Глава 13

Билеты лежали в ящике прикроватной тумбочки три дня.

Я открывала его каждый вечер, смотрела на них, трогала пальцами глянцевую бумагу. Москва — Лиссабон. 15 октября, 22:45. Места у окна. Обратный билет не был куплен — он хотел, чтобы я сама решила, возвращаться или нет.

Лиссабон. Океан. Солнце. Узкие улочки, по которым можно бродить часами, никого не боясь. Свобода, которую я так долго ждала.

И Макс. Макс, который ждал на границе — мы договаривались, что он встретит меня в Бресте, а оттуда мы поедем в Польшу, потом в Германию, потом — куда глаза глядят. Он был готов бросить институт, работу, все. Ради меня.

Я должна была радоваться. Должна была собирать вещи, писать прощальную записку, заказывать такси.

Но я не делала ничего.

Я сидела на кухне, варила хмельной чай — без снотворного, чистый, по маминому рецепту — и смотрела на его руки. На татуировку, которая обвивала запястье. На свежие царапины от хмеля — те, что он нанес себе сам, чтобы не ударить меня. Они уже заживали, превращались в тонкие белые полоски, но я помнила кровь. Помнила, как он резал руку о колючки, потому что любил меня слишком сильно, чтобы сделать больно.

Он сидел напротив, пил свой чай — черный, без хмеля, потому что я запретила ему пить хмель до полного заживления татуировки. Смотрел на меня своими черными глазами, в которых уже не было ни холода, ни подозрения. Была только усталость и какая-то странная, почти детская благодарность за то, что я все еще здесь.

— Ты сегодня странная, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Молчишь. Обычно ты болтаешь, когда нервничаешь.

— А я и нервничаю, — призналась я.

— Из-за чего?

Я посмотрела на него долго, пристально. Потом встала, подошла к плите, налила чай ему — хмельной, вопреки запрету. Поставила перед ним.

— Пей, — сказала я.

— Ты же говорила, нельзя. Татуировка...

— Татуировка зажила, — сказала я. — А мне нужно, чтобы ты был спокоен. Чтобы слушал.

Он взял чашку, сделал глоток. Поморщился — горечь.

— Говори, — сказал он.

Я села напротив, сложила руки на столе.

— Давай начистоту, — сказала я. — Ты похитил меня. Сломал мою жизнь. Ты угрожал моему отцу, заставил его подписать договор, женился на мне против моей воли. Ты был груб в первую брачную ночь. Ты держал меня в золотой клетке, в которой я задыхалась.

Он молчал. Только пальцы сжались вокруг чашки — сильнее, чем нужно.

— Но, — продолжила я, — я не могу представить утро без твоего храпа.

Он поднял бровь.

— Я не храплю, — сказал он.

— Храпишь. Когда спишь на спине. И я привыкла. Просыпаюсь, если ты не храпишь — думаю, ты умер или ушел. И мне страшно.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Я не могу представить утро без запаха хмеля от твоей татуировки, — сказала я. — Он пахнет горечью и надеждой. Как ты.

— Полина, — сказал он. — Ты пьешь?

— Я серьезна, — оборвала я. — Дай закончить.

Он замолчал.

— Я не могу представить вечер без того, как ты заходишь с работы, усталый, злой, и первым делом смотришь — здесь ли я. Я привыкла быть центром твоего мира. И мне страшно, что, если я уйду, твой мир рухнет. Не потому что я такая важная. А потому что ты сделал меня важной.

— Ты важная, — сказал он. — Самая важная.

— Не перебивай, — сказала я. — Я хочу сказать главное.

Я встала, подошла к нему, села на край стола рядом с его чашкой.

— Я не уеду в Лиссабон, — сказала я. — Я не поеду к Максу. Я остаюсь.

Он не поверил.

Я видела это по его глазам — в них мелькнула искра надежды, но сразу погасла, задавленная годами недоверия, предательства, привычки, что никто не остается добровольно.

— Ты врешь, — сказал он. — Ты играешь. Как тогда. Чтобы усыпить мою бдительность и сбежать.

— Нет, — сказала я.

— Докажи, — сказал он.

Я встала. Отошла на шаг. Посмотрела на него — на его шрамы, на татуировку, которая виднелась из-под ворота футболки, на его черные глаза, в которых застыла боль.

— Я докажу, — сказала я.

Я расстегнула пуговицу на своей рубашке. Потом вторую. Третью. Рубашка была его, белая, хлопковая, та самая, в которой я спала первые дни. Я сняла ее, бросила на пол.

Осталась в белье — простом, хлопковом, без кружев. Шрамы от хмеля на моих руках и плечах уже побледнели, но были видны — белые полоски на загорелой коже.

Он смотрел на меня — не с вожделением, нет. С недоумением. С надеждой, которую боялся показать.

— Полина, что ты делаешь? — спросил он хрипло.

— Доказываю, — ответила я.

Я подошла к нему, села к нему на колени, обвила руками его шею. Он не тронул меня — застыл, как статуя, боясь спугнуть, боясь поверить.

— Илья, — сказала я. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Я не играю, — сказала я. — Я не вру. Я не хочу уходить. Я хочу быть здесь. С тобой. Даже если ты чудовище. Даже если ты сломал мою жизнь. Потому что ты дал мне новую. Другую. В которой есть хмель, и боль, и страх, и — кажется — любовь.

— Ты не можешь меня любить, — сказал он. — Я похитил тебя.

— А ты не можешь любить меня — я плевала тебе в лицо, — ответила я. — Но любишь. И я люблю. Наверное. Я не знаю, что такое любовь. Но если любовь — это когда не хочешь просыпаться без чужого храпа и запаха хмеля — значит, я люблю.

Я прижалась к нему. Грудью к его груди — к шрамам, к татуировке, к свежим царапинам под бинтами. Чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, как у зверя, который наконец-то нашел свою пару.

— Полина, — прошептал он. — Ты серьезно?

— Я никогда не была серьезнее, — ответила я.

Он обнял меня. Осторожно, как будто я была из хрупкого фарфора, который может разбиться от одного резкого движения.

— Я не заслужил тебя, — сказал он.

— Знаю, — ответила я. — Но ты получил меня. Похитил. А теперь я остаюсь добровольно. Считай, что ты меня удочерил.

Он засмеялся — впервые за долгое время настоящим смехом, без горечи и надрыва.

— Удочерил? — переспросил он.

— Или уженил. Не важно, — сказала я. — Важно, что я здесь. И никуда не уйду.

Он поцеловал меня. Не грубо, не жадно — нежно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни.

Я ответила.

За окном шумел хмель — тот, что рос в саду у отца, тот, что царапал мне кожу в ночь побега, тот, что стал нашим символом, нашим ядом, нашим лекарством.

Хмель вьется.

И мы вьемся вместе с ним.

Ночью мы лежали в постели, и я гладила его татуировку — хмель на ребрах, под сердцем.

— Тебе не больно? — спросила я.

— С тобой — нет, — ответил он.

— Ты врешь.

— Немного, — признался он.

Я провела пальцами по линиям, по шишкам, по листьям. Татуировка была почти зажившей — краска въелась в кожу, стала частью его, как хмель стал частью меня.

— Я никогда не думала, что буду гладить татуировку мужчины, — сказала я.

— А я не думал, что буду лежать с женщиной, которая плюнула мне в лицо и осталась, — ответил он.

— Мы команда, — сказала я.

— Команда? — усмехнулся он.

— Да. Ты — хмель. Я — хмель. Мы душим друг друга, но без друг друга мы не можем.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза.

— Полина, — сказал он. — А что если я когда-нибудь отпущу тебя? По-настоящему. Дверь открою. Охрану уберу. Билеты дам. Ты уйдешь?

— Нет, — ответила я.

— Почему?

— Потому что я уже ушла, — сказала я. — Из своей прошлой жизни. Из Питера. От мамы. От Макса. Я ушла в ту секунду, когда решила остаться. И теперь мой дом здесь. Рядом с тобой.

Он прижал меня к себе, уткнулся носом в мои волосы.

— Ты пахнешь хмелем, — сказал он.

— Это ты им пахнешь, — ответила я. — Я просто впитала твой запах.

— Значит, мы теперь пахнем одинаково.

— Значит, мы теперь одно целое, — сказала я.

Он заснул первым — я слышала, как его дыхание стало ровным, как замедлилось сердце. Я лежала и смотрела на него — на его лицо, расслабленное во сне, без маски монстра. Он был красивым. Не той красотой, которой любуются в музеях, а той, которая заставляет забыть о страхе. Шрам на скуле делал его уязвимым. Татуировка — живым. Его руки, обнимающие меня, — настоящим.

Я поцеловала его в лоб.

— Спи, мой хмель, — прошептала я.

Он что-то пробормотал во сне — неразборчиво, но я поняла. Он сказал: «Не уходи».

Я никуда не ушла.

Я осталась.

Утром я проснулась от того, что он смотрел на меня.

— Ты долго смотрел? — спросила я сонно.

— Всю ночь, — ответил он. — Боялся, что проснусь — а тебя нет.

— Я здесь, — сказала я.

— Вижу.

Он провел рукой по моей щеке, по шраму от хмеля — тонкой белой полоске.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

— А ты меня?

Я помолчала. Потому что врать не хотелось, а правда была слишком сложной.

— Я учусь, — сказала я. — Каждое утро, просыпаясь рядом с тобой, я учусь тебя любить. Каждый вечер, засыпая в твоих объятиях, я учусь не бояться. Это трудно. Но я стараюсь.

— Этого достаточно, — сказал он.

— Я тоже так думаю, — ответила я.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я видела всего несколько раз. Человеческой, теплой, почти беззащитной.

— Сегодня я уезжаю по делам, — сказал он. — Вернусь вечером.

— Я сварю чай, — сказала я. — Хмельной. Без снотворного.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал меня и ушел.

Я осталась одна.

Села на кухне, сварила чай, налила себе чашку. Горько. Терпко. Как он.

И подумала о Максе.

Он ждал на границе. Я должна была позвонить, сказать, что не приеду. Но я не звонила. Не могла. Боялась, что услышу его голос — и передумаю. Или не передумаю, но сделаю больно.

Я написала сообщение.

«Макс. Прости. Я остаюсь. Живи свою жизнь. Не жди меня. П.»

Отправила. Выключила телефон.

Слезы текли по щекам. Не от жалости — от прощания. С прошлой жизнью, которая больше не вернется.

Я выбрала.

Хмель.

Вечером он вернулся, как обещал.

Я встретила его в своей комнате — не в его футболке, а в своем платье. С простыми волосами, без макияжа. С чашкой хмельного чая в руках.

— Ты не ушла, — сказал он.

— Я же обещала, — ответила я.

Он подошел, взял чашку, отпил. Поморщился — горечь.

— Привыкай, — сказала я. — Это мой сорт. Дикий. Но ты говорил, что одомашнишь меня.

— Передумал, — сказал он.

— Почему?

— Потому что дикий хмель лучше. Он живой. Настоящий. Домашний слишком сладкий.

— Ты сладкоежка? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Я любитель горечи. Как ты.

Он поставил чашку, обнял меня, прижал к себе.

— Полина, — сказал он.

— Да?

— Спасибо, что осталась.

— Спасибо, что дал мне выбор, — ответила я. — Даже если он был иллюзией.

— Он не был иллюзией, — сказал он. — Ты могла уйти. Билеты были настоящими. Охраны не было. Я проверил.

— Зачем?

— Чтобы знать: ты здесь не из страха. А по своей воле.

— Я здесь из хмеля, — сказала я. — Это сильнее страха.

Он поцеловал меня. Нежно. Как в тот раз, в машине. Как в первый раз.

Я ответила.

За окном шумел хмель — тот, что в саду у отца, тот, что царапал мне кожу, тот, что стал нашим домом.

Мы больше не убегали.

Мы пришли домой.

Перед сном я спросила:

— А что будет, если я когда-нибудь все-таки уйду?

Он помолчал. Потом ответил:

— Я не буду тебя искать.

— Почему?

— Потому что если ты уйдешь по своей воле, значит, я перестал быть твоим хмелем. А без этого я тебе не нужен.

— Ты всегда будешь моим хмелем, — сказала я. — Даже если уйду. Это не лечится.

— Тогда не уходи, — сказал он.

— Не уйду, — ответила я.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука обвила мою талию. Как его дыхание смешивается с моим. Как хмель вьется между нами — невидимый, но ощутимый, как нить, которая связала нас навсегда.

Я больше не была пленницей.

Я была его хмелем.

А он — моим.

И это было самое страшное и самое прекрасное, что случалось в моей жизни.