Глава 11

Я решила играть.

Это случилось не в один день. Мысль зрела медленно, как хмель на стебле — сначала маленькая завязь, потом тяжелая шишка, готовая упасть и опьянить. Я поняла, что ненависть не работает. Отчаянные побеги не работают. Снотворное в чае не работает. Он непробиваем.

Значит, нужно заходить с другой стороны.

Я вспомнила, чему учила меня мать: «Если хочешь получить от мужчины то, что тебе нужно, заставь его думать, что это его идея». Илья хотел, чтобы я его любила. Или хотя бы делала вид. Он хотел, чтобы я целовала его первой, шептала ласковые слова, гладила его татуировки. Он хотел, чтобы я была его хмелем — не только на коже, но и в душе.

Я могла дать ему это.

Ненастоящее. Искусственное. Как сахарозаменитель в чае — сладко, но не то.

Я буду играть любовь. А когда он расслабится, когда поверит, что я смирилась и полюбила, — тогда я уйду. В Питер. К маме. В свою жизнь, которую он украл.

План был простым. И жестоким.

Но я не знала, что самый жестокий человек в этой истории — я сама.

Первый поцелуй я подарила ему через три дня после того, как он отпустил моего отца.

Мы сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм — он включил, чтобы отвлечь меня от боли в плече. Раненое плечо ныло, но уже не сильно — повязку обещали снять через неделю. Я сидела рядом с ним, чувствуя тепло его тела, запах хмеля от его татуировки — свежей, еще не до конца зажившей.

Он не прикасался ко мне. После того случая с пистолетом он стал осторожным — боялся сделать больно, боялся, что я сломаюсь. Он смотрел на меня с какой-то новой нежностью, от которой мне хотелось плакать. Потому что эта нежность была настоящей. А моя — нет.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони.

— Илья, — сказала я.

— Мм?

— Поцелуй меня.

Он удивился. Я видела это по его глазам — черным, как ночь, в которых вдруг зажглась искра надежды.

— Ты серьезно?

— Я никогда не была серьезнее, — солгала я.

Я поцеловала его первой.

Медленно, нежно, как целуют любимого человека, которого боишься потерять. Я вложила в этот поцелуй всю свою боль, всю свою злость, всю свою тоску по свободе. Он не знал, что эти чувства — не о нем. Он принял их на свой счет.

Когда я отстранилась, его глаза были влажными.

— Что это было? — спросил он хрипло.

— Подарок, — ответила я. — За то, что отпустил отца.

— Я не отпускал его ради подарков.

— Знаю. — Я провела пальцем по его шраму на скуле. — Я дарю, потому что хочу. Потому что ты этого заслужил.

Ложь.

Ложь была горькой на языке, как хмель без меда. Но я научилась ее не замечать.

С этого дня я начала играть.

Я целовала его первой.

Каждое утро — легкий поцелуй в щеку, пока он еще спит. Каждый вечер — долгий, томный, перед сном. Я ласкала его татуировку с хмелем — водила пальцами по выпуклым линиям, по шершавой коже, по еще чувствительным рубцам.

— Тебе не больно? — спросила я однажды.

— С тобой — нет, — ответил он.

Я шептала ласковые слова.

«Ты сегодня хорошо выглядишь». «Я скучала, пока тебя не было». «У тебя мягкие руки, Илья. Странно для убийцы».

Он верил. Каждому слову, каждому жесту, каждому взгляду. Он, который не верил никому, верил мне. Потому что хотел верить.

Я гладила его по голове, когда он засыпал. Я прижималась к его спине ночью, хотя внутри все сжималось от отвращения. Я смеялась его шуткам, которые не были смешными. Я слушала его рассказы о прошлом — о бабке, об интернате, о первой пуле — и делала вид, что мне интересно.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. Что эта ложь пропитает меня насквозь, и я перестану понимать, где заканчивается игра и начинается я.

— Ты изменилась, — сказал он однажды за завтраком.

— В лучшую сторону? — спросила я, намазывая масло на тост.

— Не знаю, — ответил он. — Ты стала мягче. Теплее. Как хмельной чай с медом.

— Может, я просто привыкла, — сказала я.

— Может, ты начинаешь меня любить, — сказал он.

Я посмотрела на него. В его глазах была надежда — такая отчаянная, такая детская, что у меня защемило сердце.

— Может быть, — ответила я.

И это была самая страшная ложь из всех.

Однажды вечером он пришел домой раньше обычного.

Я сидела на балконе, пила хмельной чай и смотрела на город. Огни, машины, суета — я была частью этого мира и одновременно запертой в золотой клетке, из которой не хотела вылетать. Потому что боялась, что на воле у меня не будет даже этой клетки.

— Полина, — сказал он, выходя на балкон. — Нам нужно поговорить.

Я повернулась. Его лицо было серьезным, но не мрачным.

— О чем?

— О твоем отце. О компроматах. О твоей свободе.

Я замерла.

— Что ты сделал?

Он сел рядом, взял мою руку. Я не вырвала — игра требовала жестов.

— Я уничтожил все бумаги, — сказал он. — Все доказательства. Видео, подписи, переводы. Сжег в камине. Своими руками.

Я не верила своим ушам.

— Зачем?

— Чтобы ты знала: ты свободна. Если захочешь уйти — никто не посадит твоего отца. Никто не тронет твою мать. Я не буду тебя преследовать.

— Ты блефуешь, — сказала я.

— Я не блефую никогда, — ответил он. — Ты сама меня этому научила.

Он достал из кармана конверт, протянул мне.

— Что это?

— Открой.

Я открыла. В конверте были два билета. Самолет. Москва — Лиссабон. На послезавтра.

— Я подкинул их на случай, — сказал он. — Если захочешь уйти. Если выберешь не меня.

Я смотрела на билеты. Лиссабон. Португалия. Океан. Свобода.

Моя игра привела к этому? Я врала, притворялась, целовала, ласкала — и добилась того, что он отпустил меня? Это был финал? Я могла уйти. Прямо сейчас. Сегодня.

Почему же я не чувствовала радости?

— Ты серьезно? — спросила я. Голос дрожал.

— Серьезнее не бывает, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты выбрала меня добром. Не из страха. Не из жалости. Не из привычки. А потому что сама захочешь остаться.

— А если я не захочу?

— Тогда лети в Лиссабон. Или куда захочешь. Я не буду искать. Я не буду держать. Клянусь хмелем.

Он смотрел на меня. Ждал. В его глазах не было надежды — была только усталость и какая-то странная нежность. Как будто он прощался.

Я сжимала билеты в руках и ничего не понимала.

Моя ложь. Его правда. Билеты в Лиссабон.

— Почему ты это делаешь? — спросила я.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — Первый раз в жизни люблю. И я понял, что любовь — это не клетка. Это открытая дверь. А ты сама решишь — войти или выйти.

Я смотрела на него. На его черные глаза, на шрам на скуле, на татуировку с хмелем, которая виднелась из-под ворота рубашки. И чувствовала, как внутри меня что-то трещит.

Лед.

Мой лед, который я строила годами.

Он трещал под напором его дурацкой, неправильной, жестокой любви.

— Илья, — сказала я.

— Да?

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — ответил он. — Подумай. У тебя есть два дня.

Он встал, ушел в комнату.

Я осталась на балконе, сжимая билеты в Лиссабон, и чувствовала, как по щекам текут слезы.

Я плакала от облегчения. От страха. От того, что моя ложь стала правдой.

Я больше не хотела уходить.

И это было страшнее всего, что он мог со мной сделать.

Ночью я не спала.

Лежала рядом с ним, смотрела на его лицо — спокойное, почти детское во сне. Он не храпел, не ворочался. Спал на спине, положив руку мне на талию — привычка, которую я не замечала, пока не решила уйти.

Я думала.

О Лиссабоне. Об океане. О свободе, которая была так близка.

И о нем.

Если я уеду — что дальше? Мама, Питер, работа в кофейне. Вечера одной. Сны без него. Запах хмеля, который будет сниться каждую ночь. И билеты, которые я сохраню как напоминание о том, что могла остаться.

Если останусь — что дальше? Он. Его мир. Его опасная, темная любовь. Хмель. Татуировки. И страх, что однажды он передумает, вышвырнет меня, и я останусь ни с чем.

Выбор между безопасным одиночеством и опасной любовью.

Я выбрала опасность.

Утром, когда он проснулся, я поцеловала его первая. Долго. Горячо. Так, как будто он был воздухом, без которого я не могу дышать.

— Ты решила? — спросил он, отстраняясь.

— Да, — сказала я.

— Что?

— Я не полечу в Лиссабон.

— Почему?

— Потому что мой хмель здесь. — Я коснулась его татуировки на ребрах. — Потому что ты — мой хмель. Горький, колючий, пьянящий. Я не хочу от него избавляться.

Он смотрел на меня долго. Потом улыбнулся — впервые за все время, что мы были вместе, настоящей улыбкой. Не кривой, не насмешливой. Простой. Человеческой.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я.

Я солгала?

Или сказала правду?

Я уже не понимала.

Я знала только одно: хмель внутри меня вырос настолько, что вырвать его с корнем было бы смертельно.

Для нас обоих.

Через неделю я позвонила маме.

— Мам, — сказала я. — Я вышла замуж.

— За кого? — спросила она. Голос ее был спокойным — она ждала этого звонка? Знала?

— За Илью. Архипова.

— Того самого? — Она не уточняла. Она знала.

— Да.

— Ты счастлива?

Я посмотрела на Илью — он стоял на кухне, варил кофе, и хмель на его ребрах виднелся из-под футболки, когда он тянулся за чашкой.

— Да, — сказала я. — Наверное.

— Этого достаточно, — ответила мама. — Будь счастлива. И пей хмель. Он лечит.

Она положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как по щекам текут слезы. Не горькие. Не сладкие. Хмельные.

Илья подошел, обнял, поцеловал в макушку.

— Все хорошо, — сказал он.

— Да, — ответила я. — Все хорошо.

Я врала ему.

Врала маме.

Врала себе.

Моя ложь стала горьким хмелем для нас обоих.

Но, может быть, в этой горечи было что-то настоящее.