Глава 7

Болезнь подкралась незаметно, как вор в ночи. Я списала утреннюю слабость на недосып, першение в горле — на сухой воздух в доме, ломоту в теле — на вчерашнюю уборку трёх террас. Но к полудню седьмого дня моего заточения я поняла: это не усталость. Это ангина.

Всё началось с того, что я мыла окна в гостевой спальне на втором этаже. Окна там были старые, сквозняк гулял знатный — из всех щелей дуло так, что шторы ходили ходуном. Марина велела проветривать комнату перед уборкой, но забыла сказать, что нужно закрыть дверь в коридор, чтобы не создавался сквозняк. Я открыла окно, и ледяной ветер сентября, пахнущий прелыми листьями и дождём, ворвался в комнату. Я вымыла стёкла, протёрла подоконники, сменила постельное бельё — и всё это время стояла под этим проклятым ветром.

Помню, как стучали зубы, как немели пальцы, когда я нажимала на пульверизатор со стеклоочистителем. Холод пробрался под форму, под фартук, под тонкую хлопковую блузку — и поселился там, в груди, как ледяной ком. Я торопилась, думая, что быстрее закончу — быстрее согреюсь. Глупость. Вместо того чтобы закрыть окно или надеть свитер, я упрямо продолжала натирать стёкла до блеска.

К одиннадцати, когда я спустилась накрывать на стол к обеду, у меня уже начала кружиться голова.

— Ты бледная, — заметила Марина, когда я поставила тарелку на стол с такой силой, что суп едва не выплеснулся. — Выспалась плохо?

— Нормально, — ответила я, проглатывая комок в горле. Глотать было больно — как будто внутрь засунули наждачную бумагу, — но я не подала виду. Я не хотела, чтобы Марина сочла меня слабой. Она и так смотрела на меня как на обузу.

Влад обедал в обычном своём молчаливом режиме. Съел суп, рыбу, выпил компот. На меня посмотрел мельком, но ничего не сказал. Я стояла у стены, сложив руки, и чувствовала, как с каждой минутой мир становится всё более размытым. Контуры предметов плыли, звуки доносились словно из-под воды. Я покрепче сжала пальцы — костяшки побелели — и заставила себя не шататься.

После обеда я убирала со стола, и руки дрожали так сильно, что я разбила чашку. Фарфоровую, тонкую, с золотым ободком — из того самого парадного сервиза, который я чистила на второй день.

Звук падения — звон, треск — прозвучал как выстрел в тихой столовой. Осколки разлетелись по паркету, заблестели, как мелкие льдинки.

— Я… — начала я, глядя на осколки, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.

— Считайте, — сказала Марина, поджимая губы. — Это была чашка из сервиза восемнадцатого века. Влад её очень любил.

— Сколько она стоит? — спросила я упавшим голосом. В голове уже щёлкал калькулятор: мой долг и так был астрономическим.

— Не вашего ума дела, — ответила Марина, но цифра в её глазах была красноречивее любых слов.

Я собрала осколки, порезав палец. Кровь смешалась с осколками, и я смотрела на неё, как заворожённая — красная на белом, красиво и страшно. Марина дала пластырь, я заклеила порез и пошла дальше. Боль в пальце была почти неощутимой на фоне той, что клокотала в горле.

К вечеру температура поднялась выше тридцати восьми. Я чувствовала это по тому, как горело лицо, как стучало в висках — каждый удар пульса отдавался в затылке тупым молоточком, — как мир стал ватным и нереальным. Я нарезала овощи для салата, и нож выпал из рук три раза подряд. В третий раз он упал на пол, и я долго смотрела на него, не в силах нагнуться. Будто кто-то выключил батарейки в моём теле.

— Мелиса, вы пьяны? — спросила Марина, подозрительно глядя на меня. Её лицо дрожало как в мареве.

— Просто устала, — ответила я, хотя в горле уже саднило так, что каждое слово давалось с трудом. «Устала» — это было смешно. Я чувствовала себя так, будто по мне проехался каток.

Ужин я подала, но сама не помню, как. Помню только, как ноги налились свинцом, как пол под ними качался, как Влад сказал: «Салат пересолен», а я не нашла сил ответить. Поставила тарелку, развернулась и чуть не упала, споткнувшись о ножку стула.

Мир перевернулся. Я успела увидеть край стола, белоснежную скатерть, затем — потолок с люстрой. А потом — его лицо.

Влад подхватил меня быстрее, чем я успела упасть. Его рука обхватила мою талию, и я почувствовала его запах — дым, кожа, мороз — и он показался мне самым вкусным запахом на свете. В горячечном бреду всё воспринимается иначе: слабость становится музыкой, страх — любопытством, а враг — спасителем.

— Ты пьяна? — спросил он, повторяя вопрос Марины. В его серых глазах я разглядела что-то похожее на беспокойство.

— У меня температура, — прошептала я. Губы трескались, язык не слушался.

Он прижал ладонь к моему лбу — широкую, сухую, прохладную. Как компресс. Его руки пахли табаком и чем-то металлическим, и этот запах сейчас, в моём лихорадочном состоянии, был единственным якорем, державшим меня на плаву.

— Горишь, — сказал он. — Почему не сказала раньше?

— Долг… — пробормотала я. — Работа… Нельзя болеть.

— Дура, — коротко бросил он. — Марина, веди её в комнату и уложи в постель. Я позвоню врачу.

— Не надо врача, — сказала я, пытаясь вывернуться из его рук, но он держал крепко. — У меня нет денег на врача.

— У тебя есть я, — ответил Влад.

И это было так странно, так нелепо, так не вязалось с образом ледяного монстра, держащего меня в заложницах, что я даже не нашлась, что ответить.

Марина повела меня к лестнице. Я спотыкалась на каждой ступеньке, и она поддерживала меня за локоть — молча, без лишних эмоций. «Скотина железная», — подумала я о ней, но тут же одёрнула себя: она всего лишь делает свою работу.

В моей комнате — каморке под крышей — было холодно. Марина включила маленький обогреватель, помогла мне снять форму с длинными рукавами, в которой я так вспотела, что ткань прилипла к телу. Я осталась в тонкой майке и трусах, дрожа от озноба и жара одновременно. Марина натянула на меня пижаму (ту самую, которую я привезла из дома — потёртую, хлопковую, с мишкой на груди), уложила в кровать, дала воды и таблетку парацетамола.

— Выпейте, — приказала она.

Я выпила, запила водой, легла. Она поправила одеяло, проверила, не дует ли из окна, и вышла.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, липкий сон.

Мне снились кошмары. Сквозняки, бесконечные коридоры, двери, которые открывались в пустоту. Влад стоял в конце одного из коридоров, голый по пояс, с татуировками, и звал меня: «Мелиса, иди сюда, я тебя не трону». Но я не шла, потому что боялась. Потом коридор превратился в подвал — тот самый, с опечатанной дверью. Из-под двери сочился красный свет и пахло горелой проводкой. Кто-то плакал внутри.

Потом сон сменился другим: я лежала на кухонном полу, а вокруг ходили люди и не замечали меня. Марина перешагивала через меня, Клим топтал мои волосы своими огромными ботинками, а Влад сидел в углу и пил кофе, глядя на меня сквозь пар. Я пыталась крикнуть, но из горла вырывался только хрип.

Я проснулась от того, что мне было холодно. Не просто холодно — ледяной холод пронизывал до костей, хотя я лежала под одеялом, в пижаме, в носках и даже в кофте, которую кто-то — видимо, Марина — накинул на меня поверх. Обогреватель погас — может, выключился автоматически, может, кончился таймер.

Я попыталась встать — и не смогла. Тело не слушалось. Ноги были ватными, руки дрожали так, что я не могла удержать стакан с водой. В голове шумело, как в пустой раковине, когда к ней приставляют ухо. К горлу подкатила тошнота — резкая, обжигающая.

Я успела дотянуться до тазика для мусора, и меня вырвало желчью. Горечь обожгла больное горло, и я застонала — вслух, жалобно, как раненый зверёныш.

— Пить, — прошептала я, но голоса не было. Только хрип.

А потом всё поплыло. Свет потускнел, звуки исчезли, и я снова провалилась в темноту — глубокую, чёрную, как колодец без дна.

Следующее, что я помню — свет. Яркий, белый, режущий глаза. И чьи-то руки — сильные, осторожные — поднимают меня, прижимают к чему-то твёрдому и тёплому. Грудная клетка, твёрдая, как броня. Сердце бьётся ровно, спокойно.

— Ты меня слышишь? — голос Влада. Низкий, спокойный — но в нём нет обычной льдинки. Что-то другое. Что-то, похожее на страх? Не может быть.

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинцовые. Удалось только разглядеть его подбородок, щетину, тень от ресниц.

— Слышу, — прошептала я, но, наверное, только подумала. Или просто пошевелила губами.

— Доктор будет через час, — сказал он. — Не вздумай умирать.

— Не собиралась, — ответила я. На этот раз вслух. Получилось хрипло, но он услышал.

— Умница.

Я почувствовала, как меня опускают на что-то мягкое. Не моя кровать — слишком широкая, пахнет деревом и его запахом, дымом и кожей. Подушки высокие, прохладные, наволочки шёлковые. Я лежала на его кровати. В его спальне. Мне было всё равно — главное, что не надо больше вставать.

— Пей, — сказал он, и к моим губам прижалась чашка. Тёплая, с чем-то сладким и терпким. Чай с мёдом. Мелисса.

Я пила маленькими глотками, обжигаясь, кашляя, проливая на грудь, но он держал чашку терпеливо, не дёргал, не торопил. Тепло разливалось по горлу, снимая боль. Исчезла тошнота, утих озноб.

— Горячо, — прошептала я.

— Терпи, — ответил Влад. — Мёд убивает бактерии.

— Ты врач?

— Нет. Но у меня была ангина в детстве. Мать поила меня чаем с мёдом.

Это был первый раз, когда он упомянул о своей семье. Я хотела спросить ещё, но не было сил. Глаза слипались, сознание уплывало в тёплую ватную темноту.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет легче.

Я заснула, и в этот раз сны были другими — тёплыми, тягучими. Я плыла по реке в лодке, а вокруг цвели лилии. Кто-то сидел на корме и держал меня за руку. Рука была большой, мужской, с длинными пальцами и кольцом из тёмного металла. Я не видела лица, но знала — это он.

Проснулась я оттого, что кто-то взбил подушку у меня за спиной и сказал:

— Открой рот.

Я открыла. В рот сунули градусник — электронный, пискнул через минуту.

— Тридцать девять и два, — сказал врач. Я даже не заметила, когда он вошёл. Невысокий, плотный, в очках, с медицинским саквояжем. — Ангина, да ещё какая. Лакунарная, гнойная. Смотреть надо, но, думаю, без антибиотиков не обойтись.

— Пропишите, — ответил Влад. Он стоял в ногах кровати, скрестив руки, и смотрел на врача так, будто тот был не доктором, а подсудимым.

— Цефтриаксон, уколы, — сказал врач, роясь в саквояже. — Пять дней. И постельный режим. Жаропонижающие — по температуре. Пить много, тёплое, мёд, лимон, никакого молока. Полоскать горло содой или ромашкой. Придётся потерпеть.

— Она потерпит, — сказал Влад.

Врач сделал мне укол — больно, в ягодицу. Я даже не пискнула, только сжала зубы. После укола стало легче — не сразу, но через полчаса жар спал, и я смогла осмысленно смотреть по сторонам.

Врач ушёл, получив от Влада конверт (явно не с медицинским полисом). Марина принесла завтрак — жидкую рисовую кашу на воде, компот, чай. Но есть не хотелось.

— Доктор сказал антибиотики, — напомнил Влад, садясь в кресло у камина. В его спальне горел огонь — настоящий, не декоративный. — И много тёплого питья. И лежать. Без разговоров.

— Я и так лежу, — ответила я.

— Замечательно.

Он взял телефон, начал читать. Я рассматривала его комнату — в первый раз, когда не было сил бояться или стесняться. Огромная, с тёмными панелями на стенах, с кроватью под балдахином (балдахин был тёмно-синим, почти чёрным), с камином из тёмного камня. На стенах — не картины, а фотографии. Чёрно-белые, большие. Городские пейзажи, мосты, реки. И одна — портрет женщины. Красивой, тёмноволосой, с грустными глазами.

— Это твоя мать? — спросила я.

Влад поднял взгляд от телефона.

— Да, — коротко ответил он.

— Она была красивая.

— Была, — согласился он. — Умерла от рака. Мне было пятнадцать.

— А отец? — спросила я, хотя уже знала, чем это кончится.

— Убили через год. Я уже рассказывал.

— Расскажи ещё, — попросила я.

Он молчал так долго, что я думала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, без обычной стали.

— Я пришёл из школы. Обычный день, осень, как сейчас. Открываю дверь своим ключом — и слышу на кухне чужой голос. Думал, отец привёл кого-то из партнёров. Захожу — а там двое. В масках. Отец стоит на коленях. Один держит его за плечи, второй наводит пистолет в затылок. Я замер. Увидел меня. Один из них — тот, который держал — повернулся, и я увидел его глаза. Карие, с красными прожилками. Он сказал: «Закрой дверь, пацан, и вали отседова, если жить хочешь». Я не закрыл. Я стоял и смотрел, как пуля входит в затылок отца. Как он падает на пол. Как кровь заливает плитку. Я кричал — потом, уже на лестнице. Соседи вызвали полицию.

— Тебе было шестнадцать, — прошептала я. — Господи.

— Да, — кивнул Влад. — После этого я перестал спать. И перестал бояться.

— Ты нашёл их? Тех двоих?

— Нашёл, — просто сказал он. — Через два года. Они работали на конкурентов. Я не простил. И не забыл.

— Что ты с ними сделал?

Он усмехнулся криво.

— Неважно. Важно, что они больше не убивают отцов.

Я смотрела на него — на его руки, сжимающие подлокотник кресла, на его лицо, освещённое камином, на тени под глазами. Он не спал ночами, потому что видел отца на коленях. Он не доверял людям, потому что тот, у кого были карие глаза, сначала дружил с его отцом. Он стал тем, кем стал, потому что выживал.

И вдруг я перестала его бояться.

— Ты не монстр, — сказала я.

— Не обольщайся, — ответил он. — Я делал вещи, которые тебе даже не снились.

— Ты делал то, что должен был, чтобы выжить, — сказала я. — Это не одно и то же.

Он посмотрел на меня долгим взглядом — в котором смешались усталость, скепсис и что-то ещё, тёплое, спрятанное глубоко.

— Спи, Мелиса, — сказал он. — Утро вечера мудренее.

Он ушёл в ванную, я слышала шум воды. Потом он вернулся, переоделся в сухое — чёрную футболку и домашние брюки — и сел в кресло с телефоном.

Я смотрела на него сквозь ресницы, притворяясь, что сплю. Он был другим. Не тем ледяным монстром, который угрожал мне в пустом переулке. И не тем жестоким хозяином, который заставлял меня работать до седьмого пота. Он был… просто мужчиной. Уставшим, с тенью под глазами, с острыми скулами, которые делали его лицо почти красивым в неровном свете камина.

Я заснула снова, но на этот раз — спокойно, без снов.

Ночью я проснулась от жажды. Горло саднило, язык прилип к нёбу, хотелось пить так сильно, что я забыла, где нахожусь.

Я села на кровати, огляделась.

Комната была погружена в полумрак. Камин почти прогорел, остались только красные угли, которые отбрасывали тени на стены. В кресле у камина сидел Влад.

Он не спал. Телефон в его руке подсвечивал лицо снизу, и он выглядел как персонаж из фильма ужасов — бледный, с глубокими тенями под глазами, с острым профилем. Но фильм ужасов почему-то не пугал. Он был красив в этой жутковатой подсветке — как падший ангел, застывший между светом и тьмой.

— Ты чего? — спросила я. Голос звучал как скрип несмазанной двери — хрипло, сипло, но я узнала его.

Он поднял глаза от телефона, посмотрел на меня.

— Слежу, чтобы не померла, — сказал он.

Голос его был мягче, чем обычно. Не ледяным, не насмешливым, а просто… усталым. Как будто он сбросил маску вместе с пиджаком на вешалке.

— Долги с мертвых не взыщешь, — добавил он, и это прозвучало как шутка, а не как угроза.

— Ты не спишь из-за долгов? — спросила я.

— Я не сплю вообще, — ответил он. — Бессонница.

— Всегда?

— С шестнадцати лет.

— Это много, — сказала я. — С шестнадцати — двенадцать лет без нормального сна. Как ты выживаешь?

— Кофе, — усмехнулся он. — И злость.

Я откинулась на подушки, смотря в потолок. Потолок в его спальне был деревянным, с резными балками, и тени от камина плясали по ним, как живые.

— Расскажи, — попросила я.

— Что рассказать?

— Откуда бессонница. Что случилось в шестнадцать. Ты начал, но не закончил.

Влад молчал так долго, что я подумала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, как вода в озере без ветра.

— После того как убили отца, я остался один. Дом, бизнес, долги — всё это свалилось на меня в один день. Родственники отвернулись — побоялись связываться с криминалом. Друзья исчезли. Я сидел в пустом доме и слушал, как тикают часы. И понял, что если я засну — то могу не проснуться. Не от болезни — от того, что во сне увижу его. Отца. На коленях. Этот образ преследовал меня годами. Я научился не спать. Сначала на кофе, потом на таблетках, потом просто на силе воли. Сейчас я могу не спать двое суток — и чувствовать себя нормально.

— Это ненормально, — сказала я.

— Это моя норма, — ответил он.

— Ты пробовал лечиться?

— Психиатры? — он усмехнулся. — В моём мире психиатры — это те, кто прописывает рецепты на сильные препараты. А потом ты зависим, и тобой управляют. Нет, спасибо.

— А снотворное?

— Пробовал. После снотворного сны становятся ещё хуже. Я лучше не буду спать, чем буду видеть его лицо каждую ночь.

Я смотрела на него и понимала, как мало знаю о боли. Моя боль — это усталость от работы, страх перед экзаменами, обида на маму, которая не верила в меня. Его боль — это смерть отца на глазах, одиночество в шестнадцать, необходимость стать взрослым за одну ночь.

— Тебе нужен кто-то, кто будет рядом, — сказала я.

— Я не нуждаюсь в жалости, — отрезал он, но в голосе не было злости. Только усталость.

— Это не жалость. Это… понимание.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только угли потрескивали в камине. Я лежала, смотрела на Влада и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не только жалость, не только благодарность за заботу. Что-то большее. Что-то, что я боялась назвать.

— Не смотри на меня так, — сказал он, не поднимая головы.

— Как?

— Как будто я не монстр.

— А ты не монстр, — повторила я. — Ты человек, который слишком долго был один.

Он оторвал взгляд от телефона, посмотрел мне прямо в глаза. В его серых глазах плясали блики огня, и они не были холодными. Они были — горячими. Раскалёнными, как те угли.

— Спи, Алиса, — сказал он. И назвал меня по имени. Не Мелисой — Алисой.

— Спокойной ночи, Влад, — ответила я.

Он кивнул, и я закрыла глаза.

В этот раз сон пришёл быстро — тёплый, уютный, без кошмаров. Я чувствовала себя защищённой, хотя была в логове зверя.

Перед рассветом я проснулась на секунду — и увидела, что он всё ещё сидит в кресле. Не спит. Телефон лежал на коленях, экран погас. Он смотрел на огонь, и лицо его было спокойным. Почти счастливым.

— Ты чего не спишь? — прошептала я.

— Думаю, — ответил он.

— О чём?

— О том, что, возможно, я ошибся в тебе. Ты не просто горничная.

Он не договорил. И я не стала спрашивать.

Я уснула снова, а когда открыла глаза — было уже утро, солнце светило в окна, Влада в кресле не было.

На тумбочке стояла кружка с чаем — мелисса, мёд — и лежала записка, нацарапанная его резким почерком: «Уехал по делам. Не вставай. Марина присмотрит. Поправляйся, Алиса».

Я взяла кружку, отпила. Чай был горячим, сладким, идеальным.

И я поняла, что влюбляюсь в своего тюремщика.

А это было опаснее любой ангины.