Глава 12

После той ночи, когда налётчики Клима едва не захватили дом, Влад уехал на три дня. Я осталась в особняке с Мариной и раненым Глебом. Врач приходил каждый день, менял повязки, колол антибиотики. Глеб молчал, но я видела, что ему больно. Он держался, как скала, только иногда стискивал зубы так, что желваки ходили ходуном.

Марина стала ко мне добрее — наливала чай без напоминаний, не ругала за небрежно заправленную постель, даже однажды улыбнулась, когда я подала ей кружку с её любимым зелёным чаем. Улыбка у неё была редкой, как снег в июне, и оттого особенно ценной.

— Вы не трусиха, — сказала она однажды вечером, когда я мыла посуду, а она сидела за кухонным столом и перебирала какие-то счета. — Многие на вашем месте сломались бы. А вы — нет.

— Я просто делала то, что нужно, — ответила я.

— Это и есть храбрость, — сказала Марина. — Делать то, что нужно, когда страшно.

Я улыбнулась и не стала спорить.

Без Влада дом казался пустым. Я не хотела признаваться себе, что скучаю по его шагам в коридоре, по его голосу, когда он звал «Мелиса, кофе», по его запаху, который оставался в кабинете даже когда он уезжал. Это было неправильно — скучать по тюремщику. Но я скучала.

На четвёртый день он вернулся.

Я услышала знакомый гул мотора ещё до того, как Марина выглянула в окно. Выбежала в прихожую (нет, не выбежала — вышла, спокойно, как подобает горничной) и встала у двери, сложив руки на животе.

Влад вошёл — уставший, в дорожной пыли, с тёмными кругами под глазами. Пальто он держал в руке, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены. Он выглядел не как хозяин огромного состояния, а как человек, который только что закончил тяжёлую работу и не успел принять душ.

— Здравствуй, — сказал он и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Здравствуйте, — ответила я, пряча улыбку.

— Глеб как?

— Лучше. Врач сказал, что через неделю сможет ходить без повязки.

— А ты как?

— Нормально.

Он кивнул, повесил пальто на вешалку, снял ботинки. Прошёл на кухню, сел за стол, и Марина поставила перед ним тарелку супа. Я стояла в дверях, не зная, уйти или остаться.

— Садись, — сказал он, указав на стул напротив. — Поговорим.

Я села.

— Клим объявился, — сказал Влад, не поднимая глаз от супа. — Он был у себя на базе всё это время, но сейчас уехал в город. Я знаю, где он будет завтра вечером.

— Что ты собираешься делать? — спросила я.

— Уничтожить его, — просто сказал Влад. — Но не уголовными методами. Это слишком грязно и оставляет следы. Я сделаю это через его же бухгалтерию.

— Через бухгалтерию? — не поняла я.

— Клим ворует у меня уже два года, — сказал Влад. — Я знаю это, но не мог доказать. Все документы он прячет, переводит деньги через подставные фирмы, запутывает следы. Но если я подставлю его — сделаю так, чтобы он сам перевёл крупную сумму со своего счёта на счёт, который я контролирую, и добавлю туда же компромат на его связи с таможней… то Клим окажется в тюрьме. Без права на апелляцию.

— Ты хочешь подделать перевод? — уточнила я.

— Хочу, чтобы ты помогла мне его подделать, — ответил Влад, поднимая на меня глаза. — У тебя музыкальный слух. Ты запоминаешь цифры. Ты копируешь почерк, я видел, как ты заполняла кулинарные рецепты — у тебя каллиграфический почерк, почти как печатный. Это то, что нужно.

Я замерла. То, о чём он просил, было преступлением. Подделка документов, соучастие в мошенничестве, помощь в подставе человека — пусть даже такого, как Клим. Если это вскроется — мне не отмыться.

— Ты просишь меня стать преступницей, — сказала я.

— Я прошу тебя помочь мне остаться в живых, — ответил Влад. — Если Клим победит — он убьёт меня. А тебя сделает заложницей или продаст в рабство. Ты знаешь, он говорил про «двадцать тысяч за ночь»? Он не шутил.

Я вспомнила тот обед, когда Клим смачно хрустел брускеттами и оценивающе смотрел на меня. Меня передёрнуло.

— Что я должна сделать? — спросила я.

Влад рассказал план. У Клима была компания-однодневка, через которую он отмывал деньги. Завтра вечером он должен был подписать платёжное поручение на перевод крупной суммы — официально, на оплату поставки контейнеров с техникой. На самом деле контейнеры были пустыми, а деньги уходили в карман Клима.

Влад перехватил это поручение — через своего человека в банке, который работал на него. Теперь нужно было подделать подпись Клима и изменить реквизиты получателя. Вместо счёта Клима — счёт, который Влад контролирует. Также нужно было добавить в пакет документов фальшивые счета-фактуры, доказывающие, что Клим обманывал таможню и не платил пошлины. Если это слить в прокуратуру, Климу грозит до десяти лет.

— Подпись Клима, — вслух подумала я. — Я видела её только один раз, на договоре, который он подписывал в столовой.

— У меня есть образцы, — сказал Влад и положил на стол несколько документов с размашистой, уверенной подписью Клима. — Крупная, с росчерком. Ты сможешь скопировать?

Я взяла документ. Подпись была грубой, мужской — три буквы «К», затем завитушка, затем росчерк вниз. Не сложно, но нужно точно повторить наклон, нажим, разгон.

— Попробую, — сказала я.

Мы поднялись в кабинет. Влад открыл сейф — я впервые видела, как он это делает: повернул ручку, приложил палец к сканеру, ввёл код. Внутри — пачки денег, какие-то флешки, документы и небольшой чёрный ноутбук, который он передал мне.

— Это ноут с защищённой сетью, — сказал он. — Не подключайся к обычному вайфаю. Всё, что мы сделаем, останется в этом компьютере.

— Ты доверяешь мне? — спросила я. — После того, как я читала твою почту?

— Ты спасла Глеба, — ответил Влад. — И мой дом. И мою шкуру. Если этого недостаточно, чтобы доверять — то я никогда никому не доверю.

Он сел рядом, открыл на ноутбуке шаблон платёжного поручения. Там уже были заполнены реквизиты — сумма, дата, назначение платежа. Оставалось изменить счёт получателя и подписать.

— Сумма? — спросила я, взглянув на цифры.

— Двадцать миллионов рублей, — ответил Влад.

У меня перехватило дыхание. Двадцать миллионов. Это в десять раз больше моего долга. Это сумма, за которую можно купить квартиру, машину, объехать полмира. И Клим воровал её у Влада — или у кого-то ещё — неважно.

— Я никогда не держала в руках столько денег, — сказала я.

— Это просто цифры, — ответил Влад. — Цифры, которые нужно правильно переставить.

Мы начали работать. Я взяла чистый лист бумаги и попыталась скопировать подпись Клима. Первый раз — не похоже, слишком ровно. Второй — перестаралась с нажимом, буквы разъехались. Третий — уже лучше, но росчерк не тот. Четвёртый — почти идеально, но дрогнула рука в конце.

— У тебя есть время до завтрашнего вечера, — сказал Влад. — Не торопись.

Я взяла новый лист и закрыла глаза. Представила руку Клима — тяжёлую, с толстыми пальцами, с золотым перстнем, который натирал кожу. Как он держит ручку — с силой, нажимая так, что продавливает несколько листов сразу. Как выводит первую букву — широко, размашисто, с выпендрёжем. Я открыла глаза и написала.

Получилось.

Я сравнила с оригиналом. Наклон тот же, нажим тот же, даже маленькая клякса в конце росчерка была на месте, потому что я намеренно чуть задержала ручку на бумаге.

— Идеально, — сказал Влад, глядя на подпись. — Ты повторила даже кляксу.

— Я филолог, — напомнила я. — Мы годами учимся разбирать почерки. Это пригодилось.

Теперь нужно было заполнить счёт получателя. Влад продиктовал двадцатизначный номер, и я записала его на листок. Но когда взяла ручку, чтобы перенести в платёжное поручение, рука дрогнула.

— Я не могу, — сказала я. — Это слишком ответственно. Если я ошибусь в одной цифре, деньги уйдут не туда.

— Ты не ошибаешься, — сказал Влад. — У тебя абсолютный слух, и ты запомнила двадцать цифр с первого раза.

— Это разные вещи — ноты и цифры.

— Нет, — сказал он. — Это последовательности. Ты помнишь порядок нот в сонате. Порядок цифр в счёте — это та же музыка. Просто другая мелодия.

Я посмотрела на него с удивлением. Он — криминальный авторитет, смотрящий, контрабандист — сравнивал банковские реквизиты с музыкой. В этот момент он был не похож на себя. Он был просто человеком, который пытался найти общий язык с девушкой, которая мечтала о консерватории.

Я взяла ручку, сосредоточилась, и по памяти — не глядя на листок — вписала двадцать цифр в платёжное поручение.

Влад проверил.

— Верно, — сказал он. — Абсолютно верно.

Теперь — счета-фактуры. Это было сложнее. Нужно было подделать не только подписи, но и цифры — суммы, даты, номера накладных. Я работала два часа, вбивая данные, сверяя с образцами, перепроверяя каждую цифру.

Влад сидел рядом и не мешал. Иногда подавал воду, иногда просто смотрел, как я пишу. Его присутствие не отвлекало — наоборот, создавало защитный кокон, в котором можно было не бояться ошибок.

За окном стемнело. Мы зажгли лампу на столе — старую, зелёную, с абажуром. Тени падали на бумаги, и я чувствовала себя не фальшивомонетчицей, а художницей, которая создаёт шедевр.

Последний документ. Счёт-фактура на поставку контейнеров с техникой. Сумма — двадцать миллионов. Подпись Клима. Печать (поддельную, Влад заказал у своего человека; она лежала рядом, ещё пахнущая краской). Я поставила печать ровно, как учили — чуть смещённую влево, не идеально, потому что Клим всегда ставил криво.

Всё.

Мы закончили в полночь. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как горит спина и немеют пальцы. Влад взял документы, разложил их на столе, сфотографировал на телефон.

— Завтра утром мой человек в прокуратуре получит пакет, — сказал он. — К вечеру Клима задержат. Деньги уйдут на мой счёт, и я переведу их обратно в компанию, чтобы не было состава хищения. Клима посадят за подделку документов и неуплату налогов. От пяти до десяти лет.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила я.

— Ни в чём нельзя быть уверенным, — ответил он. — Но это лучший шанс.

Я встала, чтобы уйти, и вдруг почувствовала, что у меня кружится голова. Слишком много цифр, слишком много напряжения, слишком много — всего. Я пошатнулась, и Влад подхватил меня за локоть.

— Ты устала, — сказал он. — Садись.

— Я не хочу сидеть, — ответила я, но села.

Он сел напротив. Между нами на столе лежали поддельные документы — доказательство того, что мы только что совершили преступление. Но я не чувствовала вины. Я чувствовала лёгкость — как после правильно сыгранной пьесы, когда руки сами помнят каждую ноту.

— Алиса, — сказал Влад.

Он положил свою руку на мою ладонь. Большую, тёплую, с длинными пальцами и кольцом из тёмного металла. Я почувствовала, как его кожа касается моей, и по руке побежали мурашки.

— После всего… — сказал он, глядя мне в глаза, — ты вернёшься в свою старую жизнь?

Я молчала.

Не потому, что не знала ответа. А потому, что боялась его.

Моя старая жизнь — это комнатушка в двушке с мамой, работа в кафе, учёба на филфаке, мечты о консерватории, которые всё откладывались и откладывались, как поезд, который никогда не придёт. Это вечные «нет денег», «нет времени», «нет сил». Это одиночество перед телевизором по вечерам, потому что подруги заняты своими делами. Это страх перед будущим, которое казалось серым и бесконечным, как школьный коридор.

А здесь — этот дом, этот странный мир, этот мужчина, который пахнет дымом и кожей. Опасность, риск, напряжение — но и чувство, что я живу по-настоящему. Что я важна. Что я значу.

Я не могла сказать «да» — потому что это значило бы признать, что я хочу остаться. А я не имела права хотеть остаться.

Я не могла сказать «нет» — потому что это была ложь.

Я молчала.

Влад ждал. Его рука сжимала мою ладонь, и я чувствовала, как бьётся его пульс — ровно, сильно, как у человека, который привык побеждать, но сейчас не знал, победит ли.

— Ты не отвечаешь, — сказал он.

— Потому что нет ответа, — сказала я.

— Он есть всегда, — возразил Влад. — Просто иногда его страшно произносить.

— Ты знаешь, что я чувствую? — спросила я.

— Знаю, — ответил он. — Потому что чувствую то же самое.

Он убрал руку, встал, прошёлся по кабинету. Остановился у окна, глядя в чёрное стекло.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он. — Но не имею права тебя держать. Я дал слово, что отпущу после того, как разберусь с Климом. И я сдержу слово.

— Ты сдерживаешь все слова? — спросила я.

— Все, — ответил он. — Кроме одного. Я сказал, что не умею любить. Это была неправда. Просто я боялся признаться, что умею. И боюсь до сих пор.

Я встала, подошла к нему. Мы стояли у окна, и в темноте я видела его отражение — бледное, с острыми скулами, с серыми глазами, которые смотрели на меня из стекла.

— Я не хочу твоей любви, — сказала я. — Она слишком тяжёлая. Она с татуировками, с пистолетами, с контрабандой и поддельными документами. Я не потяну.

— Потянет, — сказал он. — Ты — феникс. Ты из пепла восстаёшь. Ты выдержишь всё.

— Ты меня идеализируешь, — ответила я.

— А ты меня демонизируешь, — ответил он.

Это был спор, в котором не было победителей. Мы стояли у окна, разделённые воздухом, но чувствовали друг друга через это стекло, через эту ночь, через всё, что было между нами.

— Иди спать, — сказал Влад. — Завтра важный день.

— Ты тоже иди, — сказала я.

— Я посижу ещё. Бессонница.

— Ты говорил, что спишь, когда я рядом, — вспомнила я.

— Говорил.

— Тогда ложись на пол в моей комнате. Как в прошлый раз.

Он обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно, — сказала я. — Только без пистолетов.

— Договорились.

Мы поднялись в мою комнату. Я легла на кровать, он — на пол, подстелив плед. Я бросила ему подушку — ту самую, на которой спала, потому что другой не было.

— Спокойной ночи, Влад.

— Спокойной ночи, Алиса.

Я закрыла глаза и долго слушала его дыхание. Оно было ровным, глубоким. Мне показалось, что он спит — впервые за много дней.

Я тоже уснула. И мне снился консерваторский зал, огромный рояль «Steinway», и мои пальцы, бегущие по клавишам. Я играла Шопена, и в зале не было ни души — только он, Влад, сидящий в последнем ряду и слушающий.

Я играла для него.

Проснулась я оттого, что кто-то гладил меня по волосам. Нежно, осторожно, как будто боясь разбудить. Я не открывала глаза — хотела наслаждаться этим прикосновением ещё немного.

— Ты не спишь, — сказал Влад тихо.

— Уже нет, — ответила я, открывая глаза.

Было утро. Солнце только начинало золотить занавески. Влад сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на меня. Его рука лежала на краю кровати, касаясь моих волос.

— Вставай, — сказал он. — Сегодня мы уничтожим Клима.

Я встала. Умылась, оделась, спустилась на кухню. Марина уже готовила завтрак — овсянку, яйца пашот, тосты с авокадо. Всё, как всегда.

Но этот день не был «как всегда».

Влад уехал в девять утра — с документами, с ноутбуком, с флешкой, на которой были скопированы все подделки. Я осталась ждать.

Часы тянулись медленно. Я перемыла посуду три раза, протёрла пыль во всех комнатах, переставила книги в кабинете по алфавиту (Влад не запрещал, но я знала, что он заметит). В четыре часа дня зазвонил стационарный телефон — редкость в этом доме, я даже не знала, что он работает.

— Алиса, — голос Влада был спокойным, даже весёлым. — Всё получилось. Клим в камере предварительного заключения. Его взяли час назад.

Я выдохнула. Воздух вышел из лёгких со свистом, и я поняла, что всё это время не дышала.

— А ты? — спросила я. — Ты в порядке?

— Лучше, чем когда-либо, — ответил он. — Буду к ужину. Приготовь что-нибудь праздничное.

Он повесил трубку.

Я стояла посреди гостиной с телефоном в руке и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, огромное, светлое. Мы сделали это. Вместе. Я — филолог-недоучка, официантка, должница — помогла уничтожить человека, который хотел убить нас обоих.

Марина вошла с кухни, увидела моё лицо.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Всё хорошо, — ответила я.

— Тогда идите отдохните, — сказала она. — К ужину приготовлю сама. Вы сегодня заслужили выходной.

Я поднялась к себе, легла на кровать и долго смотрела в потолок.

«После всего… ты вернёшься в свою старую жизнь?»

Вопрос Влада всё ещё звенел в ушах. Я не ответила тогда. Не ответила и сейчас.

Потому что моя старая жизнь закончилась в тот момент, когда я села за руль Фрица в дождливый сентябрьский вечер. А новая только начиналась — и в этой новой жизни было место и криминалу, и опасности, и этому мужчине с его холодными глазами и тёплыми ладонями.

Я не знала, что выберу. Но знала, что выбирать придётся.

И скоро.