Глава 9

Три дня после встречи в ангаре были странными.

Ветров не уезжал. Он работал в кабинете, выходил только к обеду и ужину. Я рисовала — всё те же портреты, всё того же человека. Мой мольберт стоял в углу кабинета, и я проводила там часы, ловя его профиль, его руки, его редкие улыбки.

Мы почти не разговаривали. Но тишина между нами была не враждебной — другой. Той, когда слова не нужны. Когда достаточно просто быть рядом.

Я заметила, что он изменился. Не стал мягче — нет. Он всё так же смотрел на меня тяжёлым взглядом, всё так же отдавал приказы охране, всё так же исчезал на час в день, чтобы позвонить по делам. Но в его движениях появилась какая-то… осторожность. Как будто он боялся меня спугнуть.

Или боялся себя.

— Ты сегодня не ела, — сказал он за ужином.

— Не хотелось.

— Ты худеешь. Это плохо.

— С чего вы взяли? Вы меня не взвешиваете.

— Я смотрю, — сказал он. — Я всегда смотрю.

Я покраснела. Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде. Но в его голосе было что-то, от чего у меня замерло сердце.

— Я не специально, — сказала я. — Просто аппетита нет.

— Завтра у меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Может быть, аппетит появится.

— Что?

— Увидишь.

Он встал и вышел, оставив меня с недоеденным ужином и горящим любопытством.

***

На следующее утро я проснулась от странного запаха.

Краски. Свежие, масляные, с терпентином. Так пахло в моей мастерской много лет назад, когда я ещё была дизайнером, когда у меня были деньги, заказы, будущее.

Я села на кровати.

В комнате что-то изменилось.

Мольберт. Новый, настоящий, не тот ученический, который мне принёс Лось, а профессиональный, буковый, с регулировкой высоты и ящиком для красок. Рядом — набор масляных красок, кисти, растворители, палитра. Всё новое, дорогое, пахнущее возможностью.

Я спустила ноги с кровати, подошла босиком. Провела пальцем по дереву — гладкому, тёплому, живому. В ящике лежали кисти — разных размеров, из натурального ворса, такие, о которых я могла только мечтать. Краски — в тюбиках, с золотыми этикетками, профессиональная серия. Я взяла один тюбик, выдавила каплю на палец. Ультрамарин. Густой, глубокий, как ночное небо.

— Что это? — прошептала я.

— Это подарок, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Ветров стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нём была домашняя одежда — впервые я видела его не в костюме: простая серая футболка, чёрные брюки. Без пиджака, без галстука, без брони. Я заметила, что он босиком — его пальцы сжимали край дверного косяка, как будто он боялся войти.

— Зачем? — спросила я.

— Ты сказала, что любишь рисовать. Я подумал, что масло тебе понравится больше, чем карандаш.

— Это… это очень дорого. Я видела такие краски в каталогах. Они стоят как… как несколько месяцев моей жизни в той квартире.

— Я могу себе позволить, — сказал он. — И ты заслуживаешь лучшее.

— Я не заслужила, — сказала я. — Я ничего для вас не сделала.

— Ты сделала, — сказал он тихо. — Ты осталась. Ты не сбежала. Ты смотришь на меня как на человека. Этого достаточно.

Я провела пальцем по буковой раме мольберта. Она была тёплой — как живая. Я подняла холст — загрунтованный, натянутый на подрамник, идеально белый. Он ждал. Ждал, когда я начну.

— Спасибо, — сказала я. — Я не знаю, как благодарить.

— Не благодари, — сказал он. — Рисуй. Это лучшая благодарность.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его:

— Андрей.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без «вы». Он заметил. Я видела, как напряглись его плечи.

— Да?

— Спасибо, — сказала я ещё раз. — Не за краски. За то, что вы помните. За то, что слушаете. За то, что вам не всё равно.

Он не обернулся. Стоял спиной ко мне, и я видела, как поднимаются и опускаются его плечи — глубокое дыхание, попытка взять себя в руки.

— Рисуй, — повторил он и вышел.

***

Я рисовала весь день.

Сначала наброски — сад за окном, яблоню, фонтан, старую скамейку под душицей. Потом портрет — его, по памяти. Но маслом писать сложнее, чем карандашом, и у меня не получалось. Краски ложились не так, как надо, тени были слишком резкими, свет — слишком бледным.

Я злилась. На себя, на свои неумелые руки, на то, что потеряла три года практики. Раньше я могла написать этюд за час — уверенно, смело, не боясь ошибиться. Теперь каждый мазок давался с трудом.

— Ты злишься? — спросил Ветров, заглянув в комнату вечером.

— Я не умею писать маслом, — сказала я. — Я дизайнер, а не художник. Я рисую эскизы, а не картины.

— Научишься, — сказал он, подходя ближе. Он смотрел на мои неудавшиеся наброски — кривые линии, грязные смешения цветов. — У тебя будет время.

— У меня нет времени. Через несколько дней, когда Денис не вернёт деньги, вы меня продадите.

Он замолчал. Взял с мольберта один из набросков — тот, где я пыталась писать сад. Рассмотрел.

— Не продам, — сказал он.

— Что?

— Ты слышала. Я не продам тебя. Даже если Денис не вернёт деньги.

— А что вы сделаете?

Он повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чему я боялась дать имя — твёрдость, граничащая с нежностью.

— Оставлю тебя здесь.

— В качестве кого?

Он подошёл ближе — так близко, что я чувствовала его дыхание.

— В качестве той, кто сама захочет остаться, — сказал он. — Я не держу рабынь, Ирина. Я уже говорил. Ты либо гостья, либо хозяйка. Выбирай.

— А если я не хочу выбирать?

— Тогда я подожду, — сказал он. — У меня есть время. Я умею ждать.

Он вышел. Я осталась с мольбертом, красками и словами, которые никак не укладывались в голове.

Он не продаст меня. Он оставит меня. Если я захочу.

А я хотела?

Я не знала.

***

() Я подошла к окну. Сад тонул в сумерках, фонарь у забора зажёгся — жёлтый, тёплый. Где-то внизу, на скамейке под яблоней, сидел Ветров. Один. С сигаретой. Смотрел на небо.

Он часто сидел там по вечерам. Я замечала — каждый день, после ужина, он уходил в сад. Никого не брал с собой. Просто сидел и смотрел на звёзды. Или на свои мысли.

Мне хотелось спуститься. Сесть рядом. Спросить, о чём он думает. Но я не решалась. Между нами всё ещё было расстояние — не физическое, другое. То, которое нельзя измерить метрами. Он был закрыт. Как книга на чужом языке. Я видела буквы, но не понимала слов.

— Скоро ты откроешься, Андрей Ветров, — прошептала я. — Я подожду. Я умею ждать. Ты меня научил.

***

На следующее утро он пришёл снова.

Не один. В руках он держал что-то, завёрнутое в ткань — старую, выцветшую, но бережно сложенную. Я узнала эту ткань — бабушкина скатерть, с которой я не хотела расставаться даже когда Денис требовал продать «всё старьё».

— Это тебе, — сказал он, протягивая.

— Что это?

— Разверни.

Я взяла свёрток, развернула ткань.

И замерла.

Блокнот. Мой блокнот. Тот самый, который я вела пять лет, когда работала дизайнером. В кожаном переплёте, с потёртыми уголками, с закладкой из шелковой ленточки — когда-то бордовой, теперь выцветшей до розового. На первой странице — моё имя, написанное от руки: «Ирина Громова. Эскизы».

Я открыла его. Дрожащими пальцами перелистнула страницы.

Вот проект гостиной для особняка на Рублёвке — небо, мрамор, камин. Я помню этот проект. Я рисовала его ночью, под джаз, пила красное вино и чувствовала себя королевой мира. Заказчица — женщина с трудным характером — сначала отвергла его, потом вернулась через месяц, сказала, что «ничего лучше не придумала». Я тогда получила свой первый большой гонорар.

Вот спальня в скандинавском стиле — белые стены, дерево, уют. Это был проект для молодой пары, они держались за руки, когда я показывала им эскизы. Через год они прислали фотографию — комната в точности как на моём рисунке. И написали: «Спасибо за наш дом».

Вот кухня в провансе — лаванда, состаренная мебель, керамическая плитка. Заказчица была старой женщиной, которая хотела «чтобы пахло детством». Я добавила душицу. Она заплакала, когда увидела эскиз. Сказала: «У моей бабушки была такая же кухня».

Мои эскизы. Моя жизнь. Моя душа.

Каждая страница — кусочек меня, который я считала потерянным навсегда.

— Откуда? — прошептала я.

— Твой муж продал его, — сказал Ветров. — За бутылку виски. Я выкупил.

— Когда?

— Неделю назад. Узнал, что он пытается сбыть твои вещи. Нашёл перекупщика. Заплатил в десять раз больше.

— Зачем?

Он помолчал. Сель на край кровати — впервые в моей комнате, впервые так близко. Я видела каждую морщинку на его лице, каждую седую ниточку в волосах. Он выглядел уставшим. И... счастливым? Нет, не счастливым. Спокойным. Как будто сделал что-то важное.

— Потому что это твоё, — сказал он. — Не его. Не перекупщика. Твоё. Я не мог позволить, чтобы чужие люди держали в руках кусок твоей души.

— Вы… вы вернули мне меня, — сказала я.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Впервые за три года это были не слёзы боли. Это были слёзы благодарности.

— Не плачь, — сказал он неуклюже. — Я не хотел, чтобы ты плакала.

— Это хорошие слёзы, — сказала я. — Я думала, что потеряла этот блокнот навсегда. Денис продал его в первый год нашей свадьбы. Я искала, спрашивала, но он сказал, что выбросил.

— Он не выбросил. Он продал. За копейки. Я нашёл того человека. Он хранил блокнот в сейфе — думал, что сможет продать дороже, когда ты станешь известной.

— А я не стану известной, — горько усмехнулась я.

— Станешь, — сказал Ветров. — Я помогу.

— Зачем вам это?

— Затем, что ты талантлива. И твой талант не должен пропадать.

Он встал, чтобы уйти. И тогда я сделала то, чего не делала никогда.

Я взяла его за руку.

***

() Веточка душицы, которую я сорвала утром, лежала на подоконнике. Я взяла её, поднесла к лицу, вдохнула запах. Пряный, горьковатый, живой. И протянула ему.

— Держите, — сказала я. — Это вам.

Он посмотрел на веточку, потом на меня.

— Ты уже дарила мне душицу.

— Это другая. Свежая. Как наш разговор.

Он взял веточку, повертел в пальцах. Спрятал в нагрудный карман — туда, где обычно носил зажигалку.

— Буду хранить, — сказал он. — Как память.

— О чём?

— О том, что кто-то смотрит на меня не как на монстра.

Он замолчал. Я всё ещё держала его за руку — свободную, левую. Его пальцы были горячими, сбитыми в костяшках. Я провела большим пальцем по его ладони — шершавой, с мозолями от пистолета.

— Вы никогда не боялись, что вас убьют? — спросила я.

— Боялся, — сказал он. — Каждый день. Но страх — это топливо. Он не даёт расслабиться.

— А сейчас? Вы боитесь сейчас?

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Сейчас я боюсь другого, — сказал он. — Я боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Боюсь, что ты уйдёшь, когда узнаешь меня настоящего.

— Я уже знаю вас настоящего, — сказала я. — Вы ломаете пальцы должникам. Вы держите меня взаперти. Вы угрожаете и приказываете. Но вы же — тот, кто купил мне мольберт. Кто вернул блокнот. Кто сидел всю ночь у моей кровати, когда мне снились кошмары.

— Это не любовь, — сказал он. — Это… я не знаю, что это.

— А это и не любовь, — сказала я. — Пока. Это только начало.

***

Он замер.

Как зверь, который почуял опасность. Как олень, который услышал выстрел. Его тело напряглось, дыхание остановилось. Он смотрел на мою руку — на свои пальцы, которые я сжимала — и не двигался.

— Не уходите, — сказала я. — Пожалуйста.

— Ирина…

— Я не прошу денег. Не прошу свободы. Я прошу вас остаться. На минуту. Пока я не перестану плакать.

Он медленно, очень медленно, повернулся ко мне. Его глаза были тёмными — почти чёрными. В них не было страха. Было что-то другое. То, чему я боялась дать имя.

— Ты прикасаешься ко мне, — сказал он. — Зачем?

— Потому что вы вернули мне меня. Потому что вы купили мольберт. Потому что вы смотрели на меня, как на человека, когда другие смотрели как на вещь.

— Я купил тебя, — сказал он. — Я — твой хозяин.

— Нет, — сказала я. — Вы — тот, кто дал мне выбор. Даже когда его не было.

Он смотрел на нашу сцепленную руки. Я чувствовала его пульс — быстрый, сильный, как у бегуна на старте.

— Отпусти, — сказал он тихо.

— Не хочу.

— Ирина, отпусти. Иначе я не отвечаю за себя.

— Что вы сделаете?

Он резко выдернул руку, отступил на шаг. Его лицо было бледным, дыхание — прерывистым.

— Я могу сделать то, о чём ты попросишь, — сказал он. — Или то, о чём не попросишь. Я не знаю, что из этого хуже.

— Я ничего не прошу, — сказала я. — Я просто хочу, чтобы вы остались.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что если я останусь, я захочу большего. А большее — это то, чего я не могу тебе дать.

— Что именно?

Он посмотрел на меня. В его глазах была боль — такая глубокая, что у меня сжалось сердце.

— Любовь, — сказал он. — Я не умею любить. Я не знаю, как это делается. Меня никто не любил, и я никого не любил. Если я останусь — я сделаю тебе больно. Не потому, что хочу. Потому что не умею иначе.

— Научитесь, — сказала я. — Я помогу.

Он усмехнулся — но не зло, а грустно.

— Ты слишком добрая, Ирина. Добрых убивают первыми.

— Добрых спасают первыми, — ответила я. — Если они кому-то нужны.

Он молчал. Молчал так долго, что я подумала — он уйдёт. Развернётся и уйдёт, как делал всегда.

Но он не ушёл.

Он подошёл к кровати, сел на край. Взял мою руку — уже сам, без моей просьбы. И замер.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Тепло, — сказала я. — Ваши руки тёплые. И шершавые. Как кора старого дерева.

— А я чувствую страх, — сказал он. — Я боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Боюсь, что ты уйдёшь, когда узнаешь меня настоящего.

— Я уже знаю вас настоящего, — сказала я. — Вы ломаете пальцы должникам. Вы держите меня взаперти. Вы угрожаете и приказываете. Но вы же — тот, кто купил мне мольберт. Кто вернул блокнот. Кто сидел всю ночь у моей кровати, когда мне снились кошмары.

— Это не любовь, — сказал он. — Это… я не знаю, что это.

— А это и не любовь, — сказала я. — Пока. Это только начало.

Он поднёс мою руку к своим губам. Не поцеловал — просто прижался, закрыл глаза. Я чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое.

— Не бросай меня, — сказал он. — Пожалуйста. Я не просил никого никогда. Но я прошу тебя.

— Не брошу, — сказала я. — Если вы не бросите меня первым.

— Не брошу, — сказал он. — Даже если ты сама захочешь уйти.

Он отпустил мою руку, встал.

— Мне нужно работать, — сказал он. — Я вернусь вечером.

— Я буду ждать, — сказала я.

Он вышел. Я осталась сидеть на кровати, сжимая в руке блокнот — свою прошлую жизнь, которую он вернул мне.

Я коснулась его руки. Он не отстранился.

Это было больше, чем поцелуй. Больше, чем признание. Это было обещание.

***

() Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела на сад, освещённый луной, и листала блокнот. Страница за страницей. Проект за проектом. Гостиная в стиле лофт — трубы, кирпич, кожаный диван. Я сделала его для друга Дениса, который так и не заплатил. Спальня в японском стиле — татами, ширмы, икебана. Я мечтала сделать такую для себя.

Но у меня никогда не было своей спальни. Сначала комната в общежитии, потом съёмная квартира с Денисом, теперь — золотая клетка Ветрова.

— Когда-нибудь, — прошептала я. — Когда-нибудь у меня будет свой дом. С большой кухней, с окнами в сад, с мастерской, где пахнет красками.

Я закрыла блокнот, положила на тумбочку, рядом с душицей. И вдруг услышала шаги в коридоре.

Он не спал. Ходил туда-сюда. Туда-сюда. Я знала этот ритм — он ходил так, когда думал о чём-то важном.

Я встала, взяла карандаш и чистый лист бумаги. И начала рисовать.

Не портрет. Не сад. Не блокнот. Его. Спящего.

Я никогда не видела его спящим — мы спали в разных комнатах. Но я могла представить. Расслабленное лицо, разжатые кулаки, тень ресниц на скулах. Без брони. Без маски. Просто Андрей.

Я рисовала долго. Карандаш летал по бумаге, и я не контролировала руку. Она сама знала, как провести линию, как положить тень, как сделать так, чтобы он выглядел уязвимым.

Когда я закончила, было уже за полночь. Я посмотрела на рисунок — и увидела то, чего не замечала раньше.

Он был красивым. Не в той холодной, пугающей красоте хищника, а в человеческой. Той, что заставляет сердце биться чаще.

— Что ты со мной делаешь, Андрей Ветров? — прошептала я.

Спрятала рисунок под подушку и закрыла глаза.

Мне приснился он. Улыбающийся. Без страха. Без боли. Просто он.

***

Утром он нашёл рисунок.

Я забыла спрятать. Он вошёл в комнату, когда я спала — принёс кофе. Увидел лист на подушке, взял, посмотрел.

Я проснулась от его молчания.

— Это я? — спросил он.

— Да, — сказала я, садясь. — Вы. Спящий.

— Я никогда не сплю так спокойно, — сказал он. — Ты нарисовала мечту.

— Это не мечта, — сказала я. — Это вы. Тот, кто вы есть, когда никто не видит.

Он долго смотрел на рисунок. Потом положил на тумбочку, рядом с душицей.

— Оставлю себе, — сказал он. — Как напоминание.

— О чём?

— О том, что кто-то видит меня настоящего. И не боится.

Он вышел. Я осталась с кофе, который он принёс — горячим, с молоком, без сахара. Как я любила.

Он запомнил. Он слушал. Ему было не всё равно.

***

Вечером он пришёл с бутылкой вина.

— Ты пьёшь? — спросил он.

— Иногда. Раньше пила. С Денисом перестала — он не любил, когда я пью. Говорил, что женщина должна быть трезвой, чтобы мужчина мог её контролировать.

— Денис — идиот, — сказал Ветров. — Я не контролирую тебя.

— Контролируете. Я не могу выйти за ворота.

— Это защита, — сказал он. — Я уже говорил.

— Защита или контроль — разница только в том, кто говорит.

Он усмехнулся, открыл вино, разлил по бокалам.

— Ты философ, Ирина.

— Я дизайнер. Мы все философы, просто не все это признают.

Мы сидели в гостиной, у камина. Впервые огонь горел — Ветров приказал зажечь. Я смотрела на пламя, пила вино, чувствовала тепло — от огня, от вина, от его присутствия рядом.

— Расскажи мне о своём блокноте, — сказал он.

— Что вы хотите знать?

— Всё. Какая страница твоя любимая? Какой проект тебе нравился больше всего? Почему ты стала дизайнером?

Я открыла блокнот, перелистала.

— Вот эта, — сказала я, показывая. — Проект детской комнаты. Я делала его для друзей, у которых родилась двойня. Стены — бледно-голубые, мебель из светлого дерева, на потолке — облака. И маленькие кроватки-машинки.

— Почему она твоя любимая?

— Потому что там было счастье, — сказала я. — Я рисовала этот проект, когда была беременна.

Он замер.

— Ты была беременна?

— Да. На первом году с Денисом. Я потеряла ребёнка на четвёртом месяце. Он ударил меня. Не специально — толкнул, когда был пьян. Я упала с лестницы.

— И ты осталась с ним после этого?

— Я не знала, что он виноват, — сказала я. — Я думала, что сама споткнулась. Он сказал, что я неуклюжая, что я убила нашего ребёнка. Я верила ему.

— Боже, Ирина…

— Не надо меня жалеть, — сказала я. — Я не жертва. Я выжила.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем я.

— Нет, — сказала я. — Я просто научилась не сдаваться. Иначе умру.

Он взял мою руку — как днём, но теперь медленнее, осторожнее.

— Я не дам тебе умереть, — сказал он. — Никогда.

— Обещаете?

— Я не даю обещаний, — сказал он. — Я даю слово. И слово Ветрова не расходится с делом.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, без горечи, без страха.

— Верю, — сказала я. — Почему-то верю.

Он не отпустил мою руку. Мы сидели так — держась за руки, глядя на огонь — и молчали.

Это было больше, чем поцелуй. Это было начало.

***

() Я рассказала ему о своей первой работе. О том, как пришла в студию «Дом мечты» стажёркой, как мыла кисти и бегала за кофе. О том, как первый проект — туалетная комната в загородном доме — отвергли три раза, а на четвёртый приняли и сказали: «Неплохо для новичка».

— Я плакала в подсобке от счастья, — сказала я. — Чужая дама будет мыть руки в комнате, которую придумала я. Это было… волшебно.

— А что потом? — спросил он.

— Потом были другие проекты. Гостиные, спальни, кухни. Я любила свою работу. Я была в ней — вся, без остатка.

— А теперь? — он посмотрел на меня. — Ты хочешь вернуться?

— Я хочу рисовать, — сказала я. — Неважно, что. Эскизы, картины, портреты. Я хочу чувствовать краски в руках. Хочу пахнуть терпентином, а не перегаром. Хочу… хочу быть собой.

— Будешь, — сказал он. — Я помогу.

— Вы уже помогаете, — сказала я. — Мольберт, краски, блокнот… вы вернули мне меня.

— Это не я, — сказал он. — Это ты. Ты не сломалась. Ты выжила. Я просто дал тебе инструменты.

— И руку, — сказала я. — Вы дали мне руку, когда я боялась.

Он сжал мои пальцы сильнее.

— Я буду давать тебе руку всегда, — сказал он. — Даже если ты не захочешь.

— Захочу, — сказала я. — Я очень хочу.