку.

— Ты хорошо спала? — спросил Ветров.

— Не жалуюсь.

— Это хорошо. Потому что сегодня будет тяжёлый день.

Я отложила вилку.

— Какой?

Он наконец поднял глаза. Серые, тяжёлые, непроницаемые.

— Сегодня мы решаем твою судьбу, Ирина. Твоего мужа привезут через час. Будем договариваться.

— О чём?

— О деньгах. О тебе. О том, как ты будешь жить дальше.

— Я думала, вы уже всё решили, — сказала я. — Я здесь. Значит, я согласилась.

— Ты согласилась приехать, — поправил он. — Но не согласилась остаться. Это разные вещи.

Он отодвинул тарелку, встал.

— Доедай. Через час в моём кабинете. Опоздаешь — Денис начнёт нервничать. А нервный должник — это плохой должник.

Он вышел. Я осталась с омлетом, который вдруг перестал быть вкусным.

«Ты согласилась приехать, но не согласилась остаться».

Что это значит? Он даёт мне выбор? Или просто играет?

Я смотрела на остывающий омлет и думала о том, как странно устроена жизнь. Вчера я мечтала о куске хлеба. Сегодня передо мной — еда, которую не могли позволить себе мои соседи по съёмной квартире. И я не могла её есть. Потому что каждый кусок напоминал: ты здесь не гостья. Ты — залог. Ты — вещь, которую передали из рук в руки.

Но если я вещь — почему он смотрит на меня так, будто я сто́ю больше, чем три миллиона? Почему он разговаривает со мной, как с человеком? Почему он не тронул меня ночью, когда я спала беззащитная?

Вопросов было больше, чем ответов. И это пугало сильнее, чем угрозы.

Я доела через силу, выпила кофе — горький, без сахара, как я любила когда-то — и поднялась наверх.

***

В кабинете уже были.

Денис сидел на стуле у стены — бледный, трясущийся, в той же одежде, что и вчера. Рядом с ним стоял шрам — охранник, которого я уже начала узнавать по запаху: кожа, табак, металл.

Ветров сидел за столом, листал бумаги.

— Ирина, садись, — сказал он, кивнув на стул напротив Дениса.

Я села. Денис посмотрел на меня — с надеждой, с мольбой, с чем-то ещё, что я не могла разобрать.

— Ирка, — прошептал он, — скажи им… скажи, что я хороший… что я верну…

— Заткнись, — сказал Ветров, не поднимая головы. — Сейчас говорю я.

В кабинете стало тихо. Только часы на стене тикали — маятниковые, старые, с боем.

— Итак, Денис Сергеевич, — Ветров отложил бумаги, — вы должны мне четыре миллиона двести тысяч. Подтверждаете?

— Да, — прошептал Денис.

— Вернуть не можете. Подтверждаете?

— Да.

— Ваша жена согласилась переехать в мой дом, чтобы выиграть вам время. Подтверждаете?

Денис кивнул.

— Словами, — рявкнул шрам.

— Да, подтверждаю!

— Хорошо, — Ветров сложил руки на столе. — У вас есть ровно одна неделя. Семь дней. За это время вы должны найти три миллиона. Остальное — проценты — я прощаю.

— Три миллиона?! — Денис побелел. — Откуда? Где я возьму три миллиона за неделю?

— Это ваши проблемы, — холодно сказал Ветров. — Продайте почку. Занять у мамы. Ограбить банк. Мне всё равно. Но через семь дней деньги должны быть у меня.

— А если не будет?

Ветров усмехнулся. Та же кривая усмешка, что и вчера — только уголками губ, без участия глаз.

— Если не будет, Денис Сергеевич, я начну забирать частями. Сначала пальцы. Потом руки. Потом ноги. А когда от вас ничего не останется — я продам вашу жену тем, кто заплатит больше. У нас в городе много людей, которым нужны красивые женщины с покладистым характером.

— Но она уже здесь! — закричал Денис. — Она же у вас! Зачем вам ещё деньги?

— Я не покупаю женщин, — спокойно сказал Ветров. — Я покупаю время. Ирина — не оплата долга. Ирина — гарантия того, что вы не сбежите. Она останется здесь, пока вы думаете, как вернуть деньги.

— Но это… это же… — Денис затравленно оглянулся, — это же нечестно!

Ветров встал. Подошёл к Денису вплотную. Тот вжался в стул, но бежать было некуда — сзади стоял шрам.

— Нечестно? — переспросил Ветров. — Ты занял деньги, которые не мог вернуть. Ты проиграл их в казино. Ты продал квартиру жены, её машину, её украшения. Ты поднял руку на женщину, которая поклялась быть с тобой в горе и радости. И теперь ты говоришь мне про честность?

Он наклонился, заглянул Денису в глаза.

— Ты никто, Денис. Ты ничтожество. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что я не убил тебя вчера. А теперь — вон. У тебя семь дней.

Шрам подхватил Дениса под локоть, поднял со стула.

— Пошли.

— Ирка! — крикнул Денис, когда его тащили к двери. — Ирка, прости! Я вернусь за тобой! Я тебя вытащу!

— Не надо, — тихо сказала я. — Не возвращайся.

Дверь закрылась.

***

Мы остались вдвоём.

Ветров вернулся за стол, сел, устало потёр переносицу.

— Ты злишься на меня? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Я злюсь на себя.

— За что?

— За то, что не ушла раньше. За то, что позволила себя продать. За то, что сижу здесь, в твоём доме, и не знаю, как выбраться.

— Ты не позволила себя продать, — сказал Ветров. — Ты выбрала меньшее из зол. Это не слабость, Ирина. Это инстинкт самосохранения.

— И что теперь? Я буду сидеть здесь неделю, пока Денис ищет деньги? А потом? Если он не найдёт?

— Тогда ты останешься здесь навсегда.

— В качестве кого?

Ветров посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

— В качестве той, кто сама выберет.

— Что это значит?

— Это значит, что я не держу рабынь, Ирина. У меня есть бизнес, есть люди, есть деньги. Женщина в моём доме — это либо гостья, либо хозяйка. Третьего не дано.

— А если я не хочу быть ни гостьей, ни хозяйкой?

— Тогда ты свободна. Как только Денис вернёт долг — ты уйдёшь. Куда захочешь. С кем захочешь. Я не буду тебя удерживать.

— Обещаете?

Он усмехнулся.

— Я не даю обещаний, Ирина. Я даю слово. И слово Ветрова не расходится с делом.

Он встал, подошёл к окну.

— Ты свободна в пределах дома и сада. Охрана будет следить за тобой, но не трогать. Если захочешь что-то передать на волю — скажи, я организую. Если захочешь позвонить — пожалуйста. Я не держу взаперти.

— А если я захочу сбежать?

Он повернулся.

— Сбежишь — я найду. И тогда ты действительно станешь рабыней. Не у меня — у тех, кому я тебя продам. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда не сбегай.

Он подошёл ко мне, взял за подбородок, поднял моё лицо к себе.

— Ты красивая, Ирина. Это твоё проклятие. Красивых женщин либо боготворят, либо используют. Мой тебе совет — найди того, кто будет боготворить. Потому что использовали тебя уже достаточно.

Он отпустил меня, вышел из кабинета.

А я осталась сидеть, сжимая в руке веточку душицы, которую сорвала в саду утром.

***

Я решила сбежать.

Это пришло не сразу. Сначала я просто сидела в своей комнате, смотрела в сад и думала. Сад был красивым. Старые яблони, кусты сирени, дорожки, посыпанные гравием. Вдалеке — забор, высокий, кованый, с острыми пиками. Я подумала: кто проектировал этот сад? У него был вкус. Не безвкусная роскошь новых русских, а настоящая, старомодная красота. Так могли посадить только люди, которые любили землю. Потом спустилась на кухню, попросила кофе (мне дали), выпила его, глядя, как садовник стрижёт кусты.

Я смотрела на его руки — уверенные, спокойные — и думала о том, как он оказался здесь. В доме бандита. Может быть, у него, как и у меня, не было выбора. Может быть, он тоже был должен. Или просто хотел есть.

Мы все здесь — заложники. Просто у каждого своя клетка.

А потом я поняла: я не верю, что Денис найдёт деньги.

Я знала его. Он не найдёт. Он спрячется. Или пропьёт остатки мозгов. Или попытается сбежать из города, бросив меня здесь.

А я останусь. И тогда Ветров сможет сделать со мной всё, что захочет.

Нет. Так не пойдёт.

Я поднялась в комнату, достала из шкафа джинсы (мои старые, которые я привезла с собой — их не выкинули, повесили рядом с новыми платьями), надела их, футболку, кроссовки. Собрала волосы в хвост. Сунула в карман паспорт и веточку душицы.

Я выйду через сад. Забор высокий, но я видела калитку у самой стены. Может быть, она не заперта.

Я спустилась в холл. Охранник — не шрам, другой, помоложе — сидел у входа, листал телефон.

— Я в сад, — сказала я.

— Хозяин разрешил, — кивнул он. — Не уходите далеко.

Я вышла. Сердце колотилось где-то в горле. Воздух был свежим, пахло яблоками и мятой. Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как душица — та, что росла у крыльца — примешивает свой горьковатый аромат. Бабушка говорила: «Душица — трава путешественников. Она помогает найти дорогу домой». Но куда мне было идти? У меня не было дома. Не было дороги. Был только страх и надежда, что за забором — свобода.

Я пошла по дорожке, потом свернула вглубь сада, за яблони, к забору.

Калитка была.

И она была заперта.

На замке, тяжёлом, амбарном. Ключа не было.

Я дёрнула раз, другой. Бесполезно.

— Ирина Сергеевна, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Шрам. Стоял в трёх метрах, сложив руки на груди. Я не слышала, как он подошёл. Он двигался бесшумно, как хищник.

— Я… я просто гуляла, — сказала я.

— Гуляйте, — он кивнул на сад. — Территория большая. А за калитку не надо. Там охрана, собаки. И хозяин не любит, когда его гости пытаются уйти без спроса.

— Я не пыталась уйти.

— Конечно, — он усмехнулся. — Я доложу хозяину, что вы интересуетесь ландшафтным дизайном.

Он развернулся и ушёл.

А я осталась стоять у запертой калитки, сжимая в кармане паспорт, и понимать, что побег не удался.

Я смотрела на замок, и в голову лезли дурацкие мысли. А если бы я сбежала? Куда бы я пошла? У меня нет денег, нет друзей, нет работы. Меня бы быстро нашли. Не Ветров — другие. Те, кто злее. Те, кто не предложит чистую постель и шёлковое бельё.

Может быть, Ветров был прав. Может быть, его клетка — не самая страшная.

Но от этого не легче.

***

Вечером меня позвали в кабинет.

Ветров сидел за столом, перед ним — коньяк, янтарный, в толстостенном бокале.

— Садись, — сказал он.

Я села.

— Мой человек сказал, что ты интересовалась калиткой в саду.

— Я гуляла.

— Не ври, Ирина. Ты пыталась сбежать.

— Допустим. И что?

Он отпил коньяк, поставил бокал.

— Я же сказал: не сбегай. Это плохо кончится.

— Для меня или для вас?

— Для всех. Ты не представляешь, что ждёт женщину без денег, без документов, без крыши над головой в этом городе. Я тебя нашёл за день. Другие найдут за час. И они не будут такими вежливыми, как я.

— Вы называете это вежливостью? — я не сдержалась. — Держать меня взаперти, угрожать, шантажировать?

— Я называю это защитой, — спокойно ответил он. — Твой муж — трус. Он не вернёт деньги. И когда он сбежит окончательно, кредиторы придут за тобой. Не я — другие. Более жестокие. Более страшные. Я хотя бы предлагаю тебе выбор.

— Какой выбор? Остаться здесь? Стать вашей игрушкой?

— Стать моей гостьей, — поправил он. — Я уже сказал: я не трону тебя, пока ты сама не захочешь. И ты не захочешь, пока будешь бояться. А ты боишься. Я вижу.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врёшь, — он усмехнулся. — Но это хорошая ложь. Она говорит о том, что ты не сдалась.

Он встал, подошёл ко мне. Я не отодвинулась.

— Ты пойдёшь сама, Ирина. Или тебя вынесут ногами вперёд. Разница есть?

— Вы не посмеете.

— Посмею. Ты не знаешь меня. Ты видела только верхушку. Я могу быть добрым, но могу быть и жестоким. Не испытывай моё терпение.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание — коньяк, табак, бергамот.

— Ты останешься здесь. На неделю. Месяц. На год. Сколько потребуется. А когда твой муж вернёт долг — ты уйдёшь. Но не раньше.

— А если он не вернёт?

— Тогда ты останешься навсегда. И, может быть, сама захочешь остаться.

Он выпрямился, отошёл к окну.

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Я встала, направилась к двери.

— Ирина, — окликнул он.

Я обернулась.

— Калитка теперь будет открыта. Но охрана будет следить. Если ты попытаешься сбежать — тебя поймают. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая клетка. Не золотая — железная.

Он не угрожал. Он констатировал факт.

Я вышла из кабинета с пустыми руками и с тяжёлым сердцем.

***

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на сад, освещённый луной, и думала.

Я вхожу в логово зверя, но почему моё сердце стучит не только от страха?

Этот вопрос мучил меня больше, чем всё остальное. Я должна была ненавидеть Ветрова. Он купил меня. Он держит меня взаперти. Он угрожает. Он — монстр.

Но почему тогда, когда он смотрит на меня, я не чувствую отвращения? Почему его голос — низкий, спокойный — успокаивает, а не пугает? Почему я ловлю себя на том, что жду его появления?

Я вспомнила Дениса. Когда он смотрел на меня, я чувствовала только страх и брезгливость. Его прикосновения были липкими, пьяными, унизительными. А Ветров… Ветров прикасается так, будто я — драгоценность. Осторожно, но уверенно. Как будто боится сломать.

Может быть, я сошла с ума. Может быть, это синдром Стокгольма — любовь к похитителю. Я читала о таком. Жертвы начинают симпатизировать тем, кто держит их в заложниках.

Но Ветров не похищал меня. Я пришла сама. Я позвонила. Я села в машину.

Значит, я не жертва. Я — соучастница.

И это было страшнее всего.

Я вспомнила его пальцы на своём подбородке. Сухие, тёплые, уверенные. Он мог бы сжать, сделать больно, оставить синяк. Но он не сделал. Он просто держал, смотрел, изучал.

Он смотрит на меня, как на человека. Не как на вещь. Не как на рабыню. Как на женщину.

Я прижала ладони к щекам. Они были горячими.

— Ты с ума сошла, Ирина, — прошептала я. — Он твой враг. Он держит тебя взаперти. Он…

Но он не ударил.

Вот это было самым важным. За три года я привыкла к тому, что любой мужчина может ударить. Денис бил. Его дружки били. Даже тётя Зина иногда замахивалась, когда я проходила мимо.

А Ветров — нет. Он стоял в двух сантиметрах, сжимал моё лицо, и я не боялась, что он ударит.

Я боялась другого. Я боялась, что он не ударит. Что он будет добрым. Что он сломает меня не силой, а заботой.

Потому что если он окажется добрым — я пропала. Я влюблюсь. А влюбиться в деспота — это смертельный номер.

Я достала из кармана веточку душицы — ту самую, что сорвала утром. Она уже начала вянуть, но запах оставался — горький, пряный, живой. Я поднесла её к носу, закрыла глаза.

— Бабушка, — прошептала я, — что мне делать?

Бабушка молчала. Она всегда молчала, когда я спрашивала. Может быть, потому что ответы уже были во мне — я просто боялась их услышать.

— Не смей, — сказала я себе. — Не смей.

Но сердце стучало. И не только от страха.

Я достала телефон — старый, с разбитым экраном. На нём ещё оставалось немного заряда. Я посмотрела на список контактов. Пусто. Подруги удалили меня из своих жизней. Коллеги забыли. Мама умерла.

Мне некому было позвонить. Не у кого попросить помощи.

Я была одна. И в этом одиночестве был странный покой. Я сама решала, что делать. Сама выбирала, кому верить. Сама отвечала за свою жизнь.

Впервые за три года.

Я убрала телефон, легла на спину, уставилась в потолок. Там, на лепнине, я разглядела узор — виноградные лозы, листья, маленькие гроздья. Кто-то рисовал их вручную, с любовью. Такой дом не мог принадлежать монстру.

Или мог? Я не знала. Я ничего не знала об Андрее Ветрове.

Но я хотела узнать.

Это желание было опасным. Я понимала это. И ничего не могла с собой поделать.

***

На следующий день я проснулась от запаха душицы.

Кто-то снова поменял веточки в вазе. Свежие, пахнущие летом и свободой.

Я встала, подошла к окну. В саду, у самой стены, стоял Ветров. Он смотрел на небо, курил и не двигался.

Неподвижный, как ветряк в безветренный день.

Я смотрела на него и не понимала, что чувствую.

Страх? Да.

Интерес? Тоже да.

Что-то ещё? То, чему я боялась дать имя.

— Кто ты, Андрей Ветров? — прошептала я. — Зверь или человек? И кем ты сделаешь меня?

Он не услышал. Или сделал вид.

Но в тот момент, когда я отвернулась от окна, мне показалось, что он посмотрел вверх. На моё окно. И улыбнулся.

Или просто показалось?

Я не знала. И, может быть, не хотела знать.

Потому что если он улыбнулся — значит, он видел меня. Значит, он думал обо мне. Значит, я была не просто залогом.

А если я не просто залог — то кто?

Ответа не было. Но я чувствовала: он придёт. Не завтра. Не через неделю. Но когда-нибудь.

И тогда всё изменится.