Эпилог

Я проснулась от того, что в комнату ворвался солнечный зайчик — пробился сквозь щель в шторе, прошёлся по моему лицу и уткнулся в подушку. За окном щебетали птицы, пахло сиренью и мокрой от росы травой. Июнь. Самый счастливый месяц в моей жизни.

Я потянулась, открыла глаза. Рядом, на его половине кровати, никого не было — только сбитое одеяло и вмятина от подушки. Влад вставал рано, даже в выходные. Особенно сегодня.

Сегодня была наша свадьба.

Моё сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как испуганная птица. Я села, прижала руки к груди, пытаясь успокоить дыхание. Всё правильно. Я не сплю. Это реально.

Два года прошло с того дня, как я сказала «остаюсь». Два года, наполненных музыкой, любовью, страхом и надеждой. Два года, за которые Влад легализовал бизнес, закрыл все старые проекты, распустил людей, которые не хотели уходить на чистую воду. Два года, за которые я стала настоящей пианисткой — перешла на третий курс консерватории, выиграла студенческий конкурс, сыграла свой первый сольный концерт в малом зале.

И сегодня мы станем мужем и женой.

Я встала, подошла к окну, раздвинула шторы. Солнце заливало сад — тот самый сад, где я когда-то пыталась перелезть через забор с колючей проволокой. Забор до сих пор стоял, но колючку сняли — Влад распорядился, чтобы я не спотыкалась об него взглядом каждый раз, когда выхожу на террасу. «Нам больше не от кого защищаться», — сказал он. Я не стала спорить, хотя знала — враги не исчезли полностью. Клим сидел в тюрьме, его люди разбежались, но кто-то мог затаить обиду. Мы были осторожны, но не параноидальны.

В дверь постучали — три коротких, два длинных. Наш с Мариной код.

— Можно? — раздался её голос.

— Входите.

Марина вошла с подносом в руках — чай с мелиссой, тосты с авокадо, яйца пашот. Всё, как в первый день, когда я училась готовить для Влада. Только теперь она не командовала, а подавала с уважением, как хозяйке дома.

— Доброе утро, невеста, — сказала Марина, ставя поднос на столик у кровати.

— Доброе утро, — ответила я, улыбаясь.

Она была в строгом платье, но на груди у неё красовалась брошь — маленькая, серебряная, в виде розы. Я подарила ей её на прошлое Рождество, и она носила не снимая.

— Вы волнуетесь? — спросила Марина.

— Ужасно, — призналась я. — А что, заметно?

— Ваши руки дрожат, — сказала она. — Но это нормально. Я волновалась в свой день свадьбы больше, чем в день защиты диссертации.

— Вы защищали диссертацию?

— По домоводству, — усмехнулась она. — Шучу. Я не заканчивала университет. Но волновалась — да.

Я села завтракать. Чай был идеальным, как всегда. Тосты — хрустящими, яйца — текучими. Вкус детства, который стал вкусом дома.

После завтрака началась суета. В дом съезжались гости — немного, только самые близкие. Свадьба была скромной, как мы и хотели. Никаких пафосных банкетов на двести человек, никаких лимузинов и оркестров. Только сад, шатёр, живая музыка (я сама играла на рояле) и несколько десятков человек, которые действительно были нам дороги.

Подруги из консерватории приехали с цветами и конфетти. Ленка, с которой я помирилась через полгода после увольнения, примчалась первой и сразу начала командовать:

— Алиса, боже, у тебя даже косметики нормальной нет! Сейчас я тебя накрашу, не вздумай спорить!

Я не спорила. Ленка работала визажистом в салоне красоты и знала своё дело. Через час я смотрела на себя в зеркало и не узнавала — гладкая кожа, подведённые глаза, губы цвета спелой вишни. Красиво? Красиво. Но не по-моему.

— Ты прекрасна, — сказала Ленка, заметив мои сомнения. — Доверься мне. Влад обалдеет.

— Он меня и такую любит, — ответила я.

— Знаю. Но сегодня ты должна быть не просто любимой, а королевой.

Платье висело на манекене в моей бывшей комнате для прислуги — я специально не стала переезжать окончательно в хозяйские апартаменты до свадьбы, хотелось сохранить последние дни девичества. Белое, длинное, кружевное — с длинными рукавами и открытой спиной. Я нашла его в маленьком ателье, где работала пожилая портниха с золотыми руками. Она сшила его за месяц, подгоняя по фигуре так, чтобы оно сидело как влитое.

Ленка помогла мне одеться. Кружево шелестело, шлейф волочился по полу, и я чувствовала себя героиней старого фильма — той самой, которая в финале выходит замуж за принца, хотя по ходу действия её пытались убить драконы.

«Ты — феникс», — сказал Влад.

Сегодня я чувствовала себя фениксом.

Гости собирались в саду. Я стояла у окна на втором этаже и смотрела, как они рассаживаются на белые стулья, расставленные полукругом вокруг арки из живых цветов. Гирлянды, фонарики, ленты — Марина постаралась на славу.

Влад был внизу — я видела его чёрную фигуру, снующую между гостями. Костюм сидел на нём идеально, как всегда. Волосы чуть длиннее обычного, зачёсаны назад. Он выглядел торжественным и немного напряжённым — я знала, что он волнуется, хотя ни за что бы не признался.

Из гостей были: Глеб (шафер, в строгом костюме, с перевязанной рукой — его рана зажила, но иногда давала о себе знать), Марина (в своём любимом тёмно-синем платье, с брошью-розой), Ленка (подружка невесты), несколько партнёров Влада по легальному бизнесу и их жёны, мои однокурсники из консерватории, моя мама.

Про маму — отдельно. Она приехала вчера вечером, с поезда, с огромным чемоданом и кислым лицом. Я боялась её реакции на Влада — на его возраст, на его прошлое, на его дом. Но мама, увидев особняк, только крякнула: «Ну, могла бы и похуже выбрать». А когда Влад подошёл к ней, поцеловал руку и сказал: «Наталья Ивановна, вы воспитали удивительную дочь», она растаяла. И даже не спросила, чем он зарабатывает на жизнь.

В полдень заиграла музыка — квартет из консерватории, мои друзья, согласились сыграть на свадьбе бесплатно. Я вышла из дома, держась за руку Глеба (он должен был провести меня к алтарю — отца у меня не было, а ближе мужчины, чем этот молчаливый гигант, я не знала).

Солнце светило, птицы пели, воздух был наполнен запахом цветов и счастья. Я шла по дорожке, усыпанной лепестками роз — белых, кремовых, нежно-розовых, — и смотрела на Влада.

Он стоял у арки, рядом с регистратором (мы пригласили работницу ЗАГСа в дом, это было законно и удобно). Его лицо было спокойным, но глаза — серые, холодные когда-то, — горели огнём. Он смотрел на меня так, будто видел в первый раз.

— Ты красивая, — прошептал он, когда я подошла.

— Ты говорил, что я красивая всегда, — ответила я.

— Сегодня — особенно.

Глеб передал мою руку Владу, и я почувствовала его тёплую ладонь. Дрожит. Оказывается, он тоже дрожал — этот непробиваемый, ледяной человек, который не боялся ни пуль, ни тюрьмы, ни смерти.

— Не бойся, — прошептала я.

— Я не боюсь, — ответил он.

— Врёшь.

— Немного.

Регистратор — женщина лет сорока в строгом костюме — начала церемонию. Говорила стандартные фразы про любовь, верность, уважение, но я их почти не слышала. Я смотрела в глаза Владу и думала о том, как мы дошли до этого дня. Сквозь ненависть, страх, подозрения. Сквозь угрозы и шантаж. Сквозь болезнь, опасность и сомнения.

«Ты — первая, кто не побоялась дать мне сдачи».

Я дала ему сдачи. И он ответил.

— Слово для клятвы предоставляется жениху, — сказала регистратор.

Влад выдохнул, взял мою руку в обе свои.

— Алиса, — начал он, и я впервые увидела, как он запнулся. — Я не умею говорить красиво. Я умею только делать. Но сегодня я скажу то, что думал каждый день последних двух лет.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Я думал, что не умею любить. Что моя душа сгорела в шестнадцать лет, когда убили отца, и от неё остался только пепел. А потом пришла ты — в мокрых кедах, с дрожащими губами, с запахом дешёвого чая с мелиссой. И сказала: «Тогда убей». С того момента я понял — эта девочка либо спасёт меня, либо убьёт окончательно. Ты спасла. Ты — моя жизнь, моя совесть, моё будущее. Я обещаю любить тебя, защищать и никогда не лгать. Даже если правда будет страшной.

Несколько человек из гостей всхлипнули — Ленка, Марина, мама. Я держалась, но слёзы уже подступали к горлу.

— Теперь невеста, — сказала регистратор.

Я посмотрела на Влада, на его серые глаза, ставшие тёплыми, как пепел.

— Влад, — сказала я. — Ты врезался в мою жизнь, как я в твою машину. Но ремонт обошёлся не в миллионы. А в сердце.

По саду пронёсся смех — кто-то из гостей знал историю нашей встречи, кто-то нет, но даже те, кто не знал, почувствовали, что сказано что-то важное.

— Я боялась тебя, ненавидела, хотела сбежать. Но ты не отпускал. Ты был терпелив, даже когда терпеть не умел. Ты защищал меня, даже когда я не просила. Ты изменился ради меня — я это вижу. И я обещаю быть рядом. Играть для тебя. Поить тебя мелиссой, когда не можешь уснуть. И никогда не бояться — даже если придётся снова держать в руках пистолет.

Марина вытерла глаза носовым платком. Глеб кашлянул и отвернулся — кажется, он тоже плакал, этот молчаливый воин.

— Обмен кольцами, — объявила регистратор.

Мы надели друг другу кольца — простые, белые, без камней. Внутри моей было гравировка: «Мелиса для лиса». Внутри его — «Лис для Мелисы». Я заказала их в маленькой ювелирной мастерской, и мастер сначала не понял, потом улыбнулся, и сделал идеально.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала регистратор. — Можете поцеловаться.

Влад наклонился и поцеловал меня — нежно, долго, под аплодисменты и крики «горько!». Я чувствовала, как его губы улыбаются, и улыбалась в ответ.

— Горько! Горько! Горько! — скандировали гости.

Мы оторвались друг от друга, и Влад прошептал:

— Слушай их. Они знают, что делать.

— Поцелуемся потом, — ответила я. — Вечером, когда все уйдут.

Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, от которой я когда-то замирала от страха, а теперь — от любви.

После церемонии был фуршет в саду. Шатёр, длинные столы, закуски — всё организовала Марина, хотя я помогала. Мы с Владом не хотели ресторана, не хотели пафоса. Хотели дома. Где всё было по-настоящему.

Я ходила среди гостей, принимала поздравления, и каждый раз, когда кто-то говорил «вы такая красивая пара», я улыбалась и думала: «Вы не знаете, через что мы прошли».

Мама подошла ко мне, когда я собирала пустые тарелки — на автомате, по старой привычке — и убрала тарелки из моих рук.

— Сегодня не работай, — сказала она. — Сегодня ты — невеста.

— Мама, я уже привыкла, — ответила я.

— Отвыкай, — сказала она и обняла меня. — Ты счастлива?

— Очень, — ответила я.

— Тогда я спокойна.

Мама всегда была скупа на эмоции, но сейчас я видела, как блестят её глаза. Она была счастлива за меня. И, наверное, немного завидовала — её собственная свадьба была скромной, в ЗАГСе, без цветов и гостей. А у меня — сад, живая музыка, любовь.

К вечеру гости начали расходиться. Ленка уехала первой, расцеловав меня в обе щеки и шепнув на ухо: «Если он тебя обидит, я приеду и убью его. Сама. У меня есть перцовый баллончик».

— Не понадобится, — засмеялась я.

— Вот и хорошо.

Партнёры Влада уехали следом — чопорные, в дорогих костюмах, но с тёплыми улыбками. Однокурсники из консерватории остались ненадолго, сыграли джаз на лужайке, выпили шампанского и уехали на такси.

Марина ушла во флигель, сославшись на усталость, но я видела — она плакала и не хотела, чтобы я это видела.

Глеб остался до последнего — сидел на веранде, курил, смотрел на нас.

— Глеб, идите домой, — сказал Влад. — Вы заслужили отдых.

— Потом, — ответил Глеб. — Сначала вы.

— Мы никуда не денемся.

— Знаю. Но я привык охранять.

Мы оставили его в покое. Он был как старый пёс — верный и немного упрямый.

Когда стемнело, и в саду зажглись фонарики, Влад взял меня за руку и повёл в дом.

— Пойдём, — сказал он. — Я хочу показать тебе кое-что.

— Что?

— Сюрприз.

Мы поднялись на второй этаж, в его кабинет — теперь он был нашим общим. Стол был завален бумагами — контракты, счета, документы по недвижимости. Легальный бизнес требовал много бюрократии.

— Закрой глаза, — сказал Влад.

Я закрыла. Он подвёл меня к дальней стене, где раньше висела карта с отметками. Я слышала, как он что-то снимает со стены, вешает.

— Открывай.

Я открыла.

На стене висела фотография — огромная, в рамке из тёмного дерева. Я и Влад. Наш первый совместный снимок, сделанный в день, когда я поступила в консерваторию. Я стояла у рояля, он — рядом, с рукой на моём плече. Мы оба улыбались — я робко, он чуть заметно.

— Это наш дом, — сказал Влад. — Не стены — мы. И я хочу, чтобы мы всегда помнили, с чего начали.

— С аварии, — усмехнулась я.

— С чуда, — поправил он. — С того, что ты врезалась в мою жизнь.

Я обняла его, прижалась, и мы стояли так долго, глядя на фотографию.

— А помнишь, как ты сказал, что деньги тебе не нужны? — спросила я.

— Помню.

— А теперь нужны?

— Теперь — другие, — ответил он. — Которые пахнут не контрабандой, а нормальной жизнью.

Позже мы вышли в сад. Было тихо, только сверчки стрекотали и ветер шелестел листьями. Мы сели на скамейку — ту самую, на которой я пила чай с мелиссой в первый раз, когда Влад показал мне сад.

— Странно, — сказала я.

— Что?

— Как быстро всё меняется. Два года назад я была здесь горничной, боялась тебя, мечтала сбежать. А теперь я твоя жена.

— Ты всегда была моей, — сказал Влад. — Просто не знала этого.

— Неправда, — возразила я. — Я была твоей должницей. Женой стала позже.

— Должницей, женой — неважно. Важно, что ты со мной.

Он взял мою руку, поцеловал в ладонь.

— Я никогда не верил в судьбу, — сказал он. — Но теперь — поверил. Потому что всё, что с нами случилось, нельзя объяснить иначе.

— Судьба, — повторила я. — Или просто дождь, скользкая дорога и моя глупость.

— Или и то, и другое, — усмехнулся он.

Мы сидели, молчали, и это молчание было уютным, как старый плед.

— Влад, — сказала я.

— М?

— Я хочу сыграть тебе. Ту самую прелюдию. Которую играла в кафе на набережной.

— Иди, — сказал он.

Я поднялась в мансарду, села за рояль. Пальцы нашли клавиши — на автомате, уже не думая. Прелюдия Шопена номер четыре — короткая, грустная, но светлая.

Когда я закончила, он стоял в дверях, прислонившись к косяку.

— Ты гений, — сказал он.

— Я твоя жена, — поправила я.

— Это одно и то же.

Я встала, подошла к нему, обняла.

— Влад, обещай мне одну вещь.

— Всё что угодно.

— Не называй меня Мелисой перед гостями. Они не поймут.

— А наедине?

— Наедине — сколько захочешь.

— Договорились.

Он поцеловал меня — медленно, глубоко, смакуя каждое мгновение. Я чувствовала его запах — дым, кожа, мороз — теперь он был навеки моим.

— Я люблю тебя, Мелиса, — сказал он.

— Я люблю тебя, лис хитрый, — ответила я.

Мы спустились в сад, где уже догорали гирлянды, и легли на траву — прямо так, в свадебных нарядах. Смотрели на звёзды, и я думала о том, что это мгновение — самое настоящее в моей жизни.

— Влад, — сказала я.

— М?

— А что будет дальше?

— Дальше? — он повернул голову ко мне. — Дальше — жизнь. Ты закончишь консерваторию, станешь знаменитой пианисткой. Я буду строить дома. Мы родим детей — двух, трёх, сколько захочешь. Будем стареть, ворчать, смотреть на внуков. Я буду называть тебя Мелисой, ты будешь злиться. И всё будет хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не позволяю себе плохих вариантов, — ответил он. — Я всегда побеждаю.

— И в делах сердечных?

— И в сердечных, — усмехнулся он.

Я засмеялась, и он засмеялся, и эхо нашего смеха разнеслось по ночному саду.

Утром — точнее, уже ближе к полудню — я проснулась оттого, что кто-то пытался открыть дверь в спальню. Стук, шорох, приглушённые голоса.

— Не мешайте им, Марина, — голос Глеба.

— Я только хочу забрать поднос из-под шампанского, — Маринин голос.

— Подождёт.

— Я не могу ждать, я экономка.

— Сегодня вы не экономка. Сегодня вы гостья.

— Я в своей жизни была гостьей только в роддоме, и то недолго.

Я улыбнулась в подушку. Влад спал, раскинув руку на моей талии, и не просыпался. Ему снилось что-то хорошее — он улыбался.

Я поцеловала его в лоб, бесшумно встала, надела халат и вышла в коридор.

— Тише, — сказала я Марине. — Он спит.

— Спит? — удивилась она. — Он вообще когда-нибудь спал?

— Со мной — да.

Она покачала головой, но глаза у неё были добрые.

— Ну, смотрите. Я принесу завтрак через час. И пусть он спит, бог с ним. А вы идите, отдыхайте.

— Спасибо, Марина.

— За что? — буркнула она и ушла.

Я вернулась в спальню, легла рядом. Влад пошевелился, притянул меня к себе, не открывая глаз.

— Куда уходила? — спросил он сонно.

— В уборную.

— Врёшь.

— Немного.

— Зачем?

— Дышать.

— Дыши здесь.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, сильно, надёжно.

— Влад, — прошептала я.

— М?

— Знаешь, какое у меня самое сильное воспоминание о тебе?

— Какое?

— Ты сидишь в кресле у моей кровати, когда я болела ангиной. Говоришь: «Слежу, чтобы не померла. Долги с мертвых не взыщешь». А голос мягкий. Я тогда в первый раз подумала: он не злой. Он просто сломанный.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Ты меня починила, — сказал он.

— Ты сам починился, — возразила я. — Я просто не мешала.

— И пила чай с мелиссой.

— И играла Шопена.

— И называла меня психом.

— А ты заслужил.

Он рассмеялся, прижал меня к себе крепче.

— Спорим, через десять лет ты будешь называть меня лисом, а я — Мелисой, и нам будет всё равно, кто что слышит?

— Спорим, — сказала я. — На что?

— На вечность.

— Идёт.

Мы поцеловались — лениво, вкусно, чувствуя, как солнце поднимается за окном, как начинается новый день. Не просто день — новая жизнь. Наша общая.

Через несколько дней, когда улеглась свадебная суета, Влад сказал:

— Я хочу кое-что показать тебе.

— Что?

— Помнишь подвал? Тот, с опечатанной дверью?

Я похолодела. Конечно, помнила. Всю историю.

— Клим сидит, все дела закрыты, — сказал Влад. — Пришло время показать, что там было.

— А что там? — спросила я.

— Деньги, — ответил он. — И кое-что ещё.

Он взял меня за руку, и мы спустились на первый этаж. Та самая панель, электронный замок. Влад ввёл код (я отвернулась — не хотела знать, хотя, наверное, могла бы). Дверь открылась.

За ней была узкая лестница вниз, с каменными ступенями. Мы спустились. Подвал оказался большим — пол, стены, высокий потолок. В центре стояли стеллажи с деньгами — пачками, в целлофане, перетянутые резинками. Евро, доллары, рубли.

— Когда-то здесь было много, — сказал Влад. — Я перевёл почти всё в легальные счета. Осталось только на чёрный день.

— Зачем ты показываешь мне? — спросила я.

— Чтобы ты знала. У нас нет секретов.

Я подошла к дальнему стеллажу и увидела там не деньги — коробку. Старую, деревянную, с резной крышкой.

— Что это? — спросила я.

— Открой.

Я открыла. Внутри лежали фотографии — старые, пожелтевшие. Мальчик с мужчиной. Тот самый — Влад и его отец. На одной они улыбаются, на другой — держат удочки, на третьей — сидят за роялем (отец учил сына играть? Влад никогда не говорил, что умеет). И письма — тонкая пачка, перевязанная лентой.

— Отцовские письма, которые он писал мне из тюрьмы, — сказал Влад. — Сидел по ложному обвинению, потом вышел. Вскоре его убили.

— Ты поэтому стал тем, кем стал? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Я хотел отомстить. И отомстил. Но теперь я хочу другого. Хочу быть не тем, кто разрушает, а тем, кто строит.

— У тебя получится, — сказала я.

— С тобой — да.

Мы поднялись из подвала, и Влад закрыл дверь — навсегда, как сказал. Деньги и фотографии он перенёс в сейф в кабинете, а подвал велел переделать в винный погреб. «У нас будут хорошие вина для гостей», — сказал он.

Я не стала спрашивать, что случится, если гости увидят, где раньше лежали пачки наличных. Наверное, ничего. Теперь это был просто наш дом.

С каждым днём я чувствовала, как Влад меняется. Лёд таял, и под ним оказывался не холод, а живая, уязвимая плоть. Он стал чаще улыбаться, реже проверять телефоны, больше разговаривать. Иногда по вечерам он садился рядом со мной за рояль — не играть, а просто водил пальцем по клавишам, издавая тихие звуки.

— Научишь меня? — спросил он однажды.

— Играть?

— Да.

— У тебя слух есть?

— Не знаю. Никогда не пробовал.

— Тогда начнём с гамм.

Оказалось, слуха у него не было совсем — он путал ноты, не попадал в ритм, путался в пальцах. Но он старался. Сидел и повторял до мажор снова и снова, пока я не просила пощады.

— Хватит на сегодня, — говорила я, смеясь. — Ты меня утомляешь.

— Я звёзд, — отвечал он.

— Нет. Ты — терпелив.

— Это одно и то же.

Через месяц он сыграл «Собачий вальс». Одним пальцем, но сыграл. Я захлопала, он поклонился, как артист.

— Теперь я музыкант, — сказал он.

— Теперь ты — муж музыканта, — поправила я.

— Не вижу разницы.

Мы жили. Просто — жили. Ссорились иногда из-за ерунды (он любил соль, я — нет, он не выносил, когда я оставляю кружку на рояле, я — когда он курит в кабинете). Мирились. Засыпали вместе. Просыпались.

В августе я узнала, что беременна.

Я не стала делать тест — просто почувствовала. Утром, когда меня вырвало над раковиной, а потом я захотела солёных огурцов и шоколада одновременно. Влад зашёл на кухню, увидел меня, стоящую над раковиной с банкой огурцов в одной руке и шоколадкой в другой.

— Ты заболела? — спросил он с тревогой.

— Нет, — ответила я. — Я беременна.

Он замер. Его лицо — обычно непроницаемое — стало растерянным, почти детским.

— Правда? — спросил он.

— Влад, я не шучу такими вещами.

Он подошёл, опустился на колени, прижался щекой к моему животу.

— Ты слышишь? — прошептал он. — Ты там, маленький? Я твой папа. Я буду любить тебя. Обещаю.

Я гладила его по голове и плакала — от счастья, от гордости, от того, что этот опасный, холодный мужчина, сыгравший «Собачий вальс» на моём рояле, стоял на коленях перед нашим нерождённым ребёнком и давал ему обещания.

— Влад, — сказала я. — Ты будешь хорошим отцом.

— Думаешь?

— Знаю. Потому что ты научился любить.

Он поднялся, обнял меня.

— Спасибо, Мелиса, — сказал он.

— За что?

— За то, что не побоялась. За то, что осталась. За то, что дала мне шанс.

Я не ответила. Просто поцеловала его и подумала: «Теперь я не Мелиса для хитрого лиса. Я его лиса — в законе».

---

Три месяца спустя. Осень.

Я сидела на террасе, закутавшись в плед, и смотрела, как листья падают с яблони. Живот уже округлился, и я чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь. Влад суетился вокруг — принёс чай, потом плед другой, потом подушку под спину.

— Сядь, — сказала я. — Ты меня утомляешь.

— Я волнуюсь, — ответил он.

— За меня или за ребёнка?

— За вас обоих.

— Всё будет хорошо, — сказала я. — Я здорова, ребёнок здоров. Доктор говорит.

— Доктор — оптимист.

— А ты — пессимист.

— Я реалист, — поправил он. — И реалист знает, что беременность — это риск.

— Влад, я врезалась в твою машину, ты похитил меня, я блефовала перед налётчиками, мы подделывали документы. Если я пережила это — роды переживу тем более.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом улыбнулся.

— Ты права, — сказал он. — Ты — феникс.

Он сел рядом, обнял меня, и мы смотрели на закат — золотой, багряный, как пожар. Сзади подошла Марина с новым чайником, поставила на столик.

— Всё будет хорошо, — сказала она, и в её голосе не было сомнений. — Я помогу.

— Мы справимся, — сказала я.

— Мы — да, — согласился Влад.

И в этом «мы» было всё — наше прошлое, настоящее и будущее. Авария, дождь, удар, боль, страх, унижение, болезнь, ненависть, поцелуй, прощение, любовь. И маленькая жизнь, растущая внутри меня, которая ещё не знала, какая у неё необычная история.

«Теперь я не Мелиса для хитрого лиса. Я его лиса — в законе».

Я улыбнулась этой мысли, прижалась к Владу, и мы сидели так, пока солнце не село, а на небе не зажглись первые звёзды.