Глава 6

На шестой день я поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас — никогда не сделаю.

Я сидела в своей комнате, смотрела на сад за окном и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не злость. Не отчаяние. Желание действовать. Оно поднималось из того самого места, где раньше жила надежда — та, которую Денис убивал год за годом, удар за ударом. Но надежда, оказывается, была живучей. Она не умерла. Она просто спала. А теперь проснулась.

Две недели. Я жила в этом доме две недели. Ветров уезжал утром, возвращался поздно вечером. Я ела, спала, гуляла по саду, рисовала. Он не прикасался ко мне. Не заговаривал первым. Только смотрел — издалека, тяжёлым взглядом, от которого у меня мурашки бежали по коже. Но в этом взгляде не было угрозы. Было что-то другое. Изучение. Ожидание. Как будто он ждал, когда я сделаю первый шаг.

Но я не была свободна.

За мной следили. Лось — тень, которая никогда не исчезала. Охранники у ворот. Камеры по периметру. Я могла ходить по дому, но не могла выйти за калитку. Могла читать, но не могла позвонить. Могла рисовать, но не могла отправить письмо. Каждый мой шаг был под наблюдением, каждый вздох — на учёте.

Я была в золотой клетке. И клетка начинала душить.

Сегодня Ветров уехал рано — я слышала звук его машины ещё затемно. Значит, до вечера меня никто не побеспокоит. Только охрана. А охрана, как я заметила, следовала инструкциям: не трогать, не мешать, но и не выпускать.

Я спустилась в холл. Лось сидел у входа, листал телефон. За эти дни я привыкла к его молчаливому присутствию. Он не был жестоким. Он просто делал свою работу.

— Мне нужно позвонить, — сказала я.

Он поднял голову. Его шрам — белая «вторая улыбка» — блеснул в утреннем свете.

— Хозяин не запрещал. Телефон в кабинете, на столе. Можете воспользоваться.

Я удивилась. Я думала, он скажет «нет». Или потребует разрешения. Или выставит условия. Но он просто кивнул на дверь кабинета, будто это было самым обычным делом.

— Спасибо, — сказала я и пошла, стараясь не показать, как колотится сердце.

***

Кабинет Ветрова был запретной зоной.

Я заходила сюда только дважды: в первый день, когда меня привезли, и на второй, когда Ветров объявлял Денису условия сделки. Оба раза я была так напугана, что не рассматривала детали. Помнила только запах — дорогой табак, кожу, бергамот — и ощущение, что на меня смотрят сотней глаз.

Сейчас я вошла одна.

Кабинет был большим, с высокими потолками и тёмными деревянными панелями на стенах. Тяжёлые шторы, массивный стол, кожаное кресло. На стене — несколько фотографий в рамках: горы, море, какой-то старый мужчина в военной форме. Я подошла поближе. Мужчина был похож на Ветрова — те же скулы, тот же разрез глаз. Отец? Дед? Я не знала.

На столе — ноутбук, стопка бумаг, органайзер с ручками. Идеальный порядок. Ни пылинки. Ни лишнего предмета. Ветров был из тех людей, которые не терпят хаоса — ни вокруг, ни внутри.

И телефон.

Стационарный, чёрный, с дисковым набором — старомодный, но дорогой. Я подошла, взяла трубку. Гудок. Связь была. Гудок был ровным, спокойным, как будто ничего особенного не происходило. Как будто я не стояла на пороге решения, которое могло изменить всё.

Я замерла.

Кому я хотела позвонить? У меня не было друзей. Не было родственников. Тётя Зина? Она бы сказала: «Я же говорила, дура», и положила трубку. Старые знакомые по работе? Они давно забыли моё имя. Подруги? Их не осталось — Денис позаботился, чтобы я перессорилась со всеми, чтобы мне не к кому было пойти.

Но был один номер.

Я набрала его по памяти — единственный, который я помнила наизусть, кроме Денисова. Номер моей бывшей начальницы, Светланы Петровны. Она была ко мне добра. Когда Денис впервые пришёл пьяным в офис и устроил скандал, Светлана Петровна не уволила меня — дала второй шанс. Когда я пропадала на неделю из-за его запоев, она прикрывала меня перед руководством. Может быть, она поможет и сейчас.

Пальцы дрожали, когда я набирала номер. Диск крутился медленно, мучительно, как будто отсчитывал секунды до конца моей надежды.

— Алло? — голос в трубке был сонным, недовольным. Я узнала его сразу — чуть хрипловатый, с лёгкой картавостью, которую Светлана Петровна так и не исправила за шестьдесят лет.

— Светлана Петровна, это Ирина. Ирина Громова.

Пауза. Долгая, тяжёлая пауза. Я слышала её дыхание — сначала ровное, потом прерывистое.

— Ирина? — голос потеплел, но в нём появилась настороженность. — Боже мой, сколько лет. Ты где пропадала? Мы тебя искали, звонили… Я думала, ты уехала из города.

— Я… я в сложной ситуации. Мне нужна помощь.

— Какая? Говори.

Я закрыла глаза. Слова не шли. Как объяснить человеку, который помнил меня успешной, уверенной, живой, что я превратилась в тень? Что меня продали за долги? Что я живу в доме у бандита?

— Мне нужно… — я запнулась, подбирая слова, — мне нужно уехать из города. Но у меня нет денег. И документов — только паспорт. Вы не могли бы…

— Ирина, — голос Светланы Петровны стал осторожным, как будто она разговаривала с душевнобольной, — ты от Дениса сбежала?

— Да.

— Он тебя ищет?

— Не он. Другие.

Пауза. Я слышала, как она дышит — тяжело, с присвистом. У неё была астма, я помнила. Она всегда задыхалась, когда волновалась.

— Ирочка, я бы рада помочь, но… — она запнулась, и я уже знала, что она скажет дальше. Я слышала этот тон тысячу раз. Тон человека, который хочет помочь, но не может. Или не хочет. Или боится. — У меня сейчас самой проблемы. Бизнес рухнул, мужа сократили, мы сами перебиваемся. Я не могу…

— Понимаю, — сказала я. Голос не дрогнул. Я научилась не показывать боль. — Извините, что побеспокоила.

— Ты держись, — сказала она, и в её голосе появилось что-то похожее на искренность. Или на облегчение — оттого, что разговор закончился. — Может быть, в центр помощи обратишься? Есть кризисные центры для женщин…

— Спасибо. Я подумаю.

— Ирочка, ты только…

Я положила трубку.

Никто не поможет. Никогда не помогал. И не поможет.

Я стояла посреди кабинета, сжимая трубку, и смотрела на чёрный аппарат. Он казался мне теперь не телефоном, а памятником моей наивности. Зачем я позвонила? Зачем поверила, что есть кто-то, кому я не безразлична?

Ты одна, Ирина. Всегда была одна. И всегда будешь.

Я вытерла глаза — сухие, я не плакала, я разучилась плакать, — и вдруг вспомнила, что на столе у Ветрова лежала бумага. Чистые листы, дорогие, с водяными знаками. Я взяла один, нашла ручку.

Надо было действовать. Не жалеть себя. Не надеяться на чужих людей.

Я набрала ещё один номер — информационной службы. Узнала адрес кризисного центра. Записала на листке: улица, дом, телефон. Спрятала бумажку в карман.

— Ирина Сергеевна, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Лось стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня без злости, но и без жалости. Просто констатировал факт.

— Вы закончили?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Хозяин будет недоволен.

— Почему? Он же разрешил звонить.

— Он разрешил. Но не разрешал писать.

Он кивнул на мою руку, которая лежала в кармане. Я похолодела. Значит, он видел. Видел, как я взяла бумагу. Видел, как я писала. Видел всё.

— Я не писала, — сказала я, но это прозвучало жалко даже для меня.

— Вы взяли бумагу со стола хозяина. Это запрещено.

— Я…

— Пойдёмте, — он взял меня за локоть. Не больно, но крепко, так, что я не могла вырваться. — Хозяин хочет с вами поговорить.

— Он же уехал.

— Я ему позвонил. Он возвращается.

***

Ветров вернулся через час.

Я сидела в его кабинете, на том же стуле, что и в первый раз. Лось стоял у двери, сложив руки на груди. Я сжимала в кулаке клочок бумаги с адресом — не отдала, хотя Лось требовал. Это было моим маленьким восстанием. Моим «нет». Пусть знают, что я не сдаюсь до конца.

Час ожидания был хуже, чем любой допрос. Я смотрела на часы на стене — маятниковые, старые, с боем. Они тикали громко, насмешливо: тик-так, тик-так, попалась, попалась. Я прокручивала в голове сценарии. Он будет кричать? Угрожать? Ударит? Прикажет запереть меня в подвале?

Но почему-то я не боялась.

Странно. Я должна была трястись от страха. Но внутри была только пустота — и где-то на дне этой пустоты тлел маленький, злой огонёк. Я сделала это. Я нарушила правило. И пусть теперь знает, что я не марионетка.

Когда дверь открылась, я выпрямилась. Ветров вошёл не спеша. На нём был тот же костюм, что утром — тёмно-синий, дорогой, — но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Я вдруг заметила, что он похудел за эти дни — или мне показалось?

— Можете идти, — сказал он Лосю, не глядя на него.

Лось вышел, закрыл дверь. Мы остались вдвоём.

Ветров не спешил. Он снял пиджак, повесил на спинку стула. Снял часы — массивные, дорогие — положил на стол. Потёр запястье, там, где остался след от ремешка. Прошёл к окну, постоял, глядя в сад. Потом повернулся ко мне.

Я не выдержала первой.

— Я звонила, — сказала я. — Вы разрешили.

— Я разрешил звонить. Я не разрешал брать бумагу с моего стола.

— Это просто адрес.

— Покажи.

Я вытащила бумажку из кармана, положила на стол. Он взял её, прочитал. Кризисный центр. Адрес. Телефон.

— Зачем тебе это?

— Чтобы сбежать.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Будто уже знал. Будто всё это — звонок, бумажка, моё неповиновение — было частью его игры, которую я не понимала.

— И ты думаешь, кризисный центр поможет? Они приютят тебя на пару недель, дадут талон на суп и направление к психологу. А потом выпустят на улицу. И что дальше?

— Дальше я сама.

— Сама? — он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Было что-то похожее на уважение. — Ирина, у тебя нет работы, нет жилья, нет денег. Ты выйдешь из центра и через день окажешься на панели или в могиле. Ты этого хочешь?

— Я хочу свободы.

— Свободы от чего? От меня? Я не держу тебя взаперти. Ты можешь уйти в любую минуту.

— Могу? — я не поверила своим ушам.

— Можешь. Дверь открыта. Охрана не стреляет без предупреждения. Уходи, если хочешь.

Я встала. Сделала шаг к двери. Остановилась.

А куда я пойду? У меня нет денег даже на такси. Документов — только паспорт. Телефон разряжен, зарядки нет. Я не знаю, как добраться до города отсюда — дорога петляет по лесу, километров двадцать. И даже если я дойду — что дальше? Ночлег на вокзале? Попрошайничество?

Я вернулась на стул.

— Не уходишь? — спросил Ветров.

— Не сегодня.

— Умное решение.

Он встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной. Я смотрела на его широкие плечи, на напряжённую спину — и вдруг поняла, что он тоже боится. Не меня. Себя. Того, что может сделать, если я действительно уйду.

— Почему ты не просишь денег на побег? — спросил он.

Я замерла.

— Что?

— Ты могла бы попросить. Сказать: «Андрей, дай мне денег, я уеду, и ты меня больше не увидишь». Я бы дал. Я не держусь за деньги.

— Вы бы дали?

— Да. Сколько нужно? Десять тысяч? Пятьдесят? Сто? Я бы дал. И ты ушла бы. Навсегда.

— Почему вы не предлагаете?

— Потому что ты не просишь. Ты хочешь взять сама. Украсть. Вырвать. Заслужить. Но не попросить.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было насмешки. Только интерес — холодный, изучающий, как у учёного, который смотрит на подопытное животное. Но в этом интересе было что-то ещё. Живое. Человеческое.

— Почему, Ирина?

Я молчала. Потому что он был прав. Я не просила. Я не умела просить. Денис научил меня, что просьбы — это слабость. Что если ты просишь — ты даёшь власть над собой. А я больше никогда не хотела давать власть никому.

Я вспомнила себя три года назад. Молодую, красивую, успешную. Я просила Дениса не пить. Просила вернуться домой. Просила не бить. Просила, стоя на коленях, цепляясь за его штаны, пока он вырывался и уходил в ночь.

Больше никогда.

— Я не прошу, — сказала я. — Я забираю то, что мне нужно.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Один. Два. Три. Десять. Двадцать.

И вдруг он рассмеялся.

Не усмехнулся. Не криво улыбнулся. А рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Смех был низким, раскатистым, как гром вдалеке. Я никогда не слышала, чтобы он смеялся. За эти две недели — ни разу. Он был всегда серьёзным, собранным, холодным. А сейчас — смеялся.

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Смех менял его лицо. Оно становилось моложе, теплее, человечнее. Исчезала маска — та самая, которую он носил, как броню. Оставался просто мужчина. Уставший. Одинокий. Живой.

— Ты… — он вытер глаза, пытаясь успокоиться. — Ты невероятная, Ирина. Я думал, ты сломалась. Думал, что ты — очередная жертва, которая будет плакать и просить. А ты… ты забираешь. Сама. Без спроса.

— Это плохо?

— Это хорошо. Это очень хорошо.

Он подошёл ко мне, сел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я видела морщинки у его глаз — от смеха, от солнца, от жизни. Видела родинку на левой скуле, которую раньше не замечала.

— Знаешь, сколько людей просили у меня денег? Тысячи. Они приходят, падают на колени, плачут, клянутся, что вернут. А потом исчезают. И я никогда их не вижу.

— А я не исчезну?

— Ты не просишь. Ты забираешь. Это другое.

Он встал, достал из кармана пачку денег, положил на стол. Пятьдесят тысяч. Целое состояние для меня.

— Возьми. Это не подарок. Это плата.

— За что?

— За то, что ты напомнила мне, каково это — быть живым.

Я смотрела на деньги. Пятьдесят тысяч. Я могла купить билет в любой город. Снять комнату. Начать новую жизнь.

— Я не возьму, — сказала я.

— Почему?

— Потому что если возьму — буду должна. А я не хочу быть должна никому. Ни вам. Ни Денису. Никому.

Он усмехнулся — уже привычной, кривой усмешкой, но в глазах его танцевали искорки.

— Тогда забери. Без спроса. Как ты любишь.

Он вышел из кабинета, оставив меня одну с деньгами на столе.

Я не взяла их.

Я взяла только свой клочок бумаги с адресом, сунула в карман и вышла. Лось ждал в коридоре. Он смотрел на меня странно — с уважением? С удивлением?

— Хозяин в хорошем настроении, — сказал он. — Вы его рассмешили. Я не слышал, чтобы он смеялся, уже года три.

— Я не собиралась его смешить, — сказала я.

— Знаю. Поэтому он и смеялся.

***

В ту ночь я снова не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела на сад и думала. Луна была полной, и в её свете деревья казались призрачными, ненастоящими. Как и вся моя жизнь в этом доме.

Он рассмеялся. Не надо мной. Не из-за того, что я сделала что-то глупое. Он рассмеялся потому, что я удивила его. Потому что я не вписалась в его схему.

А какая у него схема? Купить меня, запереть, сломать, использовать?

Но он не использует. Он не прикасается. Он смотрит — и уходит. Он говорит странные вещи — и исчезает. Он смеётся — и оставляет меня одну с этим смехом в голове.

Я взяла веточку душицы с тумбочки — горничная снова поменяла, свежая, пахнущая летом — и поднесла к носу. Запах детства, безопасности, маминых рук.

— Что ты со мной делаешь, Андрей Ветров? — прошептала я. — Почему я не могу тебя ненавидеть?

За стеной послышались шаги. Он ходил по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Я прислушалась. Его шаги были тяжёлыми, но не гневными. Он не метался — он думал. Я представила его: идёт по коридору, засунув руки в карманы, смотрит в пол. О чём он думает? Обо мне? О своей матери? О том, что сказал мне сегодня?

Мы оба были в клетке. Только моя клетка была золотой, а его — железной. И он построил её сам.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Перед глазами стояло его лицо — смеющееся, живое, не каменное. Я поняла, что хочу увидеть его снова. Не Ветряка. Не хозяина. А того, кто смеётся.

Это было опасно. Это было смертельно опасно.

Но я ничего не могла с собой поделать.

За стеной шаги стихли. Я представила, что он стоит у двери. Слушает, дышу ли я. Я задержала дыхание. Тишина.

Потом шаги возобновились — дальше по коридору, к лестнице, вниз. Он ушёл.

Я выдохнула.

Но в груди у меня было тепло. Там, где раньше была пустота, теперь что-то росло.

Душица. Надежда. Или что-то ещё, чему я боялась дать имя.