Глава 14

Две недели спустя я всё ещё просыпалась в мансарде Влада и каждое утро удивлялась, что не сплю. Реальность была лучше любого сна — тёплая, тягучая, наполненная запахом кофе и его дыханием на моём затылке. Я привыкала к новой жизни, как к платью, которое сначала жмёт, а потом становится самым удобным в гардеробе.

Влад сдержал слово. Через неделю после ареста Клима в гостиной появился рояль — не просто рояль, а «Steinway» 1928 года, отреставрированный, с клавишами из слоновой кости и резными ножками. Я стояла и смотрела на него, открыв рот, а он стоял рядом и улыбался — той самой кривой усмешкой, которая теперь казалась мне не насмешливой, а застенчивой.

— Ты с ума сошёл, — сказала я. — Это стоит бешеных денег.

— У меня их много, — ответил он. — А вот женщина, которая умеет играть Шопена, — одна.

Я села за рояль и сыграла вальс. Весь. От начала до конца, без ошибок, хотя не репетировала годами. Пальцы помнили музыку лучше, чем я сама.

Влад слушал, стоя у окна, и когда я закончила, сказал только:

— Продолжай.

Я продолжила. Играла до вечера, пока не заболели запястья. А он сидел в кресле, пил кофе и смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а целой вселенной.

Я думала, что так будет всегда. Спокойно, тепло, безопасно.

Я ошибалась.

Вика появилась в пятницу, когда Влад уехал в город по делам. Я осталась одна — Марина ушла на рынок, Глеб дремал в своей комнате (рана заживала, но он ещё слабел). Я сидела в гостиной, читала книгу — Бродского, того самого, которого нашла в маленькой гостиной на третьем этаже — и пила чай с мелиссой.

Дверь открылась без звонка.

Я подняла голову и увидела женщину.

Она была красивой — той холодной, отполированной красотой, которая не нуждается в представлении. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, уложенными в идеальные локоны. На ней было пальто из чёрной кашемировой шерсти, сапоги на тонкой шпильке, сумка «Birkin» — настоящая, я узнала по логотипу и форме. Её лицо было безупречным — тонкие брови, аккуратный нос, полные губы, накрашенные матовой помадой цвета старой розы. И глаза — ледяные, голубые, как арктический лёд.

Она посмотрела на меня — сверху вниз, даже не наклоняя головы, — и улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.

— Алиса? — спросила она, хотя не была уверена.

— Да, — ответила я, откладывая книгу. — А вы?

— Вика. — Она прошла в гостиную, не дожидаясь приглашения, сняла пальто и бросила его на спинку дивана. — Я бывшая девушка Влада. Точнее, почти бывшая. Так и не решила.

Я смотрела на неё, и внутри закипало что-то неприятное — не ревность, нет, что-то другое. Чувство, что меня проверяют на прочность.

— Влад не говорил, что у него кто-то есть, — сказала я.

— Он вообще мало говорит, — усмехнулась Вика. — Это одна из его лучших черт. Молчаливый, загадочный, опасный. Женщины любят таких.

Она села в кресло напротив меня — в то самое, где обычно сидел Влад. Положила ногу на ногу, и я заметила, что её сапоги стоят больше, чем моя месячная зарплата в кафе.

— Ты, наверное, думаешь, что ты особенная? — спросила Вика, глядя на меня в упор.

— Я не думаю, — ответила я. — Я знаю.

Она рассмеялась — резко, как выстрел.

— Очаровательно. Он находит самых наивных. — Она наклонилась вперёд, понизив голос. — Послушай, девочка. Я была с Владом два года. Два года я спала в его постели, ела за его столом, встречала его друзей и закрывала глаза на его дела. Я думала, что он изменится, что я смогу его сломать. Но он не умеет любить. По-настоящему. Он может привязаться, может защищать, может даже ревновать. Но любить — нет. У него что-то сломано внутри, с тех пор как убили отца. Он смотрит на женщин как на… как на мебель. Красивую, удобную, но сменяемую. И ты — очередная. Просто игрушка.

Каждое её слово было гвоздём, который она забивала в мою уверенность. Но я не была той Алисой, которая приехала в этот дом месяц назад. Я была другой — той, которая смотрела в дуло пистолета, вела переговоры с налётчиками, подделывала документы и выиграла.

— Если я игрушка, — сказала я спокойно, — то зачем ты пришла? Игрушки не представляют угрозы. Они не заставляют бывших девушек приезжать в гости без приглашения.

Вика прищурилась.

— Ты умнее, чем кажешься.

— Это не трудно, если кажусь дурой, — ответила я. — Зачем вы пришли, Вика?

Она помолчала. Потом встала, прошлась по гостиной, коснулась пальцами рояля.

— Хотела посмотреть на тебя, — сказала она. — Влад никогда не оставлял никого в этом доме дольше месяца. А ты здесь уже две недели после того, как твой долг закрыт. Это странно.

— Может быть, он изменился, — предположила я.

— Может быть, — согласилась Вика. — Но я не верю. И ты не верь. Потому что если поверишь — разобьёшься. А мне будет жаль.

Она надела пальто, поправила волосы.

— Передай Владу, что я заеду на днях. У нас остались незаконченные дела. — Она усмехнулась. — Не переживай, не любовные. Денежные.

Она ушла так же внезапно, как появилась. Дверь хлопнула, и в доме снова стало тихо.

Я стояла посреди гостиной, сжимая книгу, и внутри меня бушевал ураган.

«Он не умеет любить. Ты просто игрушка».

Я не верила ей. Не хотела верить. Но слова застряли в голове, как заноза.

Когда Влад вернулся вечером, я ждала его в прихожей. Он снял пальто, повесил на вешалку, поцеловал меня в лоб — как обычно.

— Ты какая-то напряжённая, — заметил он. — Что случилось?

— Приходила Вика, — сказала я, глядя ему в глаза.

Он замер. Рука, которой он расстёгивал рубашку, остановилась на второй пуговице. Лицо стало непроницаемым — тем самым ледяным, каким было в день нашей первой встречи.

— Что она тебе сказала? — спросил он через несколько секунд.

— Что ты не умеешь любить. Что женщины для тебя — игрушки. Что я — очередная.

Влад молчал. Я смотрела на него, и внутри меня росло отчаяние. Если он сейчас промолчит, если не опровергнет — значит, это правда.

— Это было раньше, — сказал он наконец. — До тебя.

— Раньше — это когда? До меня? А Вика была два года назад. Или после?

— Вика была два года, — сказал Влад. — Да. Я не собираюсь этого отрицать. Я спал с другими женщинами до неё, после неё, в перерывах. Я был один, у меня были потребности, и я их удовлетворял. Я не искал любви, потому что не верил, что она существует.

Он говорил ровно, без оправданий. И это было страшнее, чем если бы он оправдывался.

— А теперь веришь? — спросила я.

Он подошёл ко мне, взял за плечи.

— Теперь — да. Потому что ты первая, кто не побоялась дать мне сдачи. Ты не сломалась, не заплакала, не убежала. Ты стояла передо мной и кричала: «Тогда убей!» Ты шантажировала меня, ты выиграла время, ты спасла Глеба, ты подделала документы — ты сделала то, на что не решился ни один из моих людей. И при этом ты пахнешь мелиссой и играешь Шопена.

Он замолчал, и я увидела, как дрожат его руки.

— Я не умею любить так, как в фильмах, — сказал он. — Я не могу быть нежным, романтичным, правильным. Но я могу быть верным. Я могу защищать. Я могу быть рядом. Я могу попытаться. Если ты дашь мне шанс.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то таяло — последние льдинки недоверия.

— Ты любил Вику? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Я использовал её, как она использовала меня. Она хотела моего статуса, денег, связей. Я хотел… не быть одному. Это не любовь.

— А что ты чувствуешь сейчас?

Он взял мою руку, прижал к своей груди. Сердце билось часто, сильно, как у загнанного зверя.

— Я боюсь, — сказал он. — Боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что не смогу тебя удержать. Боюсь, что сделаю что-то не так и разрушу то, что между нами. Я не испытывал этого страха ни с одной женщиной. Наверное, это и есть любовь.

Я не знала, правильно ли это. Я не была экспертом по любви — моя мать развелась с моим отцом, когда мне было двенадцать, и после этого не приводила в дом ни одного мужчины. Мои романы ограничивались парой неуклюжих свиданий в студенчестве и одним поцелуем на вечеринке, который ничего не значил. Я не знала, как должно быть. Но знала, что не должна уходить.

— Я не уйду, — сказала я. — Но если ты когда-нибудь посмотришь на другую женщину так, как смотришь на меня… я уйду. И ты меня не найдёшь.

— Договорились, — сказал он.

Он обнял меня, прижал к себе, и я почувствовала, как он выдыхает — с облегчением, с благодарностью.

— А что за «незаконченные дела» у тебя с Викой? — спросила я, уткнувшись ему в плечо.

— Деньги, — ответил Влад. — Она вложилась в один из моих проектов, ещё когда мы были вместе. Теперь хочет выйти из него. Я должен ей около пяти миллионов.

— Это много?

— Для меня — нет. Для неё — тоже. Но она хочет получить их сейчас, а не через полгода, как договаривались. Придётся продать пару активов.

Я подняла голову.

— Ты серьезно собрался уходить из криминала?

Влад помолчал. Потом взял меня за руку и повёл в кабинет. Усадил в кресло, сам сел напротив.

— Сядь, — сказал он. — Поговорим серьёзно.

Я села.

— Клим в СИЗО, — начал он. — Но его люди остались. Кто-то из них захочет отомстить. Кто-то займёт его место. Это война, которая никогда не кончается. Я устал от неё. Я начал в шестнадцать, сейчас мне почти тридцать. Половину жизни я провёл в этой грязи. И я хочу выйти.

— Выйти в смысле… легализоваться? — спросила я.

— Да. У меня есть легальный бизнес — строительная компания, несколько объектов недвижимости. Я могу перевести все активы туда, закрыть контрабанду, распустить людей. Это займёт время — полгода, может, год. Но это возможно.

— А твои враги? Клим, его сторонники?

— Клим в тюрьме. Его сторонники разбегутся, если увидят, что я ухожу. Им не нужен вожак, у которого нет власти. А если кто-то захочет отомстить… я защищу себя и тебя. У меня есть люди, есть деньги, есть планы.

— Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой на время этого переходного периода? — спросила я.

Влад посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда, — сказал он. — Но не как горничная. Не как девочка, которая отрабатывает долг. А как…

Он замолчал, и я увидела, как трудно ему подбирать слова.

— Как партнёр, — закончил он. — Равный. Я не буду держать тебя в клетке. Ты можешь уйти в любой момент, это твоё право. Но я хочу, чтобы ты была рядом. И помогла мне стать лучше.

Я смотрела на него — на этого опасного, холодного, чужого человека, который открывался мне, как книга, которую никто не читал.

— Что я получу взамен? — спросила я.

— Всё, — ответил он. — Дом, деньги, безопасность. Возможность учиться в консерватории — я оплачу обучение. Возможность не работать, если не хочешь. Возможность путешествовать. И меня. Непричёсанного, злого, иногда невыносимого — но меня.

— А что ты получишь?

— Покой, — сказал он. — И надежду, что я смогу быть нормальным человеком.

Я встала, подошла к нему, села на подлокотник его кресла.

— Ты никогда не будешь нормальным, — сказала я. — У тебя татуировки на полтела и контрабанда в прошлом. Но я не ищу нормального. Я ищу тебя.

Он обнял меня за талию, прижался лицом к животу.

— Ты — лучшее, что случилось в моей жизни, — прошептал он.

— Ты — самое страшное, что случилось в моей жизни, — ответила я. — Но, наверное, это и есть любовь.

Мы сидели так долго. Я гладила его по голове, а он дышал ровно и спокойно — впервые за много лет, наверное.

— Так что там с Викой? — спросила я, чтобы разрядить обстановку.

— Завтра утром я переведу ей деньги, — сказал Влад. — И закрою этот вопрос. Она больше не придёт.

— Уверен?

— Уверен. Я поставлю охрану у ворот. Если появится — не пустят.

— Не надо, — сказала я. — Я сама справлюсь с бывшими девушками. Я не хрустальная.

Влад поднял голову, посмотрел на меня с восхищением.

— Ты — стальная, — сказал он. — Феникс.

Вечером мы ужинали в малой столовой — вдвоём, при свечах. Марина приготовила что-то невероятное — утку с яблоками, картофельный гратен, салат из рукколы с пармезаном. Я ела и чувствовала себя почти счастливой — насколько можно быть счастливой, когда знаешь, что за стенами дома есть люди, которые хотят тебя убить.

— Алиса, — сказал Влад, отодвигая тарелку.

— М?

— Я хочу, чтобы ты знала: я не буду лгать тебе. Не буду скрывать свои дела. Если что-то случится — ты узнаешь первой.

— А если это «что-то» будет опасным?

— Тогда я сделаю всё, чтобы защитить тебя.

— А если я захочу защищать себя сама?

Он усмехнулся.

— Тогда научу тебя стрелять.

— Я уже умею, — сказала я. — Глеб показал.

— Показать и уметь — разные вещи. Завтра начнём тренировки.

— Завтра воскресенье, — напомнила я.

— Воскресенье — выходной только для законопослушных граждан, — ответил Влад. — А мы с тобой, кажется, к ним не относимся.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, без надрыва.

После ужина мы поднялись в мансарду. Я села за рояль, сыграла что-то тихое, грустное — траурный марш Шопена, который люблю с детства. Влад стоял у окна, глядя на тёмный лес.

— Ты думаешь о Климе? — спросила я, закончив.

— О нём, — кивнул он. — И о том, что будет, когда он выйдет.

— Выйдет? — я вздрогнула.

— Рано или поздно — да. Даже двенадцать лет пролетают быстро. А Клим помнит обиды десятилетней давности. Он не забудет, что я посадил его.

— Что мы будем делать?

— К тому времени я надеюсь быть легальным бизнесменом, которого трудно тронуть. А он — старым, больным, забытым всеми. Посмотрим.

Оптимизм Влада меня не обманывал. Я видела, как он напрягается, когда говорит о Климе. Видела, как сжимает челюсти, когда думает, что я не смотрю. Он боялся. Не за себя — за меня.

— Влад, — сказала я, вставая и подходя к нему. — Я не боюсь.

— Зря, — ответил он. — Страх помогает выжить.

— А я выжила, когда не боялась, — сказала я. — С налётчиками. Когда ты уехал, а Глеб был ранен. Я не боялась — я действовала. Страх пришёл потом.

Он повернулся ко мне, взял за руки.

— Ты не боялась, потому что я сказал тебе «стреляй»? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Потому что у меня не было выбора. Иногда отсутствие выбора — это свобода. Знаешь, что делать, и делаешь.

— Ты философ, — усмехнулся он.

— Я филолог, — поправила я. — Мы все немножко философы.

Он поцеловал меня — нежно, медленно, как будто у нас впереди вечность. И в этом поцелуе не было ни игры в доминирование, ни страха, ни сомнений. Только мы.

— Оставайся, — прошептал он, отрываясь от моих губ.

— Я уже осталась, — ответила я.

Ночью мне не спалось. Я лежала в его объятиях, слушала, как он дышит, и думала о Вике, о её словах, о том, что она сказала: «Он не умеет любить».

Может быть, она была права. Может быть, Влад действительно не умел любить так, как это принято — стихами, цветами, обещаниями. Но он умел по-другому — доверять, жертвовать, защищать. Он положил к моим ногам всё, что у него было — дом, деньги, будущее. Разве это не любовь?

Я не знала. Но я решила верить.

Утром, когда Влад ещё спал (четыре часа — его новый рекорд), я спустилась на кухню. Марина пекла блины — воскресное утро, традиция.

— Вы хорошо выглядите, — сказала она, окинув меня взглядом.

— Я хорошо себя чувствую, — ответила я. — Марина, можно вас спросить?

— Спрашивайте.

— Вы давно работаете на Влада?

— Десять лет, — ответила она. — Ещё при его отце. Потом у него.

— Он… всегда был таким? Холодным, замкнутым?

Марина помешала тесто, задумалась.

— Он был мальчиком, — сказала она. — После смерти отца — испуганным мальчиком, который притворялся взрослым. Потом озлобился. Потом привык. К моменту, когда я пришла, он уже был тем, кого вы знаете. Но внутри… внутри он всегда оставался ребёнком, который потерял всех и боится потерять ещё.

— Вы думаете, он сможет измениться?

— Он уже изменился, — сказала Марина, глядя на меня. — С тех пор как вы здесь. Он спит. Он улыбается. Он не кричит на Глеба. Это вы, Алиса.

Я не знала, что ответить.

— Я просто делала то, что должна была, — сказала я, как тогда.

— Может быть, — согласилась Марина. — Но иногда «делать то, что должна» — это и есть настоящая любовь.

Она отвернулась к плите, давая понять, что разговор окончен. Я взяла кружку с чаем и вышла в сад.

Сентябрь заканчивался, листья облетели, и голые ветви яблони тянулись к небу. Забор с колючей проволокой всё так же окружал участок, но теперь я не видела в нём преграду. Я видела защиту.

«Ты — первая, кто не побоялась дать мне сдачи».

Я дала ему сдачи. И он ответил.

Может быть, это и есть любовь. Не цветы и не стихи. А умение стоять друг против друга и не отступать. Умение говорить правду, даже когда больно. Умение прощать и просить прощения.

Я вернулась в дом, когда Влад уже проснулся. Он стоял в прихожей, в расстёгнутой рубашке, с чашкой кофе, и смотрел на меня.

— Ты куда-то ходила? — спросил он.

— В сад. Дышала.

— О чём думала?

— О тебе. О нас. О том, что будет дальше.

— И что ты решила? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая уязвимость, которую он прятал за маской.

— Я решила остаться, — сказала я. — Но на моих условиях.

— Каких?

— Первое: никаких других женщин. Даже бывших.

— Согласен.

— Второе: я хочу учиться в консерватории. Ты просил меня остаться партнёром — значит, помогаешь с поступлением.

— Согласен.

— Третье: никакой лжи. Даже если правда страшная.

— Согласен. — Он поставил чашку, подошёл ко мне. — Четвёртое?

— Четвёртое: научи меня стрелять по-настоящему. Чтобы в следующий раз я сама могла защитить и себя, и тебя.

Он усмехнулся — тепло, почти нежно.

— Согласен. Пятое?

— Пятое… — я замолчала, подбирая слова. — Пятое: не пытайся меня изменить. Я не стану светской львицей, не буду ходить в шубах и сверкать бриллиантами. Я буду пить чай с мелиссой и играть на рояле. Если тебе это подходит…

— Подходит, — сказал он. — Ты даже не представляешь, насколько.

Он обнял меня — осторожно, как хрупкую вещь. И я прижалась к нему, и чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Алиса, — сказал он.

— М?

— Спасибо, что вернулась.

— Спасибо, что отпустил, — ответила я.

Мы стояли в прихожей, обнявшись, и за окном вставало солнце — новое, чистое, обещающее.

Клим был в тюрьме. Вика ушла в прошлое. Влад начинал новую жизнь — легальную, чистую, безопасную. А я начинала свою — с музыкой, с любовью, с человеком, которого полюбила вопреки всему.

«Ты — феникс», — сказал он.

Я не была фениксом. Я была просто Алисой, которая не побоялась дать сдачи.

И этого оказалось достаточно.