Глава 13

День, когда рухнул мир Клима, начался для меня с чашки мелиссы и пустоты в груди.

Я проснулась рано, ещё затемно, и долго лежала, глядя в потолок. Влад ночевал в своей спальне — впервые за несколько дней. После того как мы подделали документы, он стал другим: отстранённым, сосредоточенным, как перед прыжком в пропасть. Мы почти не разговаривали — только короткие фразы за завтраком и ужином. Он не ложился на полу в моей комнате, не гладил меня по волосам, не задал больше тот вопрос, на который я не ответила.

«После всего… ты вернёшься в свою старую жизнь?»

Я думала об этом каждую ночь. И каждую ночь ответ ускользал, как вода сквозь пальцы.

В полдень за домом заурчали моторы — не обычные внедорожники, а другие, с опознавательными знаками. Я выглянула в окно и увидела полицейские машины. Не две, не три — целый кортеж, с мигалками, с людьми в бронежилетах, с автоматами наперевес.

Марина вошла на кухню бледная.

— Не выходите из дома, — сказала она. — Это не по нашу душу. Глеб позвонил — берут Клима.

Я стояла у окна и смотрела, как полицейские оцепляют территорию за воротами — не нашего дома, а того, что в трёх километрах отсюда, где у Клима была база. Вертолёт пролетел над лесом, низко, оглушительно. Где-то там, за деревьями, разыгрывалась последняя сцена криминальной драмы.

Я не знала, что чувствовать. Клим был врагом — жестоким, опасным, готовым убить меня и продать в рабство. И в то же время — человеком, которого я видела в столовой, хрустевшего брускеттами и крутившего свой обсидиановый перстень. Он был частью этого мира, мира Влада, мира, в который я вляпалась по ошибке и из которого теперь не знала, как выбраться.

Но его арест означал и моё освобождение.

Влад обещал. Когда Клим будет уничтожен — я свободна. Долг прощён. Могу идти.

Сердце сжалось.

Я не хотела об этом думать. Но думала.

Операция длилась три часа. К трём часам дня пришло сообщение: Клим взят. Сопротивлялся, ранил двух полицейских, но его скрутили. У него нашли оружие, наркотики, поддельные документы и, главное, доказательства причастности к убийству, совершённому пять лет назад. Старое дело, которое висело, без свидетелей и улик, но благодаря анонимной наводке (догадайтесь, от кого) всплыли новые обстоятельства.

Влада не трогали. Он предусмотрительно обеспечил себе алиби, чистые счета, легальный бизнес. Следствие не имело к нему вопросов.

Вечером он вернулся домой — уставший, но спокойный. Снял пальто, повесил на вешалку, прошёл на кухню, сел за стол. Марина подала ужин — борщ, котлеты, картофельное пюре. Самые обычные блюда, без изысков.

— Я не голоден, — сказал он.

— Поешьте, — ответила Марина. — Вы не ели нормально три дня.

Он послушался. Ел медленно, без аппетита, как будто через силу. Я сидела напротив и смотрела на него — на тени под глазами, на сжатые челюсти, на руки, которые чуть заметно дрожали, когда он подносил вилку ко рту.

Закончил ужин, отодвинул тарелку.

— Марина, оставьте нас, — сказал он.

Марина кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём в большой, пустой столовой. Свечи на столе догорали, отбрасывая тени на стены. Я смотрела на Влада и ждала.

— Клим в СИЗО, — сказал он. — Его не выпустят. Адвокаты говорят — от пяти до двенадцати лет в зависимости от того, признает ли он вину.

— Он признает? — спросила я.

— Нет, — усмехнулся Влад. — Он будет бороться до конца. Но улики железные. Наше поддельное платёжное поручение — это последнее, что его добьёт. Прокурор сказал, что дело верняк.

Наше поддельное поручение. Я поморщилась от этого «наше». Мы совершили преступление. Вместе. Теперь я была не просто свидетелем и не просто жертвой — я была сообщницей.

— Ты переживаешь? — спросил Влад, заметив моё выражение лица.

— Я сделала то, что должна была, — ответила я. — Но это не значит, что я горжусь.

— И не надо гордиться, — сказал он. — Просто прими как факт. Иногда, чтобы выжить, приходится падать ниже плинтуса. Главное — потом подняться.

Он помолчал, потом встал и подошёл к окну.

— Алиса, мы договорились. После того как Клим будет уничтожен — ты свободна. Он уничтожен. Так что…

Он повернулся ко мне. В его глазах не было радости — только усталость и какая-то тихая, глубокая грусть.

— Ты свободна, — сказал он. — Долг прощён. Можешь идти.

Слова повисли в воздухе, как капли в морозном небе.

Я слышала их, но не верила. Весь этот месяц — или сколько там прошло? — я только и мечтала, что о свободе. О том, чтобы выйти из этого дома, никогда не видеть ни Влада, ни Марины, ни Глеба, ни этого проклятого сада с колючим забором. О том, чтобы вернуться к маме, к своей кровати, к работе в кафе, к учёбе. К нормальной, скучной, безопасной жизни.

Но теперь, когда свобода лежала на ладони, я поняла, что не хочу её брать.

— Ты слышишь меня? — спросил Влад. — Ты можешь идти. Прямо сейчас. Я дам машину, водитель отвезёт тебя домой. Твои вещи уже собраны. Хотя… какие вещи, ты приехала с пустыми руками.

Он говорил, а я смотрела на него и видела, как он старается быть спокойным. Как боится показать, что ему больно. Как его руки, которые никогда не дрожали, сейчас сжимаются в кулаки, чтобы не протянуться ко мне.

Я встала из-за стола.

— Хорошо, — сказала я.

Влад кивнул, отвернулся.

Я вышла из столовой и поднялась в свою комнату — каморку под крышей, где провела столько дней и ночей. Окно было открыто, в него влетал холодный вечерний воздух, пахнущий листвой и приближающейся зимой.

Собирать было нечего. Мои вещи — та самая одежда, в которой я приехала, давно выстиранная и сложенная на стуле. Я взяла джинсы, футболку, куртку, кеды. Старую сумку, которую Влад привёз из моей квартиры. Всё.

Я стояла посреди комнаты с сумкой в руке и думала.

«Ты свободна».

Свобода. Что она мне даст? Возвращение в ту жизнь, где я — никто. Официантка, которую начальник называет «эй, ты». Девушка без денег, без перспектив, без надежды на консерваторию. Человек, который боится будущего и живёт одним днём потому, что на большее не хватает сил.

А здесь — здесь я была нужна. Здесь я была важна. Здесь я чувствовала, что могу что-то изменить. Что я не просто «Мелиса, цветочек сорняк», а человек, который спас жизнь Глебу, который выиграл время для Влада, который помог уничтожить врага.

Здесь я была собой — настоящей. Сильной, смелой, дерзкой.

Я не хотела терять это.

Я вышла из комнаты, спустилась по лестнице. В прихожей меня ждал Глеб — с перевязанной рукой, но уже на ногах.

— Водитель у ворот, — сказал он. — Отвезёт куда скажете.

— Спасибо, — ответила я.

Я надела куртку, застегнула молнию. Кеды зашнуровала медленно, тщательно, как будто это было самое важное дело в жизни. Сумка висела на плече, лёгкая — почти пустая.

Влад не вышел проводить.

Я стояла у входной двери, сжимая ручку, и знала: сейчас я могу уйти. Никто меня не остановит. Влад дал слово, а он держит слова.

Дверь была открыта, за ней — осенний вечер, фонари, машина с водителем. Свобода.

Я сделала шаг через порог — и остановилась.

Закрыла дверь. Опустила сумку на пол. Сняла куртку.

Глеб смотрел на меня, но ничего не сказал. Я прошла мимо него, через прихожую, через столовую, в гостиную. Там, у камина, стоял Влад.

Он стоял спиной ко мне, смотрел на огонь. Плечи его были напряжены, руки опущены. Он знал, что я ушла — или думал, что ушла. Не обернулся.

Я подошла сзади. Беззвучно, как тень. Остановилась за его спиной, чувствуя тепло его тела, запах дыма и кожи, которые стали для меня родными.

— Влад, — сказала я тихо.

Он вздрогнул. Обернулся. Увидел меня — с сумкой, которую я не взяла, в носках на босу ногу, без куртки. Его глаза расширились на долю секунды, потом сузились, как будто он не верил.

— Ты… — начал он. — Я думал, ты ушла.

— Я ушла, — сказала я. — И вернулась.

— Зачем?

Я не ответила словами. Вместо этого я подошла к нему ближе, обняла — за талию, прижалась грудью к его спине, щекой к его позвоночнику. Он был твёрдым, как стена, и таким же тёплым. Я чувствовала, как бьётся его сердце — гулко, часто, не так, как у спокойного, контролирующего всё человека.

— А если я не хочу уходить? — прошептала я ему в спину.

Он замер.

Не дышал, не шевелился — только сердце колотилось, передавая мне свой ритм.

— Не хочешь уходить, — повторил он глухо, как эхо.

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь я чувствую себя живой, — сказала я. — Потому что ты. Потому что я больше не могу притворяться, что всё, что между нами было — это просто долг и работа.

Влад выдохнул — долго, с хрипом, как будто отпускал что-то, что держал внутри годы. Он развернулся ко мне, взял моё лицо в ладони — осторожно, почти благоговейно.

— Алиса, — сказал он. — Ты понимаешь, что я не хороший человек? Что я делал и буду делать вещи, которые тебе не понравятся? Что я не смогу быть нежным, внимательным, идеальным парнем из романтических комедий?

— Я не ищу идеального парня, — ответила я. — Я ищу тебя.

Он смотрел на меня долго — целую вечность. В его серых глазах плясали отблески огня, и в них не было льда — только тепло, только что-то живое, настоящее, долго скрываемое.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он. — Если ты сейчас уйдёшь — я переживу. Но если ты останешься, зная, кто я… я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалела.

— Тогда докажи, — сказала я.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не так, как в саду — грубо, требовательно, как берут силой. И не так, как в моей комнате — нежно, боязливо. А по-другому. По-настоящему.

Медленно, глубоко, как будто мы оба пили воду после долгой жажды. Его губы были тёплыми, сухими, чуть солёными — от того, что он нервничал и покусывал их, когда думал, что я ушла. Я чувствовала его дыхание, его запах, его руки, которые скользнули по моей спине, прижимая к себе.

Я целовала его в ответ — открыто, без страха, без игры. Мои пальцы запутались в его коротких волосах, гладили затылок, спускались на шею. Он вздохнул — тихо, почти неслышно, но я почувствовала этот вздох на своих губах.

— Ты пахнешь мелиссой, — прошептал он.

— А ты — дымом и кожей, — ответила я. — Привыкла уже.

Он усмехнулся, и эта усмешка была не кривой, не горькой — почти счастливой.

— Пойдём, — сказал он, взяв меня за руку. — Я покажу тебе дом.

— Я уже знаю дом, — сказала я. — Я его убирала.

— Ты убирала только первую половину. Вторую я не показывал.

Он повёл меня за собой — через гостиную, через библиотеку, через дверь, которую я считала запертой. Она открылась обычным поворотом ручки — я просто никогда не пробовала.

За ней была лестница. Вверх, не вниз. Влад поднялся первым, я за ним.

— Что здесь? — спросила я.

— Моя настоящая комната, — ответил он.

Третьим этажом оказалась большая мансарда с панорамными окнами, выходящими на лес. Внутри — библиотека, рояль (тот самый, «Steinway», о котором он говорил), камин, несколько кресел и огромная кровать под балдахином.

— Почему ты никогда не показывал мне эту комнату? — спросила я.

— Потому что сюда я пускаю только тех, кому доверяю по-настоящему, — ответил Влад. — А я никому не доверяю.

— А мне?

— А тебе — да, — сказал он.

Он подвёл меня к роялю, открыл крышку.

— Не хочешь сыграть?

— Сейчас?

— А когда, если не сейчас? — усмехнулся он.

Я села на табурет, провела пальцами по клавишам. Рояль был старым, расстроенным, но живым — каждая нота отзывалась в душе. Я сыграла гамму до мажор, потом ля минор — для разминки. Пальцы вспомнили то, что я забыла за годы без практики.

— Что ты хочешь услышать? — спросила я.

— Всё, что ты захочешь сыграть, — ответил Влад. Он сел в кресло у камина, положив ногу на ногу, и смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а целым миром.

Я сыграла Шопена. Прелюдию номер четыре. Ту самую, которую играла в кафе на набережной, когда не было посетителей. Короткую, грустную, полную тоски по чему-то, чего не вернуть.

Пальцы бежали по клавишам, и музыка заполняла комнату — тягучая, как мёд, и горькая, как полынь. Я играла и думала о том, как мечтала об этом зале — пусть и не консерваторском, но с роялем, с акустикой, с человеком, который слушает.

Когда последний аккорд затих, я подняла глаза. Влад сидел, не шевелясь. В его глазах блестели слёзы — он не плакал, нет, просто глаза стали влажными.

— Никто не играл для меня, — сказал он. — Никогда.

— Теперь буду, — ответила я.

Я встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла. Он обнял меня за талию, прижался лицом к моему животу.

— Оставайся, — сказал он. — Не уходи. Не завтра, не через месяц, не никогда.

— Я и не уйду, — сказала я, гладя его по голове. — Куда я от тебя денусь, с твоими-то татуировками и контрабандой.

Он рассмеялся — впервые за всё время громко, искренне, почти по-мальчишески.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю, — ответила я. — И ты тоже.

Мы сидели так долго, глядя на огонь, на засыпающий лес за окном, на отблески пламени на стенах. Я чувствовала себя дома — впервые с тех пор, как мама продала пианино Карла Августовича. Дом был не в стенах, а в этом мужчине, в его запахе, в его руках, в его молчаливом присутствии.

— Влад, — сказала я.

— М?

— А как же твоё обещание? Отпустить меня?

— Я отпустил, — ответил он. — Ты сама вернулась.

— Хитрый лис, — прошептала я.

— Мелиса для хитрого лиса, — усмехнулся он.

Я не возражала. Теперь это имя не было унизительным. Оно стало ласковым, домашним — как прозвище, которое дают любимому человеку.

Мы остались в мансарде на всю ночь. Я спала на его кровати, он — рядом, обнимая меня так, будто боялся, что я исчезну. И я не исчезала. Я была здесь. По собственному желанию.

Утром меня разбудил свет, пробивающийся сквозь шторы. Влад уже не спал — сидел в кресле с чашкой кофе, смотрел на меня.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ты снова не спал? — спросила я.

— Спал, — ответил он. — Четыре часа. Рекорд.

— Это из-за меня?

— Из-за тебя, — сказал он. — Ты моё лекарство от бессонницы.

Я улыбнулась, потянулась и села на кровати. За окном сияло солнце, обещая хороший день.

— Что будем делать сегодня? — спросила я.

— Для начала — завтракать, — сказал Влад. — Потом… потом разберёмся. У меня есть одно дело.

— Какое?

— Нужно съездить в город. Купить тебе новый телефон. И пианино.

— Пианино? — я не поверила своим ушам.

— Не пианино — рояль. Ты заслужила. Хочешь играть — играй. Я хочу тебя слушать.

У меня защипало в глазах.

— Ты меня балуешь, — сказала я.

— Ты заслужила, — повторил он.

Мы спустились на первый этаж. Марина накрыла завтрак — овсянку, яйца пашот, тосты с авокадо, сок. Всё, как обычно. Но всё было по-другому.

— Марина, — сказал Влад, — Алиса остаётся. Но не как горничная.

— А как? — спросила Марина, и в её глазах я увидела понимание.

— Как хозяйка этого дома, — ответил Влад.

Марина кивнула, улыбнулась — впервые за всё время по-настоящему тёплой улыбкой.

— Наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, вы никогда не признаетесь.

— Вы знали? — спросила я.

— Я всё знаю, — ответила Марина. — Я же экономка.

Она ушла на кухню, и мы остались вдвоём. Влад взял меня за руку.

— Я не обещаю тебе лёгкой жизни, — сказал он. — Я не обещаю, что всё будет гладко. Но я обещаю, что буду рядом. Всегда.

— Мне большего и не надо, — ответила я.

Мы вышли в сад — в тот самый сад, где я пыталась сбежать. Сентябрь заканчивался, листья на яблоне пожелтели, и на ветках ещё висело несколько мелких, твёрдых яблок.

— Влад, — сказала я, глядя на забор с колючей проволокой.

— М?

— Ты когда-нибудь уберёшь эту колючку?

— Нет, — ответил он. — Чтобы ты знала, что если захочешь уйти, придётся постараться.

— А если я не хочу уходить?

— Тогда живи здесь, — сказал он. — И играй на рояле. И пей свой чай с мелиссой. И будь моей Мелисой.

Я посмотрела на него — на его холодные серые глаза, которые больше не были холодными, на его острые скулы, на его едва заметную улыбку.

— Буду, — сказала я.

Он поцеловал меня — легко, как ветер, и я почувствовала, что земля под ногами стала твёрже. Что я больше не падаю. Что я нашла, где приземлиться.

Мы пошли в дом, держась за руки. Впереди был новый день, новая жизнь, новые вызовы. Клим в СИЗО, но его люди могли оставаться на свободе. Влад не был в безопасности, и я — тоже.

Но мы были вместе. И это было важнее всего.