Глава 11

После поцелуя мир перевернулся.

Я думала, что после того, как он прижал меня к стене, после того, как его губы врезались в мои, после того, как он сказал «ты моя» — что-то изменится. Что он станет мягче. Что мы станем ближе.

Я ошибалась.

Он стал другим — да. Но не мягче. Опаснее.

Потому что теперь он знал, что я — его. Не по приказу, не по сделке — по собственному желанию. И он боялся это потерять.

***

Первая ночь после поцелуя была как бред.

Он пришёл ко мне не через час, как обещал, а через два. Я уже лежала в постели, не спала, смотрела в потолок и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась. Не его — себя. Потому что знала: если он войдёт, я не скажу «нет». Даже если должна была бы.

Он вошёл без стука. Остановился на пороге, смотрел на меня. В полумраке его глаза казались чёрными — бездонными, как колодцы.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Жду.

— Чего?

— Тебя.

Он подошёл к кровати, сел на край. Не притронулся. Просто сидел и смотрел.

— Ты уверена? — спросил он. — Я не хочу, чтобы ты делала это из страха. Или из благодарности.

— Я делаю это потому, что хочу, — сказала я. — Впервые за три года я делаю то, что хочу.

Он наклонился, поцеловал меня — медленно, почти нежно, не как тогда, у стены. Его губы скользнули по моим, пробуя, спрашивая, разрешая себе верить.

— Я не умею быть нежным, — прошептал он. — Я не умею любить.

— Научишься, — ответила я. — Я помогу.

***

Ту ночь я запомнила навсегда.

Не потому, что он был искусным любовником — нет, он был грубоват, нетерпелив, почти жесток. Но в каждом его движении была такая отчаянная жажда, такое «ты нужна мне, как воздух», что я забывала о боли, о неловкости, о страхе.

Он срывал с меня одежду, как бинты с раны. Целовал ключицы, плечи, живот — горячо, влажно, с каким-то благоговением, как будто я была не женщиной, а иконой. Я чувствовала его пальцы на своей коже — шершавые, сильные, дрожащие.

— Ты моя, — шептал он. — Скажи это.

— Твоя.

— Ещё.

— Твоя, Андрей. Только твоя.

Он стонет — глухо, сдержанно, как зверь, который не хочет, чтобы его услышали. Опускает меня на постель, накрывает своим телом — тяжёлым, горячим, дрожащим.

И берёт. Не спрашивая. Не раздумывая.

Но я хочу. Я всегда хочу.

Потому что в эти минуты он не Ветряк. Не хозяин. Не деспот. Он просто мужчина, который боится потерять женщину, которую не заслуживает.

А после — лежит рядом, смотрит в потолок, молчит. И я молчу. Потому что если заговорю — он уйдёт. Или скажет что-то, что разрушит хрупкую иллюзию.

***

Утром его нет. Всегда нет.

Он уходит до рассвета, оставляя на подушке запах бергамота и табака. Я лежу одна, прижимаю его рубашку к лицу, и не понимаю: это любовь или зависимость?

Я сижу на кровати, обхватив колени, и смотрю на пятно на простыне — там, где он лежал. Оно уже холодное. Как и он сам днём.

— Почему ты уходишь? — спросила я однажды утром, когда он натягивал брюки.

Он замер. Не обернулся.

— Потому что если я останусь, я не смогу уйти вечером. А мне нужно уходить. У меня работа, дела, люди, которые от меня зависят.

— Ты мог бы оставаться хотя бы до завтрака.

— Не могу, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах усталость. — Если я останусь, я привыкну. А привыкать к хорошему опасно. Хорошее отнимают.

— Кто отнимает?

— Жизнь, — сказал он. — Она всегда отнимает. Маму отняла. Друзей отняла. Иллюзии отняла. Тебя… тебя я не отдам. Поэтому не привыкаю. На всякий случай.

Он вышел. Я осталась с его словами, которые кололи, как осколки.

Он боялся привыкнуть ко мне. Боялся, что я исчезну. И готовился к этому каждый день.

***

Дни стали холодными.

Он уезжал рано, возвращался поздно. За ужином мы говорили о погоде, о еде, о книгах. Ни о нас. Ни о том, что происходит между нами ночью.

Я сидела напротив него за огромным столом, и между нами было расстояние в три метра. Три метра, которые ночью превращались в ноль, а днём — в пропасть.

— Ты сегодня грустная, — сказал он однажды.

— Я не грустная. Я устала.

— От чего?

— От этого, — я обвела рукой столовую, дом, сад за окном. — От клетки.

— Это не клетка, — сказал он. — Это защита.

— А разница есть?

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Обида?

— Ты хочешь уйти?

— Я хочу свободы, — сказала я. — Ты говорил, что я могу уйти в любую минуту. Это правда?

— Правда, — сказал он. — Но ты не уйдёшь.

— Почему?

— Потому что тебе здесь нравится. Потому что ты боишься внешнего мира. Потому что я даю тебе то, чего не давал никто.

— Что?

— Безопасность. И страсть. И… — он запнулся, — и то, что ты называешь любовью. Хотя я не уверен, что это она.

— А что это?

— Зависимость, — сказал он. — Такая же, как у твоего мужа к бутылке. Только моя зависимость — ты.

Он встал и вышел, не дав мне ответить.

Я осталась с его словами, которые жгли, как кислота.

Зависимость. Он назвал это зависимостью. Не любовью. Не привязанностью. Болезнью.

Может быть, он был прав.

***

Я чувствовала, что из одной клетки попала в другую, более красивую.

У Дениса клетка была грязной, тёмной, с запахом перегара и страха. У Ветрова — золотой, с шёлковыми простынями, дорогим вином и поцелуями, от которых кружилась голова.

Но клетка оставалась клеткой.

Я не могла выйти за ворота без сопровождения. Не могла позвонить без разрешения. Не могла смотреть на других мужчин — даже на Лося, который открывал мне дверь — без того, чтобы Ветров не заметил этого.

— Ты сегодня долго смотрела на Лося, — сказал он за ужином на третий день после того, как мы стали любовниками.

Я подняла голову от тарелки.

— Что?

— Ты смотрела на Лося. Когда он открывал тебе дверь.

— Я смотрела не на него. Я смотрела на дверь.

— Не ври, — голос его был спокойным, но глаза — чёрными. — Я видел.

— Ты ревнуешь? — спросила я. — К своему охраннику?

— Я не ревную, — сказал он. — Я предупреждаю. Лось — хороший человек. Но он мужчина. А мужчины смотрят на тебя. Я не хочу, чтобы ты смотрела в ответ.

— Я ни на кого не смотрю, — сказала я. — Кроме тебя.

Он замолчал. Отодвинул тарелку, встал.

— Иди в спальню. Я приду через час.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем.

Он вышел. Я осталась с недоеденным ужином и странным чувством в груди. Страх? Нет. Обида? Да. Он говорил со мной как с собственностью. Как с вещью, которой можно приказать.

Но когда он приходил ночью — он был другим.

***

Случай изменил всё.

Мы сидели в гостиной, я читала книгу, он работал в кабинете. Лось зачем-то зашёл в гостиную — поправить штору, которая криво висела. Он встал на стул, потянулся к карнизу, и в этот момент Ветров вышел из кабинета.

Он увидел Лося на стуле, надо мной. Увидел, как его рука тянется вверх. И замер.

Я не сразу поняла, что случилось. Но когда я посмотрела на Ветрова, у меня похолодело внутри.

Его лицо было белым. Кулаки — сжатыми. Глаза — чёрными, как у зверя перед прыжком.

— Что ты делаешь? — спросил он у Лося.

— Штора упала, хозяин, — спокойно ответил Лось. — Я поправляю.

— Слезай.

Лось слез. Посмотрел на меня, на Ветрова, и вышел, не говоря ни слова.

Ветров подошёл ко мне. Сел на край кресла, взял мою руку.

— Ты в порядке?

— Да, — я не понимала, что происходит. — Он просто поправлял штору.

— Он был слишком близко к тебе.

— Он был на стуле. Я была на диване.

— Это неважно, — сказал Ветров. — Я не хочу, чтобы мужчины приближались к тебе. Никто. Никогда.

— Ты не можешь контролировать каждый мой вздох, — сказала я.

— Могу. И буду.

Он сказал это спокойно, как будто речь шла о погоде. И я поняла: он не шутит. Он действительно будет контролировать. Потому что боится. Потому что не умеет иначе.

В золотой клетке появились новые прутья.

***

Я чувствовала себя любовницей, которую прячут от чужих глаз.

Днём — гостья, пленница, заложница. Ночью — женщина, которая отдаётся без остатка.

Между страстными ночами — холодные дни. Он мог быть нежным в постели, а утром — не поздороваться за завтраком. Мог шептать слова любви во тьме, а днём — смотреть сквозь меня, как сквозь стекло.

— Ты сегодня даже не посмотрел на меня, — сказала я однажды вечером.

— Смотрел, — ответил он. — Ты не заметила.

— Твой взгляд — это не взгляд. Это сканирование. Ты проверяешь, всё ли на месте.

— А что ещё мне проверять? — он усмехнулся. — Ты — моя самая ценная вещь. Я должен убедиться, что ты не сломалась и не украдена.

— Я не вещь, — сказала я.

— Знаю, — он вдруг стал серьёзным. — Ты не вещь. Ты — человек. Самый важный человек в моей жизни. Поэтому я боюсь. Поэтому я проверяю. Поэтому я ревную. Потому что если я потеряю тебя — мне нечего будет терять дальше.

Я не нашлась, что ответить.

***

Я начала рисовать его тайком.

Не при нём. Не в кабинете, где стоял мольберт. Я рисовала ночью, когда он уходил. Маленькие наброски на клочках бумаги — его лицо, его руки, его профиль.

Злым — когда он смотрит на должников. Спящим — когда я выхожу в коридор и вижу его в кресле у камина. Растерянным — когда он не знает, как быть со мной.

Я прятала рисунки под матрас, в старый блокнот, в щель между стеной и шкафом. Это была моя тайна. Моя исповедь. Моя молитва человеку, который не верил в молитвы.

Однажды он застал меня за рисованием.

Я сидела на подоконнике, рисовала его спящего — по памяти. Он вошёл без стука — всегда входил без стука, — и замер.

— Что это? — спросил он.

Я попыталась спрятать рисунок, но он выхватил его из моих рук.

— Ты рисуешь меня спящим? — он смотрел на набросок — тени под глазами, расслабленные губы, руки, сложенные на груди.

— Я рисую тебя таким, какой ты есть, — сказала я. — Без маски.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Чтобы не забыть, что ты — человек.

Он молчал. Долго. Смотрел на рисунок, потом на меня.

— Ты видишь меня лучше, чем я сам, — сказал он. — Это опасно.

— Ты уже говорил это.

— Повторю, если потребуется.

Он положил рисунок на подоконник, вышел. Не забрал. Не порвал. Просто оставил.

Я спрятала его обратно под матрас.

***

Однажды ночью я не спала, рисовала при свете луны.

Он пришёл тихо — я не слышала шагов. Увидел меня с карандашом, с блокнотом на коленях.

— Опять рисуешь? — спросил он.

— Опять.

— Покажи.

Я показала. Это был он — но не злой, не спящий, не растерянный. Он — смотрящий на меня. С таким выражением, которое я видела только раз — когда он сказал «я люблю тебя».

— Ты нарисовала меня влюблённым, — сказал он. — Я так выгляжу?

— Да, — сказала я. — Именно так.

Он долго смотрел на рисунок. Потом положил его на тумбочку, рядом с веточкой душицы.

— Оставлю себе, — сказал он. — На память.

— О чём?

— О том, что даже я могу быть человеком. Если рядом есть ты.

***

На пятый день после того, как мы стали любовниками, он пришёл пьяным.

Я не знала, что он пьёт — никогда не видела его с бутылкой. Но в эту ночь от него пахло виски — горько, терпко, навязчиво.

— Ты пьян, — сказала я.

— Немного.

— Зачем?

— Чтобы забыть, — сказал он, садясь на кровать. — Чтобы не думать о тебе. Не получается. Даже пьяным думаю.

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Беспомощность.

— Что ты со мной делаешь, Ирина? — спросил он. — Я не спал три ночи. Я не могу работать. Я вижу твоё лицо везде — на бумагах, на экране, на потолке. Я схожу с ума.

— Это называется любовь, — сказала я.

— Это называется болезнь, — он покачал головой. — Любовь — это когда дарят цветы и стихи пишут. А я… я держу тебя взаперти. Я ревную к каждому взгляду. Я готов убить любого, кто посмотрит на тебя с желанием.

— Ты не убьёшь.

— Убью, — сказал он. — И себя потом убью. Потому что без тебя не смогу.

Он потянулся ко мне, обхватил лицо ладонями.

— Ты моя, — сказал он. — Только моя. Если я увижу, что кто-то посмотрел на тебя с желанием — я вырву ему глаза. Если кто-то прикоснётся — отрублю руки. Если кто-то…

— Андрей, — я перебила его, — ты меня пугаешь.

— Хорошо, — сказал он. — Бойся. Бояться — значит уважать. А уважать — значит не предавать.

Он поцеловал меня — пьяный, злой, отчаянный. Я отвечала — осторожно, боясь спровоцировать. Но внутри меня что-то сжималось.

Из одной клетки я попала в другую. Более красивую, более дорогую, но клетку.

Он ревновал меня к прошлому, к которому я не хотела возвращаться. К охране, которая смотрела на меня с сочувствием. К миру, который остался за забором.

И я не знала, как вырваться. И хотела ли вырываться.

***

На десятый день я попросила у него разрешения выйти в сад одну.

Без Лося. Без охраны. Просто посидеть на скамейке у душицы.

Он долго молчал. Смотрел на меня, как будто взвешивал — отпустить или нет.

— Час, — сказал он. — И чтобы Лось был в пределах видимости.

— Он будет видеть меня, — сказала я. — Но не стоять за спиной.

— Хорошо, — он кивнул. — Иди.

Я вышла. Впервые за много дней — одна. Без тени за спиной. Без его взгляда на затылке.

Сад был тихим. Сентябрь уже вступил в свои права — листья на яблонях желтели, трава пожухла, душица ещё цвела, но уже не так буйно, как летом.

Я села на скамейку, сорвала веточку, поднесла к носу.

Запах детства. Запах свободы. Запах того, чего у меня никогда не будет, если я останусь.

— Ирина Сергеевна, — голос Лося раздался сзади. — Хозяин просил передать, чтобы вы не сидели на холодном. Он прислал плед.

Лось протянул мне тёплый шерстяной плед. Я накинула его на плечи.

— Лось, — сказала я, — вы давно работаете на него?

— Пять лет.

— Он всегда такой? Ревнивый, подозрительный?

Лось помолчал.

— Он никогда не был влюблён, — сказал он. — Я не видел его таким. Это пугает его. И меня тоже.

— Почему вас?

— Потому что влюблённый хозяин — это слабый хозяин. А слабых убивают.

Он отошёл, оставив меня с пледом и веточкой душицы.

Слабых убивают. А сильных — ненавидят. Где найти того, кто просто любит?

Я не знала. И боялась, что никогда не узнаю.

***

Ночью он был нежным.

Впервые — не грубым, не жадным, не отчаянным. Он вошёл в комнату, лёг рядом, обнял меня — просто обнял, без поцелуев, без требований.

— Ты замёрзла в саду, — сказал он. — Лось сказал, ты дрожала.

— Я не замёрзла. Я думала.

— О чём?

— О нас. О том, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— Я не знаю, — сказала я. — Ты ревнуешь меня к воздуху. Ты не отпускаешь меня даже в сад одну. Я чувствую себя птицей в золотой клетке.

— Это клетка? — он приподнялся на локте, посмотрел на меня. — Я даю тебе всё. Еду, одежду, краски, дом. Я защищаю тебя. Я не бью. Чего тебе ещё?

— Свободы, — сказала я. — Возможности выйти за ворота без охраны. Посмотреть в глаза другому мужчине и не бояться, что ты вырвешь ему глаза.

— Ты хочешь смотреть на других мужчин?

— Я хочу не бояться, — сказала я. — Бояться — это не любовь. Это тюрьма.

Он замолчал. Отвернулся, лёг на спину.

— Я не умею иначе, — сказал он. — Я не умею любить без страха. Я боялся всю жизнь — сначала, что умру с голоду, потом, что меня убьют, потом, что потеряю власть. А теперь я боюсь потерять тебя.

— Ты не потеряешь, — сказала я. — Если перестанешь душить.

— Я попробую, — сказал он. — Но не обещаю.

Он взял мою руку, прижал к своей груди. Сердце билось часто-часто — как у загнанного зверя.

Он боялся. Так же сильно, как я. Может быть, даже сильнее.

Я прижалась к нему, положила голову на плечо.

— Расскажи мне о том, каким ты был до всего этого, — попросила я. — До денег, до власти, до Ветряка.

Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.

— Я был мальчишкой, который хотел, чтобы его любили, — сказал он наконец. — Я ждал, что меня усыновят. Каждый день смотрел на дверь — вдруг кто-то придёт и скажет: «Ты мой сын, поехали домой». Никто не пришёл.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо меня жалеть. Я справился. Я стал сильным. Я построил империю. У меня есть деньги, власть, люди. Но иногда, ночью, я просыпаюсь и снова вижу ту дверь. И снова жду.

Я обняла его крепче.

— Теперь ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.

— Пока есть, — сказал он. — Но ты уйдёшь. Все уходят.

— Я не уйду, — сказала я. — Если ты не прогонишь.

— Не прогоню, — он поцеловал меня в макушку. — Даже если ты сама захочешь уйти. Я не отпущу. Это эгоистично. Я знаю. Но я не могу иначе.

— Это не эгоизм, — сказала я. — Это страх. Но мы справимся.

— Ты так уверена?

— Нет, — честно ответила я. — Но я хочу попробовать.

Он усмехнулся — той же грустной усмешкой, которую я уже начала любить.

— Ты странная, Ирина. Я не встречал таких, как ты.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — сказал он. — Плохо было бы, если бы ты была как все.

Мы замолчали. Тишина была тёплой, как плед, которым укрыл меня Лось в саду.

— Андрей, — позвала я.

— Ммм?

— Ты когда-нибудь верил, что тебя можно полюбить просто так? Не за деньги, не за власть, не за защиту?

Он задумался.

— Нет, — сказал он. — Никогда.

— А сейчас?

Он приподнялся, посмотрел мне в глаза. В полумраке его лицо было почти прекрасным — острые скулы, твёрдая линия губ, и глаза — серые, глубокие, в которых я тонула каждый раз.

— Сейчас — не знаю, — сказал он. — Я хочу верить. Но боюсь.

— Тогда давай бояться вместе, — сказала я. — Это не так страшно, когда есть с кем.

Он улыбнулся — впервые за эту ночь. Не криво, не уголками губ. Улыбнулся, как ребёнок, которому подарили чудо.

— Ты вернула меня к жизни, Ирина, — сказал он. — Я не знаю, как тебя благодарить.

— Не благодари, — сказала я. — Просто останься.

— Я никуда не уйду, — сказал он.

— Обещаешь?

— Слово Ветрова, — сказал он.

Я заснула в его объятиях, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Два одиночества нашли друг друга. И это было страшно. И это было прекрасно.

***

Утром я проснулась от того, что он смотрел на меня.

Он не ушёл до рассвета. Впервые остался. Лежал рядом, опёршись на локоть, и смотрел.

— Ты красивая, когда спишь, — сказал он.

— Я красивая всегда, — усмехнулась я.

— Скромная, — он покачал головой. — Я люблю это в тебе.

Он сказал «люблю». Впервые. Не «ты моя», не «я хочу тебя», не «я не могу без тебя». А просто — «люблю».

Я замерла.

— Ты… ты сказал?

— Сказал, — он кивнул. — Впервые в жизни. Не знаю, правильно ли. Не знаю, что это значит. Но я чувствую это. Когда ты рядом — тепло. Когда ты далеко — холодно. Когда ты грустишь — я хочу убить того, кто сделал тебя грустной. Даже если это я сам.

— Это любовь, — сказала я.

— Тогда я люблю тебя, Ирина, — сказал он. — Прости, что не умею показывать это правильно. Прости, что ревную, что держу взаперти, что боюсь. Я научусь. Если ты останешься.

— Я останусь, — сказала я. — Не потому, что не могу уйти. Потому что не хочу.

Он улыбнулся — впервые по-настоящему, не криво, не уголками губ. Улыбнулся, как ребёнок, которому подарили чудо.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

Но в душе я знала: это «спасибо» стоило больше, чем все подарки, все деньги, все слова.

Мы учились любить. И, кажется, у нас получалось.

***

Я больше не прятала рисунки.

Они лежали на тумбочке — стопка портретов: злой, спящий, растерянный, влюблённый. Он смотрел на них каждое утро, когда просыпался.

— Ты видишь меня таким, каким я хочу быть, — сказал он однажды.

— Нет, — ответила я. — Я вижу тебя таким, какой ты есть. Просто ты сам боишься на это смотреть.

Он не спорил. Он взял один рисунок — тот, где он был влюблённым — и положил в карман пиджака.

— Буду носить с собой, — сказал он. — На память.

— О чём?

— О том, что я живой. Что я могу любить. Что ты у меня есть.

Он ушёл на работу. А я осталась смотреть в окно на сад, где цвела душица, и думать о том, как странно устроена жизнь.

Три года ада. И теперь — этот странный, болезненный, почти невозможный рай.

Золотая клетка. Но внутри клетки — любовь. Может быть, этого достаточно.

Я не знала. Но я хотела узнать.