Глава 15

Ровно через месяц после того, как я сказала Владу «остаюсь», я сидела в приёмной ректора консерватории и ждала решения, которое должно было изменить мою жизнь.

Приёмная была старой — с высокими потолками, лепниной, портретами композиторов на стенах. Пахло пылью, старой бумагой и — почему-то — яблоками, как в кабинете директора школы, куда меня вызывали в детстве за плохое поведение. Но сейчас я была не провинившейся школьницей. Я была взрослой женщиной, которая шла к своей мечте.

Влад ждал в машине. Он предлагал подняться со мной, но я отказалась — хотела сделать это сама. Он не спорил, только поцеловал в висок и сказал: «Удачи, моя Мелиса». Я не стала возражать против прозвища. За месяц я привыкла, что для него я — Мелиса, и это было не оскорблением, а лаской.

Сердце колотилось где-то в горле. Мои пальцы, лежащие на сумочке, дрожали. Я перебирала в голове экзаменационные дни — прослушивание, теорию, сольфеджио. Всё позади. Теперь только решение комиссии.

— Алиса Сергеевна? — в дверях показалась секретарша, женщина лет пятидесяти в строгом костюме. — Вас приглашают.

Я встала, поправила платье — простое, чёрное, которое выбрал для меня Влад («оно подчёркивает твои глаза»), и вошла в кабинет.

Ректор — пожилой мужчина с седой бородой и умными, добрыми глазами — сидел за массивным столом. Вокруг него — члены комиссии, те самые, которые слушали меня на экзамене. Я узнала их: строгая женщина-профессор с пучком на голове, молодой пианист с длинными волосами, ещё один мужчина, похожий на дирижёра.

— Садитесь, — сказал ректор, указывая на стул.

Я села. Ладони вспотели.

— Алиса, — начал он, и я замерла. — Ваше исполнение Шопена было… неожиданным. Вы давно не занимались профессионально, это слышно — не хватает техники, беглости. Но у вас есть то, что не купишь за деньги и не натренируешь годами. У вас есть душа. Вы играете сердцем.

Он замолчал, и я услышала, как стучит моя кровь в висках.

— Комиссия решила принять вас на первый курс, — сказал ректор. — С испытательным сроком на первое полугодие. Если вы наверстаете технику — останетесь. Если нет — увы. Но мы верим в вас.

Я не дышала. Потом выдохнула — так, что воздух со свистом вышел из лёгких.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо большое.

— Не благодарите, — строгая женщина-профессор покачала головой. — Докажите, что мы не ошиблись.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Секретарша улыбнулась — кажется, она подслушивала под дверью.

— Поздравляю, — сказала она.

— Спасибо, — повторила я.

Я спустилась по лестнице — медленно, держась за перила, потому что ноги не слушались. На улице светило солнце — октябрь выдался тёплым, почти летним. У входа стоял чёрный «Майбах» — новый, блестящий, без единой царапины. Влад купил его неделю назад, после того как старый отремонтировали и продали. «Не хочу напоминаний об аварии», — сказал он.

Я подошла к машине. Окно опустилось, и я увидела его лицо — спокойное, но в глазах читалось нетерпение.

— Ну? — спросил он.

Я приоткрыла дверь и села на пассажирское сиденье. Посмотрела на него — в его серые глаза, которые больше не казались холодными.

— Я поступила, — сказала я. — С испытательным сроком.

Он не улыбнулся — он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову.

— Я знал, — сказал он. — Я в тебя верил.

— Ты верил больше, чем я сама.

— Это моя работа — верить за нас обоих.

Он завёл мотор, и мы поехали домой. По дороге я смотрела в окно на город, который стал для меня новым — не тем, где я была официанткой и жила от зарплаты до зарплаты. А городом, где я была нужна, где у меня была цель, где меня ждали.

Вечером мы ужинали в особняке. Марина накрыла стол — парадный сервиз (тот самый, который я чистила в первый день), зажжённые свечи, хрусталь. Влад достал из погреба бутылку шампанского — дорогого, французского, с золотой этикеткой.

— За тебя, — сказал он, поднимая бокал. — За твоё поступление. За будущую пианистку.

— Я ещё не пианистка, — возразила я. — Я студентка с испытательным сроком.

— Ты — пианистка, — твёрдо сказал он. — Играть сердцем — это не учат в консерваториях. Это дар. А технику наверстаешь.

Мы чокнулись. Шампанское было сладким, с пузырьками, щекочущими нос.

— Влад, — сказала я, поставив бокал.

— М?

— Спасибо, что оплатил обучение.

— Не за что, — ответил он. — Это инвестиция в будущее.

— Инвестиция?

— Да. В будущее, где у меня будет своя пианистка.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о покупке новой машины или дома. Но я знала, что за этими словами стояло. Он инвестировал в меня. В мою мечту. В то, что я смогу стоять на сцене, играть Шопена, а он будет сидеть в зале и слушать.

— А если я провалю экзамены в конце года? — спросила я.

— Не провалишь, — ответил он. — А если провалишь — поступишь снова. У нас впереди много времени.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я не отпущу тебя, — сказал он. — Никогда.

После ужина мы поднялись в мансарду. Я села за рояль — тот самый «Steinway», который теперь стоял у окна, и сыграла что-то лёгкое, моцартовское. Пальцы бежали по клавишам, и я чувствовала, как техника понемногу возвращается — не та, прежняя, сырая, а новая, которую я нарабатывала за месяц ежедневных упражнений.

Влад сидел в кресле, курил (редко, только когда нервничал — сейчас он был спокоен), и слушал. Когда я закончила, он сказал:

— Ты гений.

— Я трудоголик, — поправила я.

— Это одно и то же, — усмехнулся он.

Я встала, подошла к нему, села на подлокотник.

— Влад, — сказала я.

— М?

— Помнишь, ты спрашивал, вернусь ли я в свою старую жизнь?

— Помню.

— Я не вернулась. Я здесь. И я хочу остаться.

— Ты уже осталась, — напомнил он.

— Я хочу остаться навсегда, — сказала я. — Не как горничная, не как должница. А как…

— Кто? — спросил он, и в его глазах загорелся огонь.

— Как твоя семья, — сказала я. — Если ты, конечно, не против.

Он отложил сигарету, взял моё лицо в ладони.

— Алиса, — сказал он. — Я думал, ты никогда не спросишь.

Он поцеловал меня — долго, глубоко, как тогда, у камина. И в этом поцелуе было всё — обещание, благодарность, надежда.

Мы легли спать далеко за полночь. Я лежала в его объятиях, слушала, как бьётся его сердце, и думала о том, как странно складывается жизнь. Месяц назад я была его горничной, которую он называл сорняком. А теперь я была его семьёй.

— Спокойной ночи, Мелиса, — сказал он сонным голосом.

— Спокойной ночи, лис хитрый, — ответила я.

Глава о поступлении и новой жизни была лишь частью нашего сюжета. Самое интересное случилось через несколько дней, когда Влад сказал:

— Хочешь прокатиться?

— Куда? — спросила я.

— В город. По делам. И заодно покажу тебе кое-что.

Мы сели в новый «Майбах». Влад протянул мне ключи.

— Поведешь? — спросил он.

Я посмотрела на него, на машину, на дорогу.

— Ты серьёзно? — спросила я. — После того, как я разбила твой старый «Maybach»?

— Тот был старый, — сказал он. — Этот новый. И я тебе доверяю.

— Ты доверяешь мне за рулём после того, как я показала себя в аварии?

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты увереннее. Смелее. И потом, я буду рядом.

Я взяла ключи, села за руль. Внутри всё дрожало — не от страха, а от волнения. Я не водила с того самого дня, когда врезалась в его машину. Фриц всё ещё был на ремонте — Влад оплатил его починку «в подарок», как сказал, но я не забирала, потому что… потому что мне некуда было на нём ездить.

— Пристегнись, — сказала я Владу.

— Всегда, — ответил он, щёлкнув ремнём.

Я завела мотор. Машина взревела — мощно, красиво, как большой зверь. Я выжала сцепление, включила передачу и плавно тронулась.

Дорога была пустой — утреннее солнце только вставало, город ещё спал. Я ехала медленно, но уверенно, чувствуя, как машина слушается каждого моего движения. Влад сидел рядом, положив руку на подлокотник, и смотрел на дорогу.

— Ты хорошо ведёшь, — сказал он.

— Ты удивлён?

— Приятно удивлён, — ответил он.

Я улыбнулась, не отрывая глаз от дороги.

Мы выехали на трассу. Я нажала на газ — машина рванула вперёд, и мир за окном превратился в размытую полосу.

— Куда мы едем? — спросила я.

— В мой офис, — ответил Влад. — Хочу показать тебе, чем я занимаюсь на самом деле.

— Контрабандой? — усмехнулась я.

— Нет. Строительством, недвижимостью. Я говорил, что легализуюсь.

— Правда?

— Правда. Уже подписал документы о закрытии всех… старых проектов. Осталось только завершить текущие контракты.

Я посмотрела на него — он сидел спокойно, расслабленно, но я знала, что это стоило ему огромных усилий. Выход из криминала — это не прогулка в парке. Это риск, это враги, это возможные последствия.

— Ты молодец, — сказала я.

— Не я — мы, — поправил он. — Без тебя я бы не решился.

— Почему?

— Потому что раньше мне было всё равно, чем я занимаюсь. Я жил одним днём, не думал о будущем. А теперь — думаю. Потому что хочу, чтобы у тебя было это будущее.

Я промолчала. Потому что слова застревали в горле.

Мы приехали в бизнес-центр — не тот, где я работала в кафе, а другой, дороже, со стеклянными лифтами и охраной на входе. Влад провёл меня через турникет, мы поднялись на двенадцатый этаж. Там была светлая приёмная, секретарша за стойкой, вывеска: «Группа компаний "Северный проект"».

— Это твоё? — спросила я.

— Моё, — кивнул Влад. — Легальное. Занимаемся строительством жилых комплексов, коммерческой недвижимостью. В этом году сдали два дома, ещё три в процессе.

— Ты — застройщик? — не поверила я.

— Инвестор, — поправил он. — У меня есть команда профессионалов. Я просто даю деньги и принимаю стратегические решения.

Он показал мне офис — кабинеты, переговорные, вид на город из панорамных окон. Люди кланялись ему, называли «Владислав Андреевич». Я смотрела на него — на этого опасного, холодного человека, который теперь казался почти обычным бизнесменом.

— Зачем ты меня привёл? — спросила я, когда мы остались в его кабинете одни.

— Чтобы ты знала, кем я становлюсь, — сказал Влад. — Мне нечего скрывать. Хочешь — смотри любые документы, проверяй счета. Я чист.

— Я верю тебе, — сказала я.

— Зря, — усмехнулся он. — Я обманывал многих.

— Но не меня, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю, — ответила я.

Мы вернулись в особняк к обеду. Марина накрыла на стол — суп, салат, запечённую рыбу. Всё, как обычно. Но всё было по-другому.

— Марина, — сказал Влад, когда мы ели десерт (шарлотку, которую испекла я, и она наконец получилась правильной — не «промышленной»). — Вы не находите, что Алису пора переселить в хозяйские апартаменты?

Марина поджала губы — но в глазах у неё плясали смешинки.

— Я нахожу, что её следовало переселить туда ещё месяц назад, — сказала она. — Но вы оба такие упрямые.

— Я не упрямая, — возразила я. — Я просто не хотела навязываться.

— Ты — хозяйка этого дома, — сказал Влад. — Не навязываешься, а занимаешь положенное место.

Так я переехала в хозяйские апартаменты. Ту самую огромную спальню на втором этаже, где лежала больная, где он сидел в кресле и следил за мной. Теперь это была моя спальня тоже — наша. Я принесла свои немудрёные вещи — книги, ноты, чашку для мелиссы, которую купил мне Влад на первой неделе после моего «остаюсь» (белый фарфор, с золотой надписью «Мелиса»).

— Теперь ты не просто живёшь здесь, — сказал он, глядя, как я раскладываю вещи. — Ты владелица.

— Владелица чего?

— Всего, — сказал он. — Дома, машин, бизнеса. Если я умру — всё переходит тебе.

— Не говори о смерти, — попросила я. — Ты не умрёшь. Ты слишком упрямый.

— А ты — везучая, — ответил он. — Может, мы уравновесим друг друга.

Жизнь вошла в колею. Я просыпалась, завтракала с Владом, потом он уезжал в офис, а я занималась — играла гаммы, учила теорию, делала домашние задания для консерватории. Два раза в неделю ездила на индивидуальные занятия — Влад выделил мне водителя (Глеба, который уже почти поправился).

Марина стала моей наставницей по домоводству — не потому, что я должна была убирать, а потому, что хотела научиться вести хозяйство, как подобает хозяйке дома. Она научила меня идеальному супу, правильной шарлотке, секретам чистки серебра — уже не как наказание, а как искусство.

Вечерами мы с Владом ужинали, потом я играла на рояле, а он слушал. Иногда мы пили чай в саду — октябрь был тёплым, почти безветренным, и вечера стояли тихие, звёздные.

— Ты счастлива? — спросил он однажды.

— Более чем, — ответила я.

— И я, — сказал он.

За окном шёл снег — первый снег в этом году, крупный, пушистый. Ноябрь сменил октябрь, и зима вступала в свои права. Я стояла у окна в гостиной, закутавшись в его свитер, и смотрела на белые хлопья, кружащиеся в свете фонарей.

— Алиса, — позвал Влад из кабинета. — Иди сюда.

Я пришла. Он сидел за столом, перед ним лежали какие-то бумаги.

— Что это? — спросила я.

— Документы на дом, — сказал он. — Я оформляю его на тебя.

— Зачем? — я не поняла.

— Чтобы ты была спокойна. Если со мной что-то случится — тебя не выгонят.

— Влад, прекрати, — сказала я. — У тебя паранойя.

— Может быть, — согласился он. — Но я предпочитаю перестраховаться.

Я села к нему на колени, обняла за шею.

— Ты лучший, — сказала я.

— Я знаю, — усмехнулся он.

— Скромность — не твоя черта.

— Скромность — черта неудачников, — ответил он. — А я не неудачник.

Я засмеялась, поцеловала его в щёку. Он прижал меня к себе, и мы сидели так долго, глядя на снег за окном.

Через несколько дней у меня был первый экзамен в консерватории. Я волновалась так, что у меня дрожали руки, когда я садилась за рояль в маленьком классе перед строгой комиссией.

— Играйте, — сказала профессор с пучком.

Я сыграла — прелюдию Шопена, ту самую, которую играла в кафе на набережной. Сыграла чисто, точно, с душой. Когда закончила, в комнате повисла тишина.

— Хорошо, — сказала профессор. — Приходите через неделю. Следующая программа — Бах, инвенция до мажор.

Я вышла на ватных ногах. Влад ждал в машине, как всегда.

— Сдала? — спросил он.

— Сдала, — ответила я. — Вроде.

— Я не сомневался.

— Ты никогда не сомневаешься, — сказала я. — Это утомляет.

— А ты никогда не успокаиваешься, — ответил он. — Это вдохновляет.

Мы поехали домой. По дороге я смотрела на город, который стал моим, и думала о том, как быстро всё изменилось. Всего два месяца назад я была официанткой, которая ненавидела свою работу и боялась будущего. А теперь — студентка консерватории, хозяйка дома, женщина, которую любит опасный, холодный, страшный мужчина.

И я любила его в ответ.

Однажды вечером, когда мы сидели у камина, Влад сказал:

— Алиса, я хочу тебя кое о чём попросить.

— О чём? — спросила я.

— Сыграй для меня. Не Шопена. Что-нибудь другое.

— Что ты хочешь услышать?

— Джаз, — сказал он. — Или блюз. Что-то, что играют в барах, где пахнет табаком и виски.

Я удивилась — он никогда не говорил о музыке так. Я села за рояль, зажгла свечу, поставив её на крышку, и сыграла блюз — импровизацию на тему, которую слышала где-то давно. Пальцы сами нашли нужные ноты — грустные, тягучие, как дым.

Влад слушал, закрыв глаза. Когда я закончила, он сказал:

— Теперь я знаю, что такое рай.

— Рай — это блюз? — усмехнулась я.

— Рай — это ты, играющая для меня, — ответил он.

Я покраснела — до сих пор могла краснеть от его комплиментов, даже после всего, что между нами было.

— Ты говоришь красиво, когда захочешь, — сказала я.

— Я говорю правду, — ответил он. — Это не всегда красиво.

— А сейчас — красиво.

— Сейчас — да, — согласился он.

Под конец ноября я получила письмо от мамы. Она писала редко — мы созванивались раз в неделю, но мама не умела выражать чувства в разговоре, ей легче было писать. Она спрашивала, где я живу, чем занимаюсь, не нуждаюсь ли в деньгах. Я отвечала уклончиво — знала, что Влад для неё будет шоком. Богатый, опасный, на двенадцать лет старше. Не её идеал зятя.

Но я была счастлива. И это, наверное, было главным.

Декабрь наступил неожиданно — с морозами, снегопадами и предновогодней суетой. Марина украсила дом гирляндами и ёлкой — огромной, пушистой, пахнущей хвоей. Я помогала ей развешивать игрушки и думала о том, как встречала Новый год раньше — с мамой, перед телевизором, с оливье и мандаринами. А теперь — здесь, в этом доме, с этим мужчиной.

— Влад, — спросила я за ужином. — Мы будем отмечать Новый год?

— Конечно, — ответил он. — Ты хочешь?

— Хочу. Никогда не отмечала по-настоящему.

— Тогда устроим праздник, — сказал он. — Пригласим Марину, Глеба, может быть, кого-то из твоих друзей.

— У меня нет друзей, — сказала я. — Была Ленка, но мы поссорились, когда я уволилась из кафе. Она сказала, что я «зазвездилась».

— Дура, — сказал Влад. — Не заслуживает твоей дружбы.

— Может быть, — согласилась я. — Но скучно одной.

— Со мной скучно? — притворно обиделся он.

— С тобой не скучно, — улыбнулась я. — С тобой страшно, весело, опасно и интересно. Всё, кроме скучно.

Он рассмеялся.

— Это комплимент?

— Да, — ответила я. — Самый искренний.

Новый год мы встречали втроём — я, Влад и Марина (Глеб уехал к семье в другой город). Стол ломился от еды, ёлка сверкала, за окном падал снег. Я надела платье, которое Влад подарил мне на день рождения — моё день рождение было в декабре, и он устроил сюрприз: вертолёт, полёт над городом, ужин в ресторане на крыше. Я не могла поверить, что это происходит со мной.

— С новым годом, Мелиса, — сказал он, поднимая бокал.

— С новым годом, лис хитрый, — ответила я.

Мы поцеловались, и я почувствовала, что начинается новая жизнь — ещё более удивительная, чем та, что была до этого.

Январь принёс новые заботы — сессия в консерватории, зачёты, экзамены. Влад поддерживал меня, не мешал заниматься, иногда приносил чай и тихо ставил на стол, чтобы не отвлекать. Я играла по шесть часов в день, доводя технику до совершенства.

— Ты фанатичка, — сказал он однажды, глядя, как я в сотый раз повторяю один и тот же пассаж.

— Я перфекционистка, — ответила я.

— Это одно и то же.

— Нет. Фанатик не видит границ, перфекционист их знает и стремится к ним.

— Ты умная, — усмехнулся он.

— А ты повторяешься.

Сессию я сдала на «отлично». Профессор с пучком — её звали Инна Владимировна — сказала:

— У вас прогресс. Если так пойдёт дальше, сниму испытательный срок.

Я вышла из консерватории счастливая, как никогда.

Влад ждал в машине — стоял у открытой двери «Майбаха», в длинном пальто, с чашкой кофе в руках.

— Ну? — спросил он.

— Отлично, — ответила я. — Профессор сказала, что снимет испытательный срок.

— Я знал.

— Опять ты за своё.

Он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась носом в его пальто. Пахло дымом, кожей, морозом — его запахом, ставшим для меня домом.

— Влад, — сказала я.

— М?

— Спасибо, что не отпустил меня тогда.

— Я не отпускал, — напомнил он. — Ты сама уходила.

— А ты меня ждал.

— Всегда буду ждать, — сказал он. — Даже если уйдёшь.

— Не уйду, — пообещала я.

Февраль выдался холодным, снежным. Мы редко выходили из дома — только в консерваторию и по делам. Влад был занят легализацией бизнеса, подписывал документы, встречался с партнёрами. Иногда я сидела в его кабинете, читала книги, пока он работал, и это было так естественно, будто мы всегда жили так.

Однажды вечером, после ужина, он сказал:

— Алиса, хочешь прокатиться?

— На машине? — спросила я.

— На машине.

Он протянул мне ключи.

— Поведешь? — спросил он.

Я взяла ключи. Внутри меня не было страха — только уверенность. Два месяца за рулём? Нет, я не водила со дня аварии. Но сейчас я чувствовала, что готова.

— Поведу, — сказала я. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ты обещаешь не называть меня Мелисой. Хотя бы на время поездки. Я хочу побыть Алисой за рулём твоей дорогой машины.

Влад усмехнулся — криво, но тепло.

— Никогда, — сказал он. — Мелиса — это моё.

Я закатила глаза, но улыбнулась. Села за руль, пристегнулась, завела мотор. Машина взревела, и мы выехали со двора.

Ночь была морозной, ясной, звёздной. Дорога пустынной — только редкие фары встречных машин и свет фонарей, отражающийся в снегу. Я вела уверенно, спокойно, не глядя на спидометр.

Влад сидел рядом, положив руку на подлокотник, и смотрел на меня.

— Ты красивая, когда ведёшь, — сказал он.

— Я красивая всегда, — ответила я, не отрывая глаз от дороги.

— Скромность — не твоя черта.

— Скромность — черта неудачников, — парировала я. — А я не неудачница.

Он рассмеялся — громко, искренне.

— Ты моя, — сказал он.

— А ты — мой, — ответила я.

Мы доехали до смотровой площадки на окраине города. Я остановила машину, заглушила мотор. Мы вышли, и морозный воздух обжёг лёгкие. Город внизу сверкал огнями — тысячи светящихся окон, гирлянд, фонарей.

— Красиво, — сказала я.

— Очень, — согласился Влад, но смотрел не на город, а на меня.

— Ты когда-нибудь пожалеешь о том, что я осталась? — спросила я.

— Никогда, — ответил он. — Я только жалею о том, что мы не встретились раньше.

— Раньше я была глупой официанткой, которая боялась всего. Ты бы не посмотрел на меня.

— Посмотрел, — сказал он. — Ты всегда была красивой. Просто не знала этого.

Он обнял меня, прижал к себе. Мы стояли на смотровой площадке, глядя на огни города, и я чувствовала, что это мгновение — самое важное в моей жизни.

— Мелиса, — сказал он.

— Что?

— Я люблю тебя.

В первый раз он сказал это вслух. Не «ты мне нужна», не «я не могу без тебя», а просто — «я люблю тебя».

У меня перехватило дыхание.

— И я тебя люблю, — ответила я. — Лис хитрый.

Он поцеловал меня — на морозе, под звёздами, на фоне света ночного города.

А потом мы сели в машину, и я уже уверенно повела её обратно. Влад положил свою руку на мою, лежащую на рычаге переключения передач, и мы ехали молча — потому что слова были не нужны.

— Влад, — сказала я, когда мы подъезжали к воротам.

— М?

— Ты знаешь, что я никогда не отдам этот ключ?

— Надеюсь, — ответил он.

Я улыбнулась и въехала в дом.

Прошло ещё несколько недель. Весна приближалась, снег таял, и в саду показались первые подснежники. Я выходила на террасу каждое утро с чашкой мелиссы и смотрела, как природа просыпается.

Влад редко выходил со мной — он вставал позже, потому что теперь спал по ночам, а по утрам неспешно завтракал. Бессонница отступила, но не полностью — иногда я просыпалась и видела, как он сидит в кресле у окна и смотрит в темноту. Тогда я подходила, обнимала его и говорила: «Иди спать, я здесь». И он шёл.

Однажды утром, когда я сидела на террасе, ко мне вышла Марина.

— Алиса, — сказала она, — я хочу вам кое-что сказать.

— Слушаю, — ответила я.

— Я ухожу, — сказала она.

Я обернулась. В руках у Марины был небольшой чемодан.

— Куда? — спросила я.

— К сестре, в Питер. Она больна, нужна моя помощь. Влад знает, он отпустил меня.

— Вы вернётесь? — спросила я, чувствуя, как горло сжимается.

— Не знаю, — ответила Марина. — Может быть. Но если нет — вы справитесь. Вы уже не та девушка, которая приехала сюда в мокрых кедах. Вы — взрослая, сильная, умная.

— Спасибо вам, — сказала я. — За всё. За терпение, за науку, за то, что не бросили меня в первый день.

— Вы заслужили, — ответила Марина.

Она обняла меня — в первый и последний раз. Сухая, поджатая женщина, которая оказалась добрее, чем хотела казаться.

— Берегите Влада, — сказала она. — Он не такой сильный, как думает.

— Я буду, — ответила я.

И она ушла.

Дом опустел. Теперь я сама вела хозяйство — готовила, убирала, стирала. Не потому, что Влад заставлял, а потому что хотела. Это был мой дом, и я заботилась о нём.

Иногда приезжал Глеб, проверял охрану, помогал по хозяйству. Он почти не разговаривал, но однажды сказал:

— Вы хорошая. Для него.

— Спасибо, Глеб, — ответила я.

В марте случилось важное событие — Влад предложил мне официально переписать на меня часть своего легального бизнеса. Не потому, что хотел избавиться от активов, а потому что доверял.

— Ты — моя семья, — сказал он. — Семья должна владеть тем, что принадлежит мужу.

— Мы не муж и жена, — напомнила я.

— Это поправимо, — сказал он и посмотрел на меня так, что у меня замерло сердце.

— Ты предлагаешь?

— Пока нет, — ответил он. — Но скоро.

Я не стала давить. Всему своё время.

Апрель. Консерватория. Я сдала весенний экзамен на «отлично», и испытательный срок был официально снят. Я стала полноправной студенткой. Инна Владимировна сказала: «У вас талант, Алиса. Не зарывайте его в землю».

Я не зарывала. Я играла каждый день, по многу часов. Влад слушал. Иногда он просил сыграть что-то весёлое — тогда я играла джаз, и мы танцевали в гостиной под музыку. Он танцевал плохо — неловко, неуклюже, но я любила его за эту неловкость.

— Ты не умеешь танцевать, — смеялась я.

— Я умею делать многое другое, — отвечал он.

— Например?

— Например, любить тебя.

Я не могла спорить с таким аргументом.

В конце апреля, накануне моего дня рождения (мне исполнился двадцать один год, и этот день рождения уже не был похож на предыдущие — забитый, бедный, без подарков), Влад сказал:

— Я хочу сделать тебе подарок.

— У меня уже есть ты, — сказала я. — Это лучший подарок.

— Не льсти, — усмехнулся он. — Подарок материальный.

Он протянул мне ключи.

— От чего? — спросила я.

— От твоей машины.

Я посмотрела на ключи — логотип «Volkswagen». Неужели?

— Фриц? — спросила я.

— Фриц, — кивнул Влад. — Его отремонтировали, покрасили, заменили всё, что можно заменить. Он как новый.

Я выбежала на улицу. Во дворе стоял мой старенький «Фольксваген» — серебристый, сияющий, без единой царапины. Я подошла, провела рукой по капоту. Тот самый Фриц — но другой, лучший.

— Влад, — прошептала я. — Ты.. зачем?

— Чтобы у тебя была своя свобода, — сказал он. — Если захочешь уехать — сможешь. На своей машине. Без меня.

— Я не уеду, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Но у тебя должен быть выбор.

Я обняла его и заплакала. От счастья, от благодарности, от того, что этот странный, опасный, холодный человек понимал меня лучше, чем я сама.

Через несколько дней я села за руль Фрица. Не «Майбаха» — старенького, но родного. Влад стоял рядом, улыбался.

— Поведешь? — спросил он.

— Поведу, — сказала я. — Только обещай, что не будешь называть меня Мелисой, пока я за рулём.

— Не могу, — ответил он. — Мелиса — это моё.

— Ты невыносим, — сказала я.

— А ты любишь меня за это, — ответил он.

Я завела мотор и поехала.

В зеркале заднего вида я видела, как он стоит у ворот особняка, смотрит мне вслед. И знала — он всегда будет там. Ждать. Надеяться. Любить.

Я сворачивала на трассу, вела свой старенький Фриц в неизвестность, и улыбалась. Потому что у меня было будущее.

Будущее, где я играю Шопена для него. Будущее, где он называет меня Мелисой, а я его — лисом хитрым.

Будущее, которое я выбрала сама.

Свободно. Добровольно. Навсегда.