Глава 10

Денис пришёл на десятый день.

Я сидела в гостиной, рисовала — очередной портрет Ветрова, теперь маслом, на котором у меня наконец-то начало получаться. Я поймала тот самый свет, который падал на его лицо по вечерам, когда он сидел у камина с бокалом коньяка. Тени ложились правильно, глаза — эти серые, тяжёлые глаза — смотрели со холста с той самой смесью холода и боли, которая сводила меня с ума.

Он был в кабинете, работал. Я слышала, как он иногда говорит по телефону — коротко, жёстко, отрывисто. Его голос проходил сквозь стены, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь, даже когда не хочу. Ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда он произносит что-то особенно резкое — потому что теперь я знала, что за этой резкостью скрывается тот, кто гладил меня по голове всю ночь.

Дом жил своей обычной жизнью — тихой, размеренной, почти домашней. Я начала привыкать к этому ритму: утренний кофе, часы рисования, обед в одиночестве или иногда с ним, вечер у камина. Я начала привыкать к нему.

А потом я услышала крики.

Сначала я не поняла, что это. Голос доносился с улицы, со стороны ворот. Мужской, хриплый, пьяный. Знакомый. Слишком знакомый. Тот, который звучал в моих кошмарах годами. Тот, который приказывал, унижал, угрожал.

Слишком знакомый.

— Ирка! Ирка, выходи! Ты моя жена, ты должна меня слушать! Выходи, я сказал!

Денис.

Кисть выпала из моей руки. Краска — алая, как кровь — растеклась по холсту, испортив портрет. Алая полоса перечеркнула его лицо — будто рана. Будто предзнаменование. Я смотрела на эту полосу и не могла пошевелиться.

— Ирка! Ты слышишь меня? Ты моя! Я не отдам тебя этому бандиту! Выходи!

Я подошла к окну. Дрожащими руками отдёрнула штору.

За воротами стоял Денис. Пьяный, растрёпанный, в грязной куртке, которая когда-то была моей — я купила её на последние деньги, а он забрал, сказал, что «мужику нужнее». Он размахивал руками, кричал, пытался пролезть сквозь решётку. Его лицо было красным, опухшим — то ли от похмелья, то ли от злобы. На губах — пена.

— Ирка! Ты слышишь меня? Выходи! Я знаю, ты там! Я требую, чтобы ты вышла! Ты моя жена, ты обязана!

«Ты обязана».

Я слышала эту фразу тысячи раз. «Ты обязана готовить». «Ты обязана терпеть». «Ты обязана молчать, когда я бью». «Ты обязана радоваться, когда я возвращаюсь». Обязана, обязана, обязана.

Я больше никому ничего не обязана.

Но ноги не слушались. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

— Ирина, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Ветров стоял в дверях гостиной, уже в куртке, с холодным, каменным лицом. Он смотрел на меня — и в его глазах не было привычной теплоты, которая появилась за последние дни. Только сталь. Только Ветряк.

— Сиди здесь, — сказал он. — Не выходи.

— Что вы сделаете? — спросила я. Голос дрожал, хотя я пыталась его контролировать.

— То, что должен.

Он вышел. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как заскрипел гравий под его шагами — тяжёлыми, размеренными, неспешными. Он не торопился. Он был уверен в себе.

А я осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руке испачканную краской кисть, и не знала, что делать.

***

Я подошла к окну.

Ветров вышел за ворота. За ним — Лось и двое охранников. Они встали полукругом, перекрывая Денису доступ к территории.

Денис, увидев их, не испугался. Наоборот — заорал громче, размахивая руками, как мельница.

— Ты! — он ткнул пальцем в Ветрова, палец дрожал. — Ты украл мою жену! Она моя! Я не давал согласия!

— Она не твоя, — спокойно сказал Ветров. — Она никто. Она свободный человек.

— Свободный? — Денис засмеялся — истерично, дико, с надрывом. В этом смехе было что-то безумное. — Она моя жена! Она обязана мне подчиняться! А ты её держишь взаперти, трахаешь, наверное, пользуешься, пока я тут по улицам шляюсь!

— Заткнись, — сказал Ветров. Его голос стал тише — и от этого страшнее. Я знала этот тон. Так он говорил с Борисом в ангаре перед тем, как сломать ему палец.

— Не заткнусь! — Денис не чувствовал опасности. Или чувствовал, но алкоголь заглушал инстинкты. — Я пришёл за ней! Отдай её, или я в полицию пойду! Ты — бандит, у тебя оружие, ты похитил человека! У тебя здесь, наверное, нарколаборатория! Я всё расскажу!

— Рассказывай, — равнодушно сказал Ветров. — У тебя есть неделя, чтобы вернуть деньги. Ты не вернул. Теперь ты должен не четыре миллиона, а шесть. Проценты капают каждый день.

— Нет у меня денег! — закричал Денис. — И не будет! Я всё проиграл, всё! А Ирка — моя! Я её не отдам! Она мне нужна!

— Зачем она тебе? — Ветров склонил голову набок, как любопытный зверь. — Чтобы бить? Чтобы унижать? Чтобы продать следующему кредитору?

— Она моя жена! — Денис топнул ногой, как капризный ребёнок. — Я имею право!

— Она уже не твоя, — сказал Ветров. — Она выбрала быть здесь.

— Врёшь! Она не выбирала! Ты её заставил!

— Спроси у неё сама.

Денис посмотрел на окна. Увидел меня. Я стояла у стекла, не пряталась. Смотрела на него — на этого человека, которого когда-то любила. Которому верила. Который разбил мою жизнь вдребезги.

Его лицо исказилось — от злобы, от обиды, от чего-то ещё, что я не могла разобрать. Может быть, от страха. Может быть, от понимания, что он действительно теряет контроль надо мной.

— Ирка! — закричал он. — Скажи ему, что ты моя! Скажи, что ты хочешь вернуться! Мы уйдём, я обещаю, я завяжу, я найду работу, мы начнём сначала! Я люблю тебя, Ирка! Я без тебя пропаду!

«Начнём сначала».

Я слышала эти слова сто раз. Тысячу. Каждый раз после того, как он бил меня. Каждый раз после того, как проигрывал деньги. Каждый раз, когда я была готова уйти.

«Начнём сначала, Ирка. Я исправлюсь. Я люблю тебя».

Он не исправлялся. И не любил. Он просто не хотел терять свою вещь.

Я покачала головой. Отрицательно. Медленно, чтобы он видел. Чтобы сомнений не осталось.

— Нет, — прошептала я. — Никогда.

Он не мог слышать. Но он понял. По моим губам. По моим глазам. По тому, как я стояла — прямо, не прячась, не дрожа.

Его лицо побагровело. Глаза налились кровью.

— Ты! — заорал он на Ветрова. — Ты её настроил! Ты — мразь, бандит, вор! Ты украл у меня всё! Я убью тебя!

Он бросился на Ветрова с кулаками.

Это было глупо. Денис был пьян, неуклюж, слаб. Его удар был медленным, предсказуемым. Ветров даже не напрягся.

Он перехватил руку Дениса на полпути, заломил её за спину. Денис взвизгнул — по-детски, жалобно. А потом Ветров одним движением — точным, жестоким, отточенным годами практики — ударил его лицом об капот машины.

Глухой удар. Кость встретилась с металлом.

Денис закричал. Из разбитого носа потекла кровь — алая, густая, заливая губы, подбородок, куртку. Он схватился за лицо, застонал.

— Ещё раз, — сказал Ветров спокойно. Его голос не дрогнул. Он говорил так, будто обсуждал погоду. — Ещё одно слово — и я сломаю тебе руку. Потом ногу. Потом шею. Ты меня понял?

— Ты… ты не посмеешь… — прохрипел Денис. Кровь капала на асфальт.

— Посмею, — сказал Ветров. — Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я делаю с должниками. Ты сам пришёл ко мне за деньгами. Сам подписал бумаги. Сам предложил жену в оплату. Теперь ты ноешь, что я её забрал?

— Я… я не предлагал… я…

— Ты предлагал, — холодно сказал Ветров. — Я слышал. Мои люди слышали. Ирина слышала. Ты продал её за три миллиона. Ты оценил её дешевле, чем я плачу за машину.

Денис заплакал. Всхлипывал, размазывая кровь по лицу. Жалкий, никчёмный, сломленный.

— Убирайся, — сказал Ветров. — И не возвращайся. Если я ещё раз увижу тебя у моего дома — ты умрёшь. Не покалечу. Не запугаю. Убью. Прямо здесь, у ворот. И закопаю в лесу. Никто не найдёт.

Он отпустил Дениса. Тот сполз по капоту на землю, вытирая разбитое лицо грязными рукавами.

— Ирка… — позвал он. — Ирка, помоги… Я же твой муж… Мы же семья…

***

Я не знаю, что на меня нашло.

Может быть, это была привычка. Три года привычки быть заботливой женой. Три года привычки бросаться на помощь, когда он падает. Три года привычки забывать о боли, о страхе, о себе — и бежать к нему, потому что он «слабый», потому что «без меня пропадёт».

Может быть, это было что-то другое. Жалость. Отвращение к насилию — даже когда насилие заслуженно.

Или, может быть, я просто хотела посмотреть ему в глаза — последний раз. Сказать то, что не сказала три года.

Ноги сами понесли меня к двери.

— Ирина, стой! — крикнул Лось, когда я пробегала мимо него в холле.

Я не слушала.

Я выбежала из дома, пробежала по дорожке, выскочила за ворота. Ветров обернулся — его лицо стало ещё жёстче. Лось сделал шаг ко мне, но я увернулась.

— Ирина, стой! — рявкнул Ветров. — Не подходи к нему!

Я не слушала.

Я подбежала к Денису, упала на колени рядом с ним. Гравий впился в колени через тонкую ткань платья. Запах крови — его крови — ударил в нос.

— Ты как? — спросила я. — Ты в порядке?

— Ирка… — он схватил меня за руку. Его пальцы были липкими, холодными, дрожащими. — Ирка, ты пришла. Я знал, ты не бросишь. Ты же меня любишь, да? Любишь?

Я смотрела на него. На его разбитое лицо. На его жалкие, умоляющие глаза. На человека, который три года назад был моим мужем, а стал моим палачом.

Я не чувствовала любви. Не чувствовала жалости. Я чувствовала только усталость.

— Я не люблю тебя, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы тебя убивали.

— Ирка…

— Уходи, Денис. Уходи и не возвращайся. Я не вернусь к тебе. Никогда.

— Защищаешь? — голос Ветрова раздался сверху.

Я подняла голову. Он стоял в двух метрах, смотрел на меня. Его лицо было каменным, но глаза… глаза горели яростью. Такой ярости я не видела даже в ангаре, когда он ломал палец Борису. Это была не холодная, деловая жестокость. Это была ревность. Боль. Предательство.

— Ты его защищаешь? — повторил он. Голос сорвался на шёпот — и это было страшнее крика.

— Он не сможет уйти сам, — сказала я. — У него сотрясение, ему нужна помощь.

— Ему нужна могила, — сказал Ветров. — Отойди от него.

— Нет.

— Ирина, я сказал — отойди.

— Нет, — повторила я. — Вы уже сделали достаточно. Отпустите его.

Ветров смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Раз, два, три, четыре… Я видела, как борются в нём желание разорвать Дениса на части и желание не причинять мне боль.

— Уведите её, — сказал он Лосю.

Лось подхватил меня под локоть, поднял с колен.

— Идёмте, Ирина Сергеевна.

— Отпустите! — я вырывалась. — Андрей, не трогайте его! Он ничтожество, но он не заслуживает смерти! Он отец моего нерождённого ребёнка!

Это было жестоко. Я знала. Я ударила Ветрова туда, куда бить не следовало. Но я не знала, как ещё остановить его.

Он замер. На секунду — всего на секунду — его лицо дрогнуло. Он вспомнил. Я рассказала ему о беременности. О потерянном ребёнке. О том, как Денис толкнул меня с лестницы.

— Он заслуживает смерти уже тем, что прикоснулся к тебе, — сказал Ветров тихо.

Он подошёл к Денису, пнул его носком ботинка — не сильно, скорее для привлечения внимания.

— Убирайся. Живым. Пока я не передумал.

Денис встал, шатаясь. Кровь всё ещё текла из носа, заливая куртку. Он посмотрел на меня — с ненавистью, с обидой, с чем-то ещё, что я не могла разобрать. Может быть, с удивлением. Он не ожидал, что я откажусь. Он думал, что я всегда буду его.

— Ты ещё пожалеешь, Ирка, — сказал он. — Он тебя бросит. Или убьёт. Или продаст. И тогда ты приползёшь ко мне. Но я не приму тебя обратно. Будешь на коленях ползать — не приму.

— Она не приползёт, — сказал Ветров. — А если приползёт — я сожгу твой дом, пока ты будешь внутри. Убирайся.

Денис ушёл. Шатаясь, хромая, вытирая кровь рукавом. Я смотрела ему вслед и чувствовала пустоту.

Не жалость. Не облегчение. Просто пустоту. Как будто внутри что-то оборвалось — последняя ниточка, которая связывала меня с прошлым.

— В дом, — сказал Ветров.

— Андрей…

— В дом, Ирина. Сейчас же.

Он схватил меня за руку — больно, до хруста, до синяков, которые проявятся завтра — и повёл к дому.

***

Внутри он не отпустил меня.

Затащил в гостиную, толкнул к стене. Я ударилась спиной о штукатурку — больно, но терпимо. Я уже привыкла к боли. Но сейчас боль была не физической.

— Ты его защищала, — сказал он. Голос дрожал — от ярости, от обиды, от чего-то ещё. — Ты выбежала к нему. Ты встала на колени перед этим ничтожеством. Ты назвала меня по имени, когда просила за него.

— Он человек, — сказала я. — Плохой, слабый, никчёмный — но человек.

— Он поднял на тебя руку. Он продал тебя. Он бросил тебя. А ты защищаешь его!

— Это привычка, — сказала я. — Я не могу смотреть, как бьют беззащитного. Даже если этот беззащитный — мой враг.

— Он не беззащитный! — Ветров ударил кулаком в стену рядом с моей головой. Штукатурка треснула. Я не вздрогнула. — Он — трус! Он спрятался за твою спину, когда пришли мои люди! Он предлагал тебя в оплату долга! А ты… ты выбежала к нему, как собачка, которая не может забыть своего хозяина!

— Он не мой хозяин, — сказала я. — И вы — не мой хозяин. Я ничья.

— Ты моя, — прорычал он.

Он прижал меня к стене всем телом. Я чувствовала его запах — бергамот, табак, пот, ярость. И кровь — чужую кровь, которая осталась на его руках после Дениса. Его дыхание обжигало лицо — горячее, прерывистое, как у зверя перед прыжком.

— Скажи, что нет, — сказал он. — Скажи, и я уйду. Навсегда. Ты никогда меня больше не увидишь. Я отпущу тебя. Дам денег. Документы. Ты уедешь, куда захочешь. Начнёшь новую жизнь. Без меня. Без Дениса. Без всего этого кошмара.

— А если я не скажу?

— Тогда ты моя. Навсегда. И я никогда тебя не отпущу.

Он наклонился ближе. Я видела свои отражения в его глазах — маленькую, испуганную, но не сломленную. В её глазах — в моих глазах — горел огонь. Тот самый, который я считала потухшим навсегда.

— Ты моя, — повторил он. — Скажи, что нет — и я уйду навсегда. Врёшь — я почувствую.

Я молчала.

Потому что не могла сказать «нет». Потому что не хотела, чтобы он уходил. Потому что за десять дней в его доме я впервые за три года почувствовала себя живой.

Не безопасной. Не свободной. Живой.

Я чувствовала страх — острый, как лезвие. Я чувствовала желание — тёмное, запретное, то, которое я прятала от себя самой. Я чувствовала его — его тепло, его силу, его боль. Он стоял так близко, что я могла сосчитать его ресницы.

И я поняла: я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

— Не уходите, — прошептала я.

Он замер.

— Что?

— Не уходите, — повторила я громче. — Я не хочу, чтобы вы уходили.

— Ты… ты врёшь.

— Не вру.

— Докажи.

— Как?

Он поцеловал меня.

***

Это был не поцелуй. Это было нападение.

Голодное, злое, отчаянное. Он вцепился в мои волосы, запрокинул голову, впился в губы — больно, жадно, как человек, который умирает от жажды и наконец нашёл воду.

Я чувствовала вкус крови — его или своей, не знаю. Чувствовала его руки — на талии, на спине, на затылке. Чувствовала его тело — твёрдое, горячее, дрожащее от напряжения, от долгого молчания, от девяти дней притворства, что мы можем быть просто хозяином и гостьей.

Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу. Будто хотел стереть все прошлые поцелуи, все прикосновения Дениса, всю боль, которая осталась на моих губах. Будто хотел заново создать меня — из своих желаний, из своей тоски, из своего одиночества.

Я не сопротивлялась. Не отталкивала. Я отвечала — неумело, испуганно, но отвечала. Потому что за десять дней в его доме я поняла: этот человек, который ломает пальцы и убивает врагов, никогда не сделает мне больно. По крайней мере — намеренно.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Его лоб прижимался к моему, глаза были закрыты. Его дыхание смешивалось с моим — горячее, прерывистое, солёное от крови.

— Ты моя, — прошептал он. — Скажи это.

— Я…

— Скажи, Ирина. Мне нужно это услышать.

— Я ваша, — сказала я. — Но не потому, что вы меня купили. Не потому, что Денис продал. А потому, что я сама так решила. Здесь и сейчас. Сама.

Он открыл глаза. В них не было ярости — только удивление и что-то ещё, чему я боялась дать имя. Что-то хрупкое, что он прятал годами. Что-то, что могло сломаться от одного неосторожного слова.

— Ты сама решила?

— Да.

— Когда?

— Когда вы вернули мне блокнот. Когда сказали, что не продадите меня. Когда сидели у моей кровати и гладили по голове. Когда сломали палец Борису — и я поняла, что вы делаете это не потому, что жестокий. А потому, что по-другому не умеете.

— Это не любовь, — сказал он. — Это благодарность. Или жалость. Или синдром Стокгольма. Ты не знаешь, чего хочешь.

— А это? — я коснулась пальцами своих разбитых губ. Они саднили, были припухшими. Я чувствовала его вкус — горький, терпкий, пьянящий. — Это тоже благодарность?

Он усмехнулся — той же грустной усмешкой, которую я уже начала любить. Которая делала его человечным. Которая стирала с его лица маску Ветряка.

— Не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. Я умею только бить и брать. А любить… я не умею. Меня не научили.

— Научитесь, — сказала я. — Я помогу. Если вы позволите.

Он снова поцеловал меня — но уже не зло, а почти нежно. Почти. Как человек, который боится сломать то, что держит в руках. Как человек, который впервые держит в руках что-то хрупкое и не знает, какую силу приложить, чтобы не раздавить.

— Не бросай меня, — прошептал он в мои губы. — Пожалуйста.

— Не брошу.

— Врёшь?

— Попробуй почувствовать.

Он замер. Прижал ладонь к моей груди — туда, где билось сердце. Его рука была тяжёлой, горячей. Я чувствовала её сквозь ткань платья.

— Стучит, — сказал он. — Сильно. Как у кролика.

— Это от страха.

— Или от любви.

— Вы же сказали, что не умеете любить.

— Я не умею, — сказал он. — Но, может быть, умеешь ты. За двоих.

Он опустил руку, отступил на шаг. Я осталась стоять у стены, дрожащая, с разбитыми губами и бешено колотящимся сердцем. Мои колени подкашивались. В ушах шумело.

— Иди в свою комнату, — сказал он. — Мне нужно подумать.

— О чём?

— О том, что я только что сделал. И о том, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— Не знаю, — сказал он. — Но теперь мы оба в этой клетке. Ты — моя пленница, я — твой пленник. И я не знаю, кто из нас больше заслуживает жалости.

Он вышел. Я осталась одна в гостиной, прислонившись к стене, на которой ещё осталось тепло его тела.

Я поцеловала деспота. И он поцеловал меня. И это было началом конца — или началом чего-то нового.

Я не знала. Но я хотела узнать.

***

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела на сад, освещённый луной, и трогала свои губы. Они были припухшими, саднящими — он целовал так, будто хотел стереть все прошлые поцелуи, все прикосновения, всю боль.

«Ты моя».

Он сказал это не как приказ. Как мольбу. Как просьбу о спасении. Я слышала в его голосе то, чего он сам, возможно, не замечал: отчаяние человека, который всю жизнь был один и вдруг понял, что не хочет больше быть один.

Я взяла веточку душицы с тумбочки — свежую, горькую, пахнущую летом и свободой — поднесла к губам.

— Что ты со мной делаешь, Андрей Ветров? — прошептала я. — Почему я не могу тебя ненавидеть? Почему я хочу тебя спасти, даже когда ты пугаешь меня? Почему я смотрю на твои руки, которые ломают пальцы, и вспоминаю, как они гладили меня по голове?

За стеной послышались шаги. Он ходил по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Как человек, который не может найти себе места.

Мы оба были в клетке. Но теперь решётка была не между нами — вокруг нас.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо — злое, растерянное, нежное. Человек, который не умеет любить. И женщина, которая разучилась.

Может быть, вместе мы научимся.

***

Утром я проснулась от запаха кофе.

Кто-то поставил чашку на тумбочку. Рядом — записка. Почерк резкий, мужской, с нажимом — я уже узнавала его.

«Завтрак в девять. Приходи. Нам нужно поговорить».

Я села на кровати, отпила кофе. Горький, без сахара — как он любил. Я тоже начала любить такой. Я научилась пить его без сахара — потому что в доме Ветрова не было сахара. Он говорил: «Сахар размягчает. А мне нужно быть твёрдым».

Я оделась — выбрала простое льняное платье, не то, которое он подарил, а своё старое, которое привезла с собой. Мне хотелось напомнить себе, кто я. Не его гостья. Не его пленница. Ирина. Дизайнер. Женщина, которая выжила.

Спустилась в столовую.

Ветров сидел за столом — вчерашняя одежда, небритый, уставший. Под глазами — тени, как у человека, который не спал всю ночь. Но он не выглядел сломленным. Он выглядел так, будто принял какое-то решение.

— Садись, — сказал он.

Я села напротив.

— Я хочу извиниться, — сказал он. — За вчерашнее. Я не должен был целовать тебя без спроса. Я не должен был применять силу. Я не должен был… пугать тебя.

— А со спросом можно? — спросила я.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Надежда? Что-то, чему я боялась дать имя.

— Если ты разрешишь — да.

— Разрешаю, — сказала я.

— Ирина…

— Я сказала: разрешаю. Но не сегодня. Сегодня я хочу есть. И хочу, чтобы мы просто поговорили. Как люди. Не как хозяин и гостья. Не как деспот и жертва. Просто как Андрей и Ирина.

Он усмехнулся — впервые за утро. Устало, но искренне.

— Хорошо, — сказал он. — Ешь. Потом поговорим.

Мы ели молча. Омлет, кофе, тосты. Обычный завтрак в доме, который перестал быть чужим.

Но это была не та тишина, что между врагами. Это была тишина между людьми, которые только что поняли, что они не враги.

И, может быть, не просто не враги.

После завтрака он взял меня за руку. Просто взял — и не отпускал. Мы сидели за столом, держась за руки, и смотрели в окно на сад, где росла душица.

— Что теперь будет? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Но теперь мы вместе. Вместе будем решать.

— Вместе?

— Да. Ты и я. Если ты, конечно, не передумала.

Я посмотрела на его руку — большую, сильную, с длинными пальцами, которые вчера ломали чужую кость, а сегодня держали мою ладонь так нежно, будто я была из стекла.

— Не передумала, — сказала я. — И не передумаю.

Он поднёс мою руку к губам, поцеловал — легко, почти невесомо.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не сбежала. За то, что не испугалась. За то, что дала мне шанс.

— Не благодарите, — сказала я. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для себя. Я устала быть жертвой. Я хочу быть той, кто выбирает.

— И что ты выбираешь?

— Вас, — сказала я. — Я выбираю вас, Андрей Ветров. Со всеми вашими пальцами, ангарами и кошмарами. Со всем, что вы есть.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца.

— Ты с ума сошла, — сказал он. — Я — монстр.

— Монстры не сидят на кухне с женщиной, которую могли бы убить, и держат её за руку.

— Монстры не умеют любить.

— А вы уже любите? — спросила я.

Он замолчал. Его пальцы сжали мою руку — сильнее, чем нужно.

— Не знаю, — сказал он. — Но, кажется, начинаю.