Глава 8

Прошло три дня. Три дня, которые я провела в спальне Влада — в его огромной кровати, под его тяжёлым стёганым одеялом, на его подушках, пахнущих дымом и кожей. Он спал в кресле у камина — или не спал, а сидел с телефоном, следя за мной сквозь полуприкрытые веки. Марина приносила еду, меняла компрессы, давала антибиотики. Температура спала, горло перестало саднить, и на четвёртый день болезни я почувствовала, что могу встать.

— Лежать, — приказал Влад, когда я попыталась сесть.

— Я уже здорова, — ответила я, хотя в голосе ещё чувствовалась хрипотца.

— Скажет доктор — тогда встанешь.

— Доктор будет завтра.

— Значит, завтра и встанешь.

Я вздохнула и откинулась на подушки. Спорить с ним было бесполезно — я знала это по опыту. За три дня я поняла, что Влад не меняет решений, даже если они абсурдны. Он как поезд: идёт по рельсам, и сворачивать не собирается.

Но я не собиралась ждать до завтра.

План побега созревал у меня в голове последние два дня. Я вынашивала его, как наседка яйцо, прокручивала детали, перепроверяла маршруты. Влад уезжал каждый день после завтрака и возвращался к ужину или позже — я слышала звук его машины с третьего этажа. Марина в это время занималась хозяйством, а Глеб дежурил на первом этаже, но иногда отлучался в свой кабинет или на улицу. Если выбрать момент, когда Глеб курит на заднем крыльце (он курил каждый день в 11 утра и в 4 вечера; я заметила это, когда мыла окна на западной стороне), а Марина в подвале (я слышала, как она спускалась туда по стирке — шаги по бетонной лестнице, звук открывающейся железной двери), можно выскользнуть через чёрный ход и добежать до забора.

Я изучила сад из окна спальни Влада. Огромный, запущенный с одной стороны — там, ближе к лесу, и ухоженный с другой, где розы и стриженые кусты. За ним — лес. Густой, влажный, пахнущий грибами и прелой листвой. Если перелезть через забор, можно уйти в лес, выйти к трассе — километров пять, не меньше — и поймать попутку. У меня не было ни копейки денег, ни телефона, ни документов — но была ногами уйти далеко. А там, в городе, я найду полицию, или позвоню маме из автомата, или просто постучусь в первую попавшуюся квартиру и попрошу помощи.

Мама. Я не говорила с ней больше недели. Она, наверное, с ума сходит. Мама — из тех женщин, которые начинают звонить, если я опаздываю на полчаса. А тут — неделя молчания. Я представила её лицо, её сухие руки, сжимающие телефон. Представила, как она обзванивает больницы, морги, моих друзей. Комок подкатил к горлу, и я чуть не заплакала.

Эта мысль придала мне сил.

В день побега — десятый день моего заточения — я встала рано, пока Влад ещё не уехал. Он сидел в кресле, пил кофе, листал бумаги. Увидев, что я встала, нахмурился.

— Ты чего?

— В туалет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я могу ходить.

Он кивнул, не отрываясь от бумаг. Я прошла в ванную, прислонилась к стене и перевела дух. Сердце колотилось — не от страха, от предвкушения. Я оделась: надела свою униформу (она висела на вешалке в углу, чистая, выглаженная — Марина постаралась), пригладила волосы руками (заколки я потеряла ещё в первый день), умылась холодной водой, чтобы смыть остатки сна.

Когда я вышла, Влад уже надевал пальто.

— Доктор будет в одиннадцать, — сказал он, застёгивая пуговицы. — К тому времени ты должна быть в кровати.

— Хорошо, — ответила я, глядя в пол, чтобы он не увидел моих глаз.

«К одиннадцати меня уже здесь не будет».

Он уехал в девять. Марина отправилась в подвал в десять — я слышала, как хлопнула дверь, как затихли её шаги. Глеб вышел курить ровно в десять тридцать — я смотрела в окно и видела, как он закурил на заднем крыльце, выпустил клуб дыма и уставился в лес.

Теперь или никогда.

Я не стала ждать одиннадцати.

Я выскользнула из спальни, прошла по коридору, стараясь ступать на пятки, чтобы не скрипеть паркетом. Мои туфли — те самые, на низком каблуке, которые Марина дала мне для прислуживания — были слишком громкими. Я сняла их, пошла в носках. Пол был холодным, но я не чувствовала холода — только жар азарта, разливающийся по венам.

Чёрная лестница находилась в конце коридора, за дверью, которую обычно держали закрытой. Я тихонько повернула ручку — дверь не скрипнула, смазанная, наверное, специально. Ступени были каменными, холодными, и каждый шаг отдавался в подошвах.

На первом этаже я прислушалась. Глеб всё ещё курил — я видела его силуэт через матовое стекло чёрного хода. Марина была в подвале — оттуда доносился приглушённый гул стиральной машины.

Я открыла дверь чёрного хода.

Свежий воздух ударил в лицо — влажный, холодный, пахнущий землёй и увядающими цветами. Я сделала глубокий вдох, и чуть не закашлялась — горло ещё болело, но терпимо. Сентябрьское солнце золотило листву, на траве блестела роса, и мир казался чистым и новым, как в день творения.

Я побежала.

Не к забору — к лесу. Забор шёл по периметру сада, но в самой дальней части, за живой изгородью, была калитка, которую я заметила, когда мыла южную террасу. Я не знала, открыта ли она, но надеялась. Если нет — попробую перелезть в другом месте.

Я бежала по мокрой траве — утренняя роса ещё не высохла — и чувствовала, как силы покидают меня. Болезнь давала о себе знать: дыхание сбивалось, в груди кололо, ноги дрожали. Каждый вдох отдавался болью в горле, каждый шаг — глухим стуком в висках. Но я бежала.

Кусты шиповника, тропинка, старый пруд с зелёной водой. Я обогнула пруд, перепрыгнула через корягу — и чуть не подвернула лодыжку. Сердце ухнуло, но я удержалась. Я бежала всё быстрее, хотя лёгкие горели огнём.

И вдруг я увидела её — живую изгородь, а за ней забор. Высокий, металлический, с колючей проволокой наверху, которая зловеще блестела на солнце.

Калитка. Я рванула к ней, протянула руку — и замерла.

На калитке висел замок. Огромный, ржавый, амбарный, явно не открывавшийся годами.

— Нет, — прошептала я и дёрнула замок. Он даже не качнулся.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — Я ударила кулаком по металлической створке. Боль обожгла пальцы, но я не обратила внимания.

Я отступила, оглядываясь по сторонам. Забор тянулся в обе стороны, одинаковый везде: три метра высоты, поверху — колючая проволока, натянутая в три ряда. Перелезть без специальных инструментов невозможно.

Но в одном месте, где росла старая яблоня, ветки нависали над забором. Дерево было старым, корявым, с толстыми сучьями и облезлой корой. Если забраться на него, можно перебраться на ту сторону, стараясь не задеть проволоку.

Я полезла.

Ветки были скользкими от росы, кора обдирала ладони. Ногти упирались в древесину, жёсткую, пахнущую гнильцой. Я подтянулась, перелезла на сук, который нависал над забором, и замерла, прижавшись к стволу.

Подо мной, по ту сторону, был лес. Свобода. Два с половиной метра вниз — и я буду на свободе.

Но сначала нужно было обойти колючую проволоку. Она шла чуть выше ветки, на которой я сидела. Если перегнуться вправо, можно юркнуть в просвет между проволокой и суком, но там было узко — не больше тридцати сантиметров.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и приготовилась.

И в этот момент услышала шаги.

Не с той стороны — с этой.

Тяжёлые, уверенные, неторопливые. Шаги человека, который знает, что добыча никуда не денется.

Я обернулась и увидела Влада.

Он стоял под деревом, в чёрных джинсах и водолазке, с руками, скрещёнными на груди. На его лице не было ни злости, ни удивления. Только — усталость. И какая-то обречённая насмешка.

— Слезай, Мелиса, — сказал он. — Не заставляй меня лезть за тобой.

— Не слезу, — ответила я, хотя голос дрожал. — Отпусти меня. Я ничего не скажу полиции. Я уеду из города. Ты меня больше не увидишь.

— Слезай, — повторил он, и в его голосе появилась сталь.

— Нет!

Влад вздохнул — тяжело, как будто поднимал мешок с цементом — и начал подниматься. Он делал это медленно, осторожно, как будто не хотел спугнуть дикое животное. Я смотрела на его руки, обхватывающие ветки, на его лицо, которое приближалось ко мне. Ближе. Ещё ближе.

— Не подходи, — сказала я, чувствуя, как страх перекрывает горло. — Я прыгну.

— Прыгай, — спокойно ответил он, перебираясь на соседнюю ветку. — Только там, с той стороны, лес. Километров пять до трассы. У тебя нет документов, нет телефона, нет денег. Ты больна, у тебя температура, ты упадёшь через полкилометра, и тебя сожрут волки.

— Здесь нет волков, — возразила я, хотя в лесу действительно могли быть бродячие собаки или даже лисы.

— Есть. Я привёз их из Сибири, чтобы охраняли участок, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом.

Я не поняла, шутит он или нет. С ним никогда нельзя было понять. Он говорил такие вещи ледяным голосом, без единой эмоции, и я просто не могла определить, где правда, а где издевательство.

— Иди ко мне, — сказал он уже мягче, протягивая руку. — Не позорься.

Я замерла на секунду. Ветка подо мной угрожающе скрипела. Руки начали неметь. Колючая проволока была так близко, что я чувствовала запах железа.

А потом ветка треснула.

Я не услышала треска — я всем телом ощутила, как древесина расходится подо мной, как теряет прочность, как мир уходит из-под ног.

Я полетела вниз.

Влад поймал меня.

Не так, как в кино — в красивых объятиях. Он просто схватил меня за талию, прижал к себе и развернулся, чтобы смягчить падение. Мы оба упали на землю, перекатившись по мокрой траве. Я оказалась снизу, он — сверху, нависая надо мной на локтях.

Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга.

Я смотрела в его серые глаза и не могла дышать. Не от испуга — от того, что они были слишком близко. Я видела в них отражение неба, проплывающего надо мной, и что-то тёмное, глубокое, как колодец без дна.

Он смотрел на меня — так же, как тогда в кабинете, когда я держала его пиджак. Только теперь не было гнева. Не было холода. Было что-то другое — тёмное, голодное, то, что он прятал под маской ледяного спокойствия.

Я чувствовала его вес — твёрдый, горячий. Чувствовала его дыхание на своей щеке — рваное, прерывистое. Чувствовала его пальцы, вцепившиеся в мою талию.

— Отпусти, — прошептала я, хотя в глубине души не хотела, чтобы он отпускал.

— Сейчас, — ответил он хрипло, почти неслышно.

Но не отпустил.

Искра.

Я почувствовала её раньше, чем поняла, что происходит. Электричество между нами — настоящее, почти физическое, как разряд молнии. Оно пробежало от его пальцев к моей талии, от его груди к моей, заставило моё сердце биться быстрее, а его — замереть.

Искра полыхнула, и мир сузился до двух глаз — серых, с чёрными точками зрачков.

Влад наклонился и поцеловал меня.

Целовал грубо, требовательно, без нежности — как будто хотел взять то, что принадлежало ему по праву. Его губы были горячими и твёрдыми, и он прикусил мою нижнюю губу, и я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что всё тело отозвалось на этот поцелуй как на спасательный круг.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была ударить, закричать, вырваться. Я должна была ненавидеть его — этого человека, который держал меня взаперти, который издевался надо мной, который угрожал моей семье.

Но я не сделала ничего.

Я просто лежала, прижатая к сырой земле, чувствуя его вес, его запах (дым, кожа, мороз — тот самый, от которого кружилась голова в кабинете), его губы на своих губах, и таяла.

Одна его рука скользнула по моей шее, пальцы запутались в волосах. Другая сжимала мою талию так сильно, что, наверное, останутся синяки. Его язык требовал ответа, и я — о, позор мне — ответила. Мои губы приоткрылись, и мир взорвался сотней солнц.

Это длилось несколько секунд — или вечность. Не знаю. Время остановилось, рассыпалось на осколки, как та чашка из сервиза восемнадцатого века, которую я разбила в день болезни. Осколки кружились в воздухе, отражая солнце, и я вместе с ними.

Потом Влад отстранился.

Резко, как будто его ударило током. Откатился в сторону, сел на траве, запустил руку в волосы и сжал их у корней.

— Забудь, — сказал он, не глядя на меня. Голос его был глухим, сорванным, чужим. — Я не карусель для школьниц.

Я села, обхватив колени руками. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле, в голове шумело, а внизу живота пульсировало что-то тёплое и запретное.

Стыд. Горячий, липкий стыд заполнил меня, когда я осознала: я не только не сопротивлялась — я отвечала. Я хотела этого.

Но злость, накопившаяся за десять дней, оказалась сильнее стыда.

— Ты сам меня поцеловал, псих, — сказала я, и в моём голосе прозвучал вызов.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах был лёд — снова лёд, который я ненавидела и боялась. Но подо льдом я увидела что-то ещё — растерянность, может быть, даже страх.

— Вставай, — сказал он. — Вернёмся в дом.

— Нет, — ответила я, хотя понимала, что проиграла. — Я не вернусь. Я хочу уйти.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он и встал, протягивая мне руку. — Не сейчас. Ты больна. Ты слаба. Ты не дойдёшь до трассы.

— Это моё дело.

— Это моё дело, потому что ты моя должница, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Я не позволю тебе сбежать и умереть в лесу от пневмонии. Тогда я точно не получу свои деньги.

— Тебе не нужны деньги, — сказала я, принимая его руку (потому что колени дрожали, и я действительно не могла встать сама). — Тебе нужна я.

Он замер. Его пальцы сжали мою ладонь, и я почувствовала, как по его телу пробежала дрожь — неуловимая, как тень облака на земле.

— С чего ты взяла?

— Ты мог получить деньги через суд. Ты мог взять мою рассрочку. Ты мог оставить меня в покое. Но ты привёз меня сюда, поселил в своём доме, заставил работать, а потом выхаживал, когда я заболела. Зачем? Только не говори, что тебе нужна горничная. Ты можешь нанять профессиональную прислугу.

Влад молчал. Долго. Так долго, что я слышала, как падают листья с яблони, как где-то в лесу кричит птица. Его лицо было непроницаемым, но его рука — та, что держала мою — дрожала.

— Ты права, — сказал он наконец, и его голос был тише, чем обычно. — Мне нужна не горничная.

— А кто?

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этой прямоте было что-то болезненное, обнажённое.

— Не знаю, — ответил он. — Пока не знаю.

Он отпустил мою руку, и я, пошатываясь, пошла к дому. Плечо саднило — я ушиблась при падении. Подошвы носков промокли насквозь. В груди щемило от обиды и от чего-то ещё — от сожаления, что он остановился.

Он не догонял, не помогал — шёл сзади, на расстоянии вытянутой руки, и молчал.

Я шла по саду, чувствуя, как роса пропитывает мои туфли (я надела их, когда слезала с дерева), как холодный ветер обдувает лицо, как внутри меня всё переворачивается от мысли: он поцеловал меня. Он, мой тюремщик, мой мучитель, человек, который держал меня взаперти — поцеловал меня, как любовник, а не как хозяин.

Что это значило?

На полпути к дому я остановилась, прислонилась к стволу старого дуба. Ноги дрожали, и не только от усталости. В глазах защипало — я не знала, от слез или от ветра.

Влад подошёл, встал рядом. Не касался, но я чувствовала его присутствие — спиной, затылком, каждой клеточкой.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет, — ответила я честно. — Я не в порядке. Я в доме у человека, который держит меня взаперти. Я больна. Я пыталась сбежать. И этот же человек поцеловал меня. Какой, чёрт возьми, порядок?

Он молчал.

— Я не понимаю тебя, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Ты говоришь, что я тебе нужна, но не знаешь зачем. Ты целуешь меня, а потом говоришь забыть. Ты лечишь меня, а потом угрожаешь. Кто ты?

— Сложный вопрос, — ответил он, и в его глазах промелькнула тень улыбки. Но улыбка была горькой, как полынь.

— Ответь.

— Я не могу, — сказал он. — Потому что сам не знаю ответа.

Он сделал шаг вперёд, обогнал меня и пошёл к дому, не оглядываясь.

Я пошла за ним.

В доме я прошла на кухню. Марина стояла у плиты, варила суп. Увидев меня — мокрую, в траве, с покрасневшими губами, с растрёпанными волосами — она не сказала ни слова. Только поджала губы — уже привычно.

— Идите в душ, — сказала она. — Я принесу чай.

Я кивнула и поднялась в свою комнату. Не в спальню Влада — в свою каморку под крышей. Сбросила мокрую одежду на пол, встала под горячий душ и долго стояла, прижавшись лбом к кафельной стене.

«Ты сам меня поцеловал, псих».

Зачем я это сказала? Зачем не промолчала? Теперь он думает, что я не против. Что я хочу этого. Что я…

Я не хотела. Не должна была хотеть.

Но кого я обманывала?

Я вышла из душа, надела халат — тот самый, который он дал мне в первую ночь, и села на кровать. Простыни были свежими, пахли лавандой, но я чувствовала только его запах — на своей коже, на своих губах. Он впитался в меня, как яд, который невозможно вывести.

Марина принесла чай с мелиссой, поставила на тумбочку.

— Выпейте, — сказала она. — Успокоитесь.

— Откуда вы знаете, что я нервничаю?

— У вас губы припухли, — ответила Марина. — И следы травы на коленях. Не надо быть детективом.

— Марина… — начала я.

— Ничего не говорите, — перебила она. — Я старая женщина, я видела многое. Влад — не подарок. Но он не злой. Он просто не умеет иначе.

— Я не собираюсь его оправдывать, — сказала я, хотя в глубине души уже оправдывала.

— И не надо, — ответила Марина и вышла.

Я пила чай и думала.

Побег не удался. Я знала это с того момента, как увидела замок на калитке. Но я узнала важное: Влад не хочет меня отпускать, и причина не в деньгах. Ему нужна я — непонятно зачем, непонятно почему.

Но самое страшное — я не хотела уходить. Не хотела уходить от этого поцелуя, от его запаха, от его глаз, в которых подо льдом была бездна.

Я ненавидела себя за это.

В тот вечер Влад ужинал в одиночестве, в малой столовой. Я подавала на стол, стараясь не смотреть на него. Руки дрожали, когда я ставила тарелку, и суп чуть не расплескался. Он не смотрел на меня.

Потом, когда я собирала посуду, он сказал:

— Завтра поедешь со мной в город.

— Зачем? — спросила я, не поднимая головы.

— Нужно купить тебе одежду. И телефон.

— Ты возвращаешь мне телефон?

— Ты не заслужила, — ответил он. — Я куплю новый. С моим номером. Чтобы я мог отслеживать, где ты.

— Ты будешь следить за мной через телефон?

— Да, — сказал он без тени смущения.

— Это незаконно.

— А ты слышала разговор про «Красного лиса»? — спросил он. — Тоже незаконно. Но мы оба знаем, что закон и справедливость — не одно и то же.

Я промолчала. Он был прав — и это бесило.

— Влад, — позвала я, когда уже выходила из столовой.

Он поднял на меня глаза. В них не было льда — только усталость и что-то похожее на боль.

— М?

— Почему ты поцеловал меня?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.

— Потому что я слабак, — ответил он наконец. — Потому что ты пахнешь мелиссой. Потому что ты не боишься меня. Потому что ты назвала меня психом, когда я угрожал тебе. Потому что я не спал с шестнадцати лет, а когда ты лежала в моей постели, я спал. Три часа. Впервые за двенадцать лет.

Он замолчал. Я стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках грязную тарелку.

— Не строй из этого роман, Мелиса, — сказал он. — Это ничего не значит. Я не умею любить. Не умею заботиться. Всё, что я умею — это брать, контролировать и защищать. Ты не захочешь быть с таким.

— Ты меня не спрашивал, чего я хочу, — сказала я тихо.

— А что ты хочешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты хочешь домой. Ты хочешь к маме, к своей кровати, к своей жизни. Ты хочешь забыть, что такое «Майбах» и «пашот» и «серебро чистить пастой». Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя. Я знаю. Я читаю тебя как открытую книгу.

— Не могу, — сказал он.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое, — ответил он и отвернулся к окну.

Я развернулась и ушла.

В своей комнате я села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. Обои были с мелким цветочком, выцветшие, местами отклеившиеся по углам. Я смотрела на эти цветы и не видела их.

Он поцеловал меня. Он сказал, что спал, когда я лежала рядом. Он сказал, что я пахну мелиссой и что не умеет любить.

Это было признание. Самое нелепое, самое пугающее признание в моей жизни.

И я не знала, что с ним делать.

За окном темнело. Сентябрьский вечер был холодным, и в комнату тянуло сквозняком. Я натянула одеяло до подбородка. Внедорожники сегодня не приехали — ни звука моторов, ни шагов, ни приглушённых голосов. В доме было тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы где-то в коридоре.

И в этой тишине я чувствовала, как между нами — мной и Владом — протянулась невидимая нить. Нить страха и долга, нить его тайн и моей слабости, нить поцелуя на мокрой траве, у старой яблони, под серым небом.

Я заснула, сжимая в руке край одеяла, и мне снился сад, старая яблоня и серые глаза, которые смотрели на меня с высоты.

А еще мне снилось, как он шепчет: «Мелиса, не уходи». И как я не ухожу.

Проснулась я с мокрыми щеками.