Глава 14

Верещагин вернулся через две недели.

Я думал, он уехал навсегда. В Питер, в Тверь, куда угодно — лишь бы подальше от меня. Я дал ему шанс. Я отпустил его, когда Полина встала между нами с пистолетом. Я сдержал слово, данное ей.

Но старый дурак не умел ценить подарки судьбы.

Палыч принес мне вечером, когда мы с Полиной пили чай на кухне.

— Илья, — сказал он, глядя на нее. — Можно на минуту?

Я вышел в коридор.

— Верещагин вернулся, — сказал Палыч. — Был в городе, встречался с людьми Шаповалова.

— Зачем?

— Заказал тебя. Лично. Хочет сам стрелять.

Я усмехнулся. Старый дурак решил стать героем. Решил, что если убьет меня — дочь вернется домой, бизнес встанет на ноги, жизнь наладится. Он не понимал, что дочь уже не хочет возвращаться. Что бизнес давно мой. Что жизнь его кончена, даже если я умру.

— Вооружен? — спросил я.

— Купил ствол. Ищет возможность подобраться.

— Найдет, — сказал я. — Сделайте так, чтобы он нашел. Пусть приходит. Я сам с ним разберусь.

— Илья, — Палыч помялся. — Полина Сергеевна узнает.

— Узнает, — согласился я. — Но лучше она узнает, что ее отец мертв, чем что я мертв. Я ей нужен живой.

— Ты уверен?

— Я никогда не был менее уверен, — честно ответил я. — Но выбора нет.

Палыч кивнул и ушел.

Я вернулся на кухню. Полина сидела за столом, сжимая чашку с хмельным чаем.

— Что случилось? — спросила она.

— Рабочие моменты, — ответил я. — Не бери в голову.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем, который уже умел читать мою ложь.

— Ты врешь, — сказала она.

— Немного, — признался я. — Потом расскажу.

Она не стала настаивать. Допила чай, ушла в спальню.

Я сидел один и думал о том, что завтра, возможно, придется убить ее отца. Или он убьет меня.

В любом случае, один из нас умрет.

Я молился, чтобы это был не я.

Нет, не из страха смерти. А потому что не хотел оставлять ее одну.

Верещагин напал через два дня.

Это произошло вечером, когда мы с Полиной возвращались из ресторана. Я хотел показать ей, что жизнь налаживается, что она не пленница, что мы можем быть нормальной парой. Она была в красивом платье — темно-зеленом, под цвет глаз. Волосы распущены, на губах легкая улыбка.

— Ты красивая, — сказал я, когда она садилась в машину.

— Я знаю, — ответила она без кокетства. Просто констатировала факт.

Я усмехнулся. Она менялась. Становилась увереннее. Смелее. Моей.

Мы въехали во двор. Охрана — два человека у подъезда, один на парковке. Я вышел из машины, подал руку Полине. Она вышла, поправила платье.

— Илья, — сказал Палыч из темноты. — Он здесь.

Я не успел спросить, кто. Не успел среагировать.

Из-за угла выскочил Верещагин. С пистолетом в руке. Старый, трясущийся, с безумными глазами. Он целился в меня.

— Ты украл мою дочь! — заорал он. — Ты разрушил мою жизнь! Умри, тварь!

Он выстрелил.

Пуля прошла мимо — рука дрожала, старый дурак не умел стрелять. Я дернул Полину в сторону, закрыл собой. Вторая пуля — снова мимо.

— Папа, нет! — закричала Полина.

Но было поздно.

Мои люди открыли огонь.

Палыч стрелял первым — пуля попала Верещагину в плечо, он пошатнулся, но не упал. Второй охранник стрелял в ногу — Верещагин рухнул на колени. Третий — я не понял, кто — выстрелил в голову.

Верещагин упал лицом вниз. Кровь потекла по асфальту, черная в свете фонарей.

— Нет! — закричала Полина, вырываясь из моих рук. — Нет, папа, нет!

Она бросилась к нему, упала на колени рядом с телом, прижала ладони к его лицу, к ране на голове. Кровь залила ее платье, руки, лицо.

— Не надо, папа, не умирай, — шептала она. — Я прощу тебя. Я все прощу. Только не умирай.

Я стоял в двух метрах, смотрел на кровь, на ее слезы, на тело человека, который хотел меня убить. И чувствовал… что? Не облегчение. Не радость. Пустоту. И страх.

Она возненавидит меня.

Она уйдет.

Я потеряю ее.

— Полина, — сказал я, подходя.

— Не подходи! — закричала она. — Не трогай меня! Ты убил его!

— Я не стрелял, — сказал я.

— Твои люди стреляли! Ты приказал!

— Я приказал защищать меня, — сказал я. — Он хотел убить меня, Полина. Ты видела.

— Он мой отец! — закричала она. — Он мой отец, а ты…

Она замолчала. Потому что не знала, кто я для нее. Муж? Палач? Хмель?

Она закрыла лицо отца своей курткой — той, что была на ней. Накрыла его голову, чтобы не видеть рану. Потом встала, шатаясь. Лицо ее было белым, мокрым от слез, в крови.

— Полина, — сказал я. — Прости.

— Не смей, — сказала она. — Не смей извиняться. Ты не жалеешь.

— Жалею, — сказал я. — О том, что так вышло. О том, что ты видела это. О том, что я не смог уберечь тебя от его смерти.

— Ты не мог уберечь, — сказала она. — Он сам выбрал. Сам пришел с пистолетом. Сам стрелял.

Она посмотрела мне в глаза — красные, опухшие, но в них не было ненависти. Была боль. И принятие. И что-то еще, чему я боялся дать имя.

— Ты не стрелял, — сказала она. — Я видела. Ты прикрыл меня собой. Ты не стрелял.

— Нет, — сказал я. — Не стрелял.

— А он хотел убить тебя, — сказала она. — Он хотел убить человека, который… который…

Она не договорила.

Я подошел, обнял ее. Она не отстранилась. Уткнулась лицом мне в грудь и заплакала — громко, навзрыд, как ребенок.

Я держал ее, гладил по голове, не говорил ни слова. Что я мог сказать? Что все будет хорошо? Это была ложь. Что он заслужил? Это была правда, но не та, которую она хотела слышать.

— Илья, — прошептала она сквозь слезы.

— Да.

— Я не хотела, чтобы он умирал.

— Я знаю.

— Но я не хотела, чтобы умирал ты.

— Я знаю.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

— Что мы будем делать?

— Похороним его, — сказал я. — Достойно. Как отца моей жены.

— Он ненавидел тебя.

— Это не важно, — сказал я. — Ты любила его. Этого достаточно.

Она кивнула. Вытерла слезы рукавом — платье было в крови, лицо в крови, руки в крови.

— Я хочу, чтобы похороны были на рассвете, — сказала она. — Он любил рассветы. Любил смотреть на солнце, когда варил пиво.

— Хорошо, — сказал я. — На рассвете.

Она отвернулась, посмотрела на тело отца, накрытое курткой.

— Он любил пиво, — сказала она тихо. — И хмель. И меня. По-своему.

— Я знаю, — сказал я. — Я тоже тебя люблю. По-своему.

Она взяла меня за руку.

— Помоги мне отнести его в дом, — сказала она. — Нельзя, чтобы он лежал на асфальте.

Я поднял тело Верещагина — легкое, старое, уже не страшное. Полина шла рядом, держала его за руку.

Мы похоронили его на рассвете.

Кладбище было старым, заброшенным — там, где хоронили своих мои люди. Я не хотел везти его на городское — слишком много вопросов, слишком много шума. Полина согласилась.

— Он не был верующим, — сказала она. — Не надо священника. Не надо цветов. Просто закопайте.

Палыч и его люди вырыли могилу. Я стоял рядом с Полиной, держал ее за руку. Она была спокойной — слишком спокойной. Я боялся, что внутри нее что-то сломалось.

Гроб был простым — сосновым, без украшений. Верещагин лежал в нем с закрытыми глазами, с заплаткой на лбу, где пуля вошла в голову. Полина поправила воротник его рубашки, поцеловала его в лоб.

— Прощай, папа, — сказала она. — Ты был плохим отцом. Но ты был моим отцом. Спасибо за жизнь. И за хмель.

Она достала из кармана шишку хмеля — сухую, прошлогоднюю, пахнущую горечью и памятью. Положила на грудь отца.

— Он любил пиво, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

— Я знаю, — ответил я.

— Он любил хмель.

— Я знаю.

— И он любил меня, — сказала она. — Даже когда продал. Даже когда стрелял в тебя. Он любил меня по-своему. Как умел.

— Я тоже люблю тебя по-своему, — сказал я. — Но я не продам. И не выстрелю.

Она посмотрела на меня. В ее глазах блестели слезы — но она улыбалась.

— Я знаю, — сказала она.

Это был первый раз, когда я увидел ее настоящую улыбку после трагедии. Не натянутую, не дежурную. Настоящую — теплую, как рассвет, который вставал над кладбищем.

— Ты улыбаешься, — сказал я.

— Да, — ответила она. — Странно, правда? На похоронах отца.

— Странно, — согласился я. — Но хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что ты жива, — сказал я. — И ты улыбаешься. Это значит, что мы справимся.

Она кивнула. Мы смотрели, как гроб опускают в могилу, как земля сыплется на крышку, как запах свежей земли смешивается с запахом хмеля, который она положила на грудь отца.

— Илья, — сказала она.

— Да.

— Ты не убивал его.

— Я знаю.

— Ты мог бы убить его раньше. Но ты не стал. Ты дал ему шанс.

— Я дал шанс тебе, — поправил я. — Не ему.

— Мне?

— Да. Если бы я убил его тогда, когда он нанял киллера, ты бы никогда меня не простила. Я ждал. Я надеялся, что он одумается.

— Он не одумался, — сказала она.

— Нет. Он выбрал смерть.

— Он выбрал глупость, — сказала она. — Он всегда выбирал глупость. С мамой. Со мной. С тобой. Он был глупым человеком, мой папа.

— Но ты любила его.

— Любила, — кивнула она. — И буду любить. Всегда. Даже мертвого.

Она взяла горсть земли, бросила в могилу.

— Прощай, папа, — сказала она. — Я не буду мстить за тебя. Ты сам виноват. Но я буду помнить. И я буду жить.

Она повернулась ко мне, взяла за руку.

— Поехали домой, — сказала она.

— Домой? — переспросил я.

— Да. В нашу квартиру. Я хочу вымыться, переодеться и выпить хмельного чая.

— С медом или без? — спросил я.

— С медом, — ответила она. — Мне нужно сладкое, чтобы перебить горечь.

Я обнял ее, и мы пошли к машине.

Солнце вставало над кладбищем, золотило кресты и памятники, согревало землю, в которой лежал Сергей Верещагин — предатель, неудачник, плохой отец. Но отец, которого его дочь оплакивала настоящими слезами.

— Полина, — сказал я, когда мы сели в машину.

— Да?

— Я никогда не просил у тебя прощения. За похищение. За угрозы. За ту ночь, когда ты плакала. За все. Я не умею просить прощения.

— Я знаю, — сказала она.

— Но я хочу, чтобы ты знала: мне жаль.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом положила голову мне на плечо.

— Я не прощаю тебя, — сказала она. — Пока. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.

— Я подожду, — сказал я.

— Ты всегда ждешь, — усмехнулась она. — Умеешь ждать.

— Этому меня научил хмель, — сказал я. — И ты.

Она закрыла глаза. Я завел машину.

Мы поехали домой.

К хмелю.

Дома она долго стояла под душем. Я слышал, как течет вода, как она плачет — тихо, чтобы я не услышал. Но я слышал. Я всегда слышу, когда она плачет.

Она вышла в моей футболке — той самой, в которой спала первые дни. Волосы мокрые, лицо чистое, глаза красные.

— Я сварил чай, — сказал я, протягивая ей чашку.

— Спасибо, — она взяла, сделала глоток. — Ты добавил мед?

— Да. Ты просила.

— Ты запомнил.

— Я запоминаю все, что ты говоришь.

Она села на диван, поджала ноги. Я сел рядом, не касаясь.

— Илья, — сказала она.

— Да.

— Ты боялся, что я уйду?

— Да.

— Что возненавижу тебя?

— Да.

— Я не уйду, — сказала она. — И не возненавижу. Но мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю. Может, месяц. Может, год. Может, всю жизнь.

— У меня есть время, — сказал я. — У меня есть вся жизнь.

Она поставила чашку, повернулась ко мне.

— Ты говоришь красиво, Илья. Как поэт.

— Я не поэт, — сказал я. — Я убийца.

— Ты был убийцей, — поправила она. — Теперь ты муж.

— Твой.

— Мой, — кивнула она. — Хмель мой. Горький, колючий, пьянящий. Я выбрала тебя.

— Ты выбрала остаться, — поправил я.

— Это одно и то же, — сказала она.

Она поцеловала меня. Нежно. Как целуют после долгой разлуки. Как целуют того, кого боялись потерять.

Я ответил.

За окном вставало солнце. Хмель в саду у отца, наверное, уже не рос — дом стоял пустой, сад зарастал сорняками. Но хмель между нами — тот, который никто не сеял — продолжал виться.

Ниточка за ниточкой.

Стебель за стеблем.

Шишка за шишкой.

Мы были связаны.

Навсегда.