Глава 12

Я узнал об этом в среду, в час ночи.

Палыч принес мне распечатку. Не письма, не сообщения — перехват. Она была умной, моя Полина. Не пользовалась телефоном, не писала в мессенджеры. Она передала записку через горничную — ту, что приходила убираться три раза в неделю. Женщина была старой, с добрым лицом, и понятия не имела, что в конверте.

Конверт лежал на моем столе. Я вскрыл его, прочитал.

«Макс. Я решилась. Жди на границе, как договаривались. 15-го, вечер. Я приеду на такси. Если не получится — не жди. Я найду другой способ. П.»

Макс.

Я знал это имя. Полина рассказывала о нем — нехотя, обрывками. Бывший парень. Студент. Живет в Питере. Они расстались за год до того, как ее отец втянул меня в свою жизнь. Он был с ней два года. Он целовал ее, держал за руку, спал с ней.

Он был живым напоминанием о том, чего у меня с ней никогда не будет.

Он ждал на границе. На границе с чем? С Финляндией? С Беларусью? Не важно. Важно было то, что она собиралась бежать. И не одна. С ним.

Я перечитал записку три раза. Каждое слово впивалось в меня, как колючка хмеля — остро, больно, глубоко.

«Макс. Я решилась».

На что? Уйти от меня? Оставить меня?

Она целовала меня первой. Шептала ласковые слова. Гладила мою татуировку. Она сказала, что не полетит в Лиссабон. Она осталась. Добровольно. Или притворно?

Притворно.

Все это время она играла.

Меня — Илью Архипова, который просчитывал врагов на десять ходов вперед, — обыграла девчонка с рыжими волосами и серо-зелеными глазами. Она целовала меня, а сама планировала побег. Она шептала: «Ты мой хмель», — а сама писала записки своему Максу.

Ярость накрыла меня с головой, как холодная волна.

Я встал, вышел из кабинета. Палыч что-то говорил — я не слышал. Я прошел в спальню. Она спала. Свернувшись калачиком, на моей подушке, в моей футболке. Красивая. Беззащитная. Лживая.

Я смотрел на нее, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя кровавые следы.

— Просыпайся, — сказал я.

Она не шевельнулась.

— Просыпайся, — повторил я громче, схватил ее за плечо — не то, которое болело, другое. Дернул.

Она открыла глаза. Сонные, мутные. Потом в них мелькнул страх — когда она увидела мое лицо.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты знаешь, что случилось, — сказал я. — Вставай. Одевайся. Мы едем.

— Куда?

— В сад. К твоему отцу.

— Зачем?

— Увидишь.

Мы ехали молча.

Она сидела на пассажирском сиденье, сжимая руками ремень безопасности. На ней была моя куртка — теплая, черная, слишком большая. Волосы растрепаны, глаза напуганы. Но она не спрашивала. Она знала, что я что-то узнал. Она ждала.

Я привез ее в дом отца. Не в сам дом — в сад. Тот самый, где она пыталась сбежать в первую ночь. Хмель разросся еще сильнее — он душил засохшие деревья, обвивал заборы, лез на крышу сарая. Шишки висели тяжелыми гроздьями, пахли горечью и смертью.

— Выходи, — сказал я.

Она вышла. Я взял ее за руку — не нежно, грубо, как берут преступника. И повел в глубь сада, туда, где хмель был особенно густым, где он обвивал старое яблоневое дерево, которое давно засохло.

— Видишь? — сказал я, показывая на дерево.

— Что? — спросила она.

— Хмель. Он душит. Ты знаешь, как хмель душит?

— Я знаю, как он царапает, — ответила она. — Я помню.

— Он не только царапает. Он забирает жизнь у тех, кого обвивает. Смотри.

Я подвел ее к стволу. Хмель обвивал его так плотно, что коры не было видно. Стебли впивались в древесину, высасывали соки, не давали дышать. Дерево умерло. А хмель продолжал расти, тянуться вверх, искать новую жертву.

— Я такой же, — сказал я. — Я задушу любого, кто посмотрит на тебя. Любого, кто попытается тебя отнять. Я уже задушил твоего отца — морально, не физически. Я задушу и твоего Макса.

Она побледнела.

— Откуда ты знаешь про Макса? — спросила она.

— Ты передала записку через горничную, — сказал я. — Думала, она не заметит? Думала, я не узнаю?

— Ты следишь за мной, — прошептала она.

— Я защищаю тебя, — поправил я.

— Ты душишь меня, — сказала она. — Как хмель. Как это дерево. Ты хочешь, чтобы я засохла? Чтобы во мне не осталось жизни?

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы ты была только моей.

— Тогда ты убьешь меня, — сказала она. — Потому что я не могу быть только твоей. Я — это я. У меня есть прошлое. Есть люди, которых я любила до тебя.

— Любила? — Я усмехнулся. — Ты его любила?

— Да, — сказала она. — Любила. До того, как ты появился. До того, как папа продал меня. До того, как стал моим хмелем.

Я сжал кулаки. Ярость поднималась внутри, как температура при лихорадке — жарко, невыносимо, смертельно.

— Ты не уедешь, — сказал я.

— Уеду, — ответила она. — Ты сам сказал: я свободна. Ты уничтожил компроматы. Ты дал мне билеты в Лиссабон. Я могу уйти.

— Ты не уйдешь, — повторил я. — Потому что я не отпущу.

— Ты обещал, — сказала она. — Клялся хмелем.

— Клятвы меняются, — прорычал я.

Она посмотрела на меня. В ее глазах был не страх — вызов. Тот самый, который я увидел в первый раз, когда она стояла на лестнице и не боялась моего взгляда.

— Ты слабак, Илья, — сказала она. — Ты говоришь, что любишь, но ты хочешь только владеть. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только душить.

Она плюнула мне в лицо.

Я не ожидал.

Слюна попала на щеку, потекла по шраму. Я смотрел на нее — на эту маленькую, рыжую, отчаянную женщину, которая только что сделала то, чего не делал никто. Плюнула в Илью Архипова.

Ярость затмила разум.

Я замахнулся.

Моя рука взлетела в воздух, готовая опуститься на ее лицо, разбить в кровь эту красивую, ненавидящую меня маску.

Она не закрылась. Не отшатнулась. Стояла, смотрела мне в глаза, ждала.

Я не смог.

Рука застыла в воздухе.

Я смотрел на нее — на шрамы от хмеля на ее щеках, на бинты на плече, на испуганные, но гордые глаза. И понял: я не могу ее ударить. Никогда не смогу. Даже если она плюнет мне в лицо. Даже если она сбежит с другим. Даже если она возненавидит меня окончательно.

Я опустил руку.

— Ударь, — сказала она. — Ты же хочешь. Ударь. Докажи, что ты не слабак.

— Не могу, — прошептал я.

— Почему?

— Потому что ты — мое лекарство, — сказал я. — И мой яд. Без тебя я умру. С тобой — задыхаюсь. Я не знаю, как с этим жить. Но я знаю, что не могу сделать тебе больно. Даже если ты этого заслуживаешь.

Я посмотрел на свою руку — все еще сжатую в кулак, дрожащую от напряжения. Потом перевел взгляд на хмелевые стебли, оплетающие засохшее дерево.

И ударил по ним.

Не ее — по стеблям. Кулаком, с размаху, в самую гущу колючек.

Хмель обвил мою руку, впился в кожу тысячами маленьких игл. Боль была резкой, горячей, обжигающей. Я чувствовал, как кровь течет по пальцам, капает на землю, смешивается с росой.

— Илья! — крикнула она. — Ты что делаешь?

— Лечусь, — ответил я. — Хмелем.

Я рванул руку — стебли порвались, оставив на коже глубокие царапины. Кровь текла сильнее. Я смотрел на нее и чувствовал, как боль заглушает ярость. Как хмель входит в кровь — не через чай, а через раны. И лечит.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил я. — Но я твой сумасшедший. И ты — мой хмель. Даже когда хочешь уйти. Даже когда плюешь мне в лицо.

Я подошел к ней, взял ее здоровую руку, приложил к своим губам. Поцеловал пальцы — холодные, дрожащие.

— Ты не уедешь, — сказал я. — Не потому что я держу. А потому что ты сама не захочешь.

— С чего ты взял? — спросила она. Голос дрожал.

— Потому что ты здесь, — сказал я. — Потому что ты не убежала, когда могли. Потому что ты лечила меня, когда я болел. Потому что ты плакала, когда думала, что я умру. Ты можешь врать себе сколько угодно, Полина. Но хмель не врет.

— Хмель — это растение, — сказала она. — У него нет чувств.

— А у меня есть, — сказал я. — Благодаря тебе.

Я отпустил ее руку, повернулся к дереву. Хмель обвивал его, душил, убивал. Но без хмеля это дерево уже давно было бы мертво. Хмель давал ему иллюзию жизни — зеленые листья среди засохших ветвей.

— Мы как это дерево, — сказал я. — Ты и я. Мы душим друг друга. Но без друг друга мы просто сухие стволы. Никому не нужные.

Она подошла ко мне, положила руку на мое плечо — здоровую, нераненую.

— Илья, — сказала она. — У тебя кровь.

— Знаю.

— Давай обработаем.

— Потом.

— Сейчас.

Она разорвала подол своей футболки — той самой, моей, в которой спала — и начала перевязывать мою руку. Аккуратно, осторожно, как перевязывала свои царапины тогда, после побега.

— Ты не уедешь, — сказал я.

— Не уеду, — ответила она.

— Почему?

— Потому что ты — мой хмель. Горький, колючий, сумасшедший. Я не хочу от тебя лечиться.

Она затянула узел. Кровь пропитала ткань, но течь перестала.

— Поехали домой, — сказала я.

— Поехали, — кивнула она.

Мы пошли к машине. Я не взял ее за руку — она взяла меня сама.

Хмель шелестел за спиной, пах горечью и надеждой.

Дома я сел на диван, она принесла аптечку — обработала мои царапины йодом, наложила свежие бинты.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы не ударить тебя, — ответил я. — Ярость была сильнее меня. Я мог бы сделать тебе больно. Очень больно. Я не хотел.

— Ты поэтому резал руку?

— Да. Физическая боль отвлекла от ярости. Бабка учила: когда злость застит глаза — сделай себе больно. Боль вернет контроль.

— Твоя бабка была мудрой женщиной, — сказала она.

— Была, — согласился я. — Я скучаю по ней.

Она закончила перевязывать, села рядом.

— Илья, — сказала она. — Насчет Макса.

— Не хочу говорить о нем.

— А надо.

— Почему?

— Потому что если не поговорим, ты будешь ненавидеть меня. Думать, что я тебя обманывала.

— А ты не обманывала?

— Обманывала, — призналась она. — Я планировала сбежать. Но это было до того, как ты сказал, что я свободна. До того, как дал билеты в Лиссабон. Я хотела уйти, потому что боялась, что ты никогда не отпустишь.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что могу уйти в любой момент, — сказала она. — И почему-то не хочу.

— Из-за хмеля?

— Из-за тебя, — ответила она. — Из-за того, какой ты, когда не пытаешься быть монстром.

— Я всегда монстр, — сказал я.

— Нет, — покачала она головой. — Монстры не режут себе руки, чтобы не ударить женщину. Монстры не варят хмельной чай для своих пленниц. Монстры не дают билеты в Лиссабон. Ты не монстр, Илья. Ты больной человек, который пытается вылечиться.

— Хмелем? — усмехнулся я.

— Мной, — поправила она. — Я твой хмель. Я твое лекарство. Тебе нужно пить меня каждый день, чтобы не сойти с ума.

— Ты говоришь как поэт, — сказал я.

— Я говорю как женщина, которая выбрала остаться, — ответила она.

Она поцеловала меня. Сама. Нежно. Как будто я был не чудовищем, а человеком.

Я ответил на поцелуй. Осторожно, боясь сделать больно.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя люблю. Наверное.

— Этого достаточно.

Она положила голову на мое плечо — здоровое.

Я обнял ее, чувствуя, как бьется ее сердце — ровно, спокойно. Как хмель входит в мою кровь через раны — лечит, успокаивает, возвращает к жизни.

— Полина, — сказал я.

— Мм?

— Спасибо, что не ушла.

— Спасибо, что не ударил, — ответила она.

Мы замолчали. Хмель пах от ее волос, от моих бинтов, от воздуха, который нас окружал.

Я знал: мы не победили. Мы просто научились дышать друг другом. И этого было достаточно.