Глава 6

Утро шестого дня началось с того, что Марина подала мне чёрное платье — не униформу, а другое, более строгое, с длинным рукавом и глухим воротом. И туфли на низком каблуке.

— Сегодня будет гость, — сказала она. — Вы будете прислуживать за столом. Волосы уберите в пучок, никакой косметики. Не смотреть гостю в глаза. Не говорить, если не спросят. Запомнили?

— Запомнила, — ответила я, хотя внутри всё сжалось.

Я взяла платье в руки — ткань оказалась плотной, матовой, без единой складочки. Не чёрный хлопок униформы, а почти траурный шёлк. Марина не объяснила, откуда у неё платье моего размера, но я уже перестала удивляться предусмотрительности обитателей этого дома. Они знали всё заранее. Даже то, что я похудею от нервов за несколько дней — платье сидело идеально, будто шито на меня.

Я оделась, заколола волосы в тугой пучок («чтобы ни один волос не упал в еду», — наставительно произнесла Марина), и спустилась на кухню. Завтрак мы с Мариной съели молча — она была ещё более сдержанной, чем обычно, а я не могла проглотить ни куска. Овсянка застревала в горле.

— Выпейте чай, — сказала Марина, заметив мой вид. — Мелисса успокаивает.

Я выпила. Горячий, сладкий, с мёдом. Но внутри всё равно колотилась тревога: кто этот гость? Почему Влад заранее предупредил о «праздничном ужине»? И почему Марина выдала такую строгую форму — не для уборки, а для прислуживания?

Ответ пришёл в полдень.

Я стояла у окна кухни, мыла зелень для салата — петрушку, кинзу, базилик — и машинально следила за двором. За воротами послышался низкий, утробный рёв мотора. Не такой, как у «Майбаха» Влада — этот был грубее, тяжелее, как рык старого льва. Чёрный внедорожник — не просто джип, а бронированный монстр на огромных колёсах — въехал на территорию и замер у заднего крыльца.

Дверь открылась, и из машины вывалился (по-другому не скажешь) мужчина.

Массивный. Не толстый — тяжёлый, как глыба. Ширина плеч под чёрной рубашкой внушала уважение пополам со страхом. Бритая голова блестела на солнце, на затылке — глубокая складка, будто кто-то рубанул топором. Короткая бычья шея, низкий лоб, маленькие, глубоко посаженные глаза. Тёмные, злые, ничего не выражающие, кроме глухой уверенности в своей силе.

Его лицо было пересечено шрамами — не хирургическими, а какими-то хаотичными, как будто он в детстве упал в битое стекло. Или кто-то помог ему упасть.

На правой руке, на безымянном пальце, блестел перстень. Золотой, тяжёлый, с большим чёрным камнем. Не бриллиант — что-то тёмное и зловещее. Обсидиан, как потом сказала Марина («не вашего ума дела, откуда я знаю»). Камень был вправлен в массивную оправу с какими-то символами — черепами, или крестами, или просто царапинами.

Клим. Я сразу поняла, что это Клим — партнёр Влада, о котором я раньше лишь слышала из обрывков ночных разговоров.

Он шагнул к дому, и его походка была тяжёлой, перекатистой, как у медведя. Глеб, охранник, стоявший у парадного входа, даже не пошевелился — только кивнул, здороваясь. Значит, свой. Очень свой.

Клим вошёл без стука — толкнул дверь и шагнул внутрь, как к себе в берлогу. Голос его прогремел по коридору, заставляя стены мелко дрожать:

— Влад! Принимай гостя!

Я невольно вздрогнула и выронила пучок петрушки в раковину.

— Не дёргайтесь, — тихо сказала Марина. — Он не кусается. Гостей.

Но в её голосе я уловила нечто, чего раньше не замечала: напряжение. Даже Марина, эта сухая, вышколенная женщина, побаивалась Клима.

Влад вышел из кабинета — бесшумно, как тень. В чёрной водолазке с высоким воротом, в чёрных брюках. Спокойный, как удав на солнцепёке. Они обменялись рукопожатием — огромная лапища Клима сжала руку Влада, побелели костяшки. Влад не поморщился. Только чуть улыбнулся — той ледяной улыбкой, которую я уже знала.

— Проходи в столовую, — сказал Влад. — Перекусим с дороги.

— Не откажусь, — ответил Клим, и его маленькие глазки скользнули в мою сторону — как раз в тот момент, когда я выходила из кухни с подносом, на котором стояли закуски.

Я опустила взгляд, вспомнив Маринину инструкцию. Не смотреть. Не говорить. Быть тенью.

— Это та самая? — спросил Клим, кивнув в мою сторону. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он курил смолу.

— Она самая, — ответил Влад.

— Хорошенькая, — сказал Клим. И в этом «хорошенькая» не было комплимента. Это была оценка товара. Как если бы он осматривал лошадь на ярмарке: зубы целы, шерсть блестит, можно брать.

— Сколько должна?

— Два шесть, — коротко бросил Влад.

— Дёшево, — усмехнулся Клим. — Я б за такую и двадцать заплатил.

Меня передёрнуло. Я почувствовала, как кожа покрылась мурашками, и усилием воли заставила руки не дрожать. Поставила поднос на стол, разложила тарелки. Брускетты с помидорами и базиликом — хлеб я поджарила идеально, золотистая корочка, помидоры нарезала мелкими кубиками, чеснок растёрла с солью. Сырная тарелка — три сорта: камамбер, пармезан и дор блю, который пах так, что у меня кружилась голова («не нюхать, это для знатоков», — предупредила Марина). Маринованные овощи — свои, из погреба, хрустящие, пахнущие укропом и чесноком.

— Садись, — приказал Влад Климу, а мне бросил: — Мелиса, принеси кофе. Чёрный, без сахара. Климу — чай, зелёный, с жасмином.

Я кивнула и вышла. На кухне Марина уже кипятила воду в медном чайнике — она делала это медленно, торжественно, как ритуал. Я налила кофе в чашку Влада — тонкий фарфор с золотым ободком, его любимую, я уже знала. Чай для Клима — в толстую белую кружку, почти пивную. Без блюдца. Он не из тех, кто пользуется блюдцами.

— Они будут долго разговаривать, — сказала Марина, передавая мне поднос. — Вы будете подавать, убирать и не слушать.

— Я и не слушаю, — ответила я, хотя это была ложь, и мы обе знали.

Я вернулась в столовую. Клим уже сидел во главе стола — не рядом с Владом, а напротив, как равный. Влад занял своё обычное место — в торце, спиной к окну.

Я поставила чашки, кувшинчик с молоком для Клима (хотя он, скорее всего, пил чай без ничего), молочник для Влада (он любил добавлять в кофе немного сливок). Собрала пустые тарелки из-под закусок — Клим умял брускетты в три укуса, даже не прожевав, и уже тянулся за сыром.

— Останься, — сказал Влад, когда я собралась уходить.

Я замерла.

— Что?

— Ты нам нужна, — пояснил он, не глядя на меня. — Горячее будешь подавать. Садись в углу и жди.

В углу столовой, у высокого напольного зеркала, стоял жёсткий деревянный стул — специально для прислуги, как я теперь понимала. Неудобный, с прямой спинкой, на котором невозможно отдохнуть. Я села, сложила руки на коленях и опустила глаза.

— И не слушай, — добавил Влад, и в его голосе прозвучала усмешка.

Не слушай, когда тебя сажают в центре разговора. Он мог бы отправить меня на кухню. Мог бы сказать «выйди вон». Но он оставил меня здесь, в углу, как живой предмет мебели. Как стул. Как лампу.

Почему?

Я прокручивала в голове варианты, пока Клим разворачивал салфетку и засовывал её за воротник — массивный, почти бычий воротник рубашки, на котором уже виднелись жирные пятна. Может, Влад хотел показать Климу, что власть надо мной полная? Что я не человек, а вещь, которую можно поставить в угол и не бояться? Или он готовил меня к чему-то большему, и этот обед был репетицией?

Или — самая страшная мысль — он хотел, чтобы я слышала. Чтобы я знала. Чтобы я стала не просто горничной, а соучастницей.

Но зачем ему соучастница, которая его ненавидит?

Ответ пришёл через минуту, когда Клим начал говорить, не понижая голоса.

Он вообще не умел говорить тихо — его голос был как авиационный двигатель: на всю округу. Слова вылетали с чавканьем, с хрустом, с причмокиванием — он успевал и жевать, и говорить, и ещё смотреть на меня своими маленькими злыми глазками.

— Груз доставили вчера, — сказал он, разрывая зубами кусок камамбера. — Восемь контейнеров. Все на месте.

— Восемь? — переспросил Влад. — Должно быть десять.

— Два пропали там, на границе. Таможня перехватила. Но не наши, а «рыжие».

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. «Рыжие» — это не цвет волос. Это была кличка. Конкуренты, враги, люди, с которыми Влад воевал за что-то такое большое, что контейнеры исчезали на границе, а «человек, который заговорил»... но об этом позже.

— «Рыжие» — это кто? — спросил Влад, и его голос стал опасным. Тихим, как перед бурей. Я видела его лицо в профиль — ни одной эмоции, только ледяная маска. Но кончики пальцев, лежащие на колене, чуть подрагивали.

— Из «Красного лиса». Ты знаешь их. Не наши конкуренты, не партнёры — крысы. — Клим вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на щеке крошку. — Перехватили два контейнера с… — он посмотрел на меня, и его маленькие глазки сузились. — С оборудованием.

Оборудование. Груз. «Рыжие». Я сидела, не поднимая головы, и каждое слово врезалось в память, как гвоздь в доску. Я чувствовала, как они прожигают мой мозг. Если я когда-нибудь сбегу отсюда, я смогу рассказать полиции всё. И Влад это знал. И всё равно оставил меня здесь.

Он либо безумец, либо у него был план, о котором я пока не догадывалась.

— Человек, который заговорил, — продолжал Клим так же буднично, как если бы говорил о погоде, — он уже на небесах. Не переживай, свои проблемы мы решили.

«На небесах». Эвфемизм, за которым стояла смерть. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Представила того водителя — обычного мужика, который испугался, пошёл в полицию, и за это... его отправили «на небеса». Мои пальцы вцепились в подол платья, но я заставила себя не шевелиться.

— Кто говорил? — спросил Влад. В его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Только информация.

— Водитель контейнера. Простой мужик, испугался, пошёл в полицию. — Клим показал жестом — пальцы сжались, изобразив что-то, что лучше не изображать за обедом. Его перстень сверкнул в свете люстры. — Но мы успели. С полицией тоже договорились. Замнут.

Он говорил об этом так, как говорят о сломанной кофеварке — досадно, но не смертельно. Человеческая жизнь стоила для него не больше, чем испорченный контейнер с «оборудованием».

Влад молчал. Долго. Я слышала, как на кухне звенит посуда — Марина мыла что-то, не подозревая, какой разговор идёт в столовой. Клим налил себе ещё чаю из кувшина, откусил брускетту — смачно, неаккуратно, крошки посыпались на скатерть. Он не пользовался салфеткой, только вытирал рот ладонью.

— Плохо, — сказал наконец Влад. — Если «рыжие» взяли два контейнера, они узнают содержимое. Это проблема.

— Какая проблема? — усмехнулся Клим. — Они не узнают ничего нового. То, что мы возим, не первый год. Рынок большой, всем хватит.

— Не всем, — отрезал Влад. В его голосе зазвенел металл. — Им — не хватит. Я хочу убрать конкурентов.

Клим поперхнулся чаем. Зелёная жидкость брызнула на скатерть, оставив тёмные разводы. Он закашлялся, забарабанил себя кулаком в грудь.

— Убрать? — переспросил он, когда откашлялся. — Влад, ты рехнулся? «Красный лис» — это не шуточки. У них пушки, люди, крыша в ФСБ. Ты не выиграешь.

— Выиграю, — спокойно сказал Влад. — У меня есть план.

Его взгляд скользнул по мне — коротко, остро, как лезвие. Я почувствовала этот взгляд даже сквозь опущенные ресницы. И поняла: я — часть его плана. Но как? Я ничего не умею. Я не шпион, не воровка, не убийца. Я просто горничная, которая хорошо готовит яйца пашот.

Или не просто горничная?

Мысль обожгла, как удар током.

Влад не случайно оставил меня в этой столовой. Он хотел, чтобы я услышала не только угрозы и цифры, но и его уверенность. Он показывал мне, какой он сильный, расчётливый, опасный. Чтобы я боялась. Чтобы я не посмела предать.

Но зачем ему моя верность? Он мог просто запереть меня в подвале и забыть. Нет. Он хотел, чтобы я осталась здесь добровольно. Чтобы я стала своей.

«Ты нужна мне, Мелиса», — сказал он тогда на кухне. Я думала, это была шутка. А теперь понимала — нет.

Я вышла на кухню за горячим.

Там кипела работа. Марина наливала суп в тарелки — крем-суп из тыквы, который я готовила сегодня утром. Я собственноручно чистила тыкву, резала кубиками, пассеровала лук с имбирём. Суп получился бархатистым, оранжевым, с каплей сливок и жареными семечками тыквы сверху.

— Возьмите, — сказала Марина, подавая мне поднос. — И не стойте слишком близко к столу. Клим машет руками, когда говорит.

Я кивнула и вернулась.

Клим говорил что-то про таможню, про начальника, про «сделаем из него котлету». Влад слушал, покачивая ногой. Я поставила тарелки на стол — сначала перед Владом (суп в его любимой тарелке, неглубокой, с широкими краями), потом перед Климом (он ел из супницы, потому что «так мужицки»). Разложила ложки — большие, столовые, серебряные.

— Итак, — сказал Влад, поднося ложку ко рту. — План такой. Мы берём под контроль северный порт. «Рыжие» там хозяйничают, но у них скоро закончится контракт. Я договорился с портовым начальством. Они отдадут нам склады, если мы уберём одного человека.

— Кого? — спросил Клим, не пережёвывая.

— Начальника таможни. Он крышует «Красного лиса». Без него «рыжие» останутся без прикрытия.

Клим задумчиво покрутил свой перстень. Камень блеснул в свете люстры — чёрный, как зрачок удава.

— Таможня — это серьёзно. Если его убрать — поднимется шум.

— Не убрать, — поправил Влад. — Убрать с должности. У меня есть компромат. Фото, видео, счета в офшорах. Я солью это в прокуратуру через подставного журналиста. Таможенника уволят, посадят. «Рыжие» останутся без гладиатора, северный порт перейдёт нам.

Клим кивнул. Расклад ему нравился. Он отставил пустую супницу, вытер рот салфеткой (впервые за вечер) и спросил:

— А груз, который перехватили?

— Потеря, — пожал плечами Влад. — Не смертельная. Но я хочу, чтобы ты разузнал, кто из наших работает на «рыжих». Информация могла уйти только через предателя.

— Не нравится мне это слово, — буркнул Клим.

— А мне не нравится терять контейнеры, — ответил Влад.

Они замолчали. Я принесла второе — запечённую рыбу с овощами. Лосось, замаринованный в лимонном соке и розмарине, запечённый в фольге, чтобы остался сочным. Овощи — брокколи, цветную капусту, морковь — я бланшировала и обжарила на сливочном масле. Пахло так, что у меня самой потекли слюнки, хотя я не ела горячего — только крошки после подачи.

Поставила тарелки, убрала пустые. Клим смотрел на меня, пока я наклонялась, и его взгляд был липким, как патока, которая течёт по банке. Я чувствовала его на своей шее, на плечах, на спине. Мне хотелось сжаться в комок, исчезнуть, но я держалась прямо.

— А твоя горничная, — сказал он, не отрывая от меня глаз, — не проболтается?

Влад усмехнулся — коротко, без веселья.

— Она глухая и немая, когда надо. Правда, Мелиса?

Я кивнула, не поднимая глаз. Но внутри всё кипело. Он назвал меня Мелисой при Климе. Подчеркнул, что я — его, что зовёт меня как хочет. Унизил. Сделал ещё более пустым местом, чем я была.

— Иди, — сказал Влад. — Кофе мы выпьем потом.

Я ушла. На кухне меня вырвало. Я успела добежать до раковины, и меня вывернуло наизнанку — тыквенный суп, который я не ела, желчь, горечь. Марина подошла, подала стакан холодной воды, ничего не сказав. Только положила руку мне на спину — сухую, твёрдую, но это прикосновение было почти нежным.

— Просто нервы, — прошептала я, вытирая рот.

— Знаю, — ответила Марина и ушла. Но стакан с водой оставила.

Я выпила воду, умылась холодной водой из-под крана, привела себя в порядок. В зеркале над раковиной отражалось бледное лицо с красными глазами. «Ты справишься, — сказала я себе. — Ты уже справилась с шестью днями. Справишься и с остальными».

Клим уехал через час. Я слышала, как хлопнула дверь, как заурчал мотор внедорожника, как ворота открылись и закрылись, отрезая меня от внешнего мира.

Тишина. Глубокая, звенящая. Даже часы на стене, казалось, замерли.

Я стояла на кухне, перебирая ложки — серебряные, тяжёлые, с вензелями. Перемыла их уже трижды, но пальцы продолжали двигаться, потому что если бы я остановилась, то начала бы думать. А думать было страшно.

Страшно было не за себя. За маму, которая не знает, где я. За Фрица, который стоит разбитый в гараже Влада. За тот месяц, который уже начал отсчёт, но который казался бесконечным.

Влад пришёл через пять минут.

Я не слышала его шагов — он двигался бесшумно, как хищник. Я почувствовала его за спиной — по холоду, который разлился по коже, по запаху дыма и кожи, который уже начинал казаться мне опасным.

— Иди за мной, — сказал он.

Я пошла. Не коридором — чёрной лестницей, через подсобку, в ту часть дома, где я ещё не была. Мы остановились в маленькой комнате без окон, с бетонными стенами и одной лампочкой на проводе. Помещение напоминало камеру хранения или допросную — голый стол, два стула, запах сырости и бетонной пыли.

Влад захлопнул дверь.

— Садись, — сказал он, указывая на стул.

Я села. Спина прямая, руки на коленях, взгляд — ему в лицо. Я не опускала глаз. Не сегодня.

Он остался стоять, скрестив руки. В слабом свете лампочки его лицо выглядело ещё более острым, скуластым — почти хищным. Татуировки проступали сквозь ворот водолазки, чёрные линии, как карта преступного мира.

— Ты слышала, о чём мы говорили с Климом, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Да, — ответила я.

— Что ты слышала?

— Всё, — сказала я честно. — Грузы, контейнеры, «Красный лис», таможню, человека, который заговорил, и что его… убрали.

Я не сказала «убили». Слово застряло в горле.

Влад кивнул, будто ожидал этого ответа.

— Как ты думаешь, что я должен сделать с тобой? — спросил он, и его голос был спокоен. Слишком спокоен. Как у врача, который сообщает диагноз.

Я посмотрела в его серые глаза. В них не было тепла — никогда и не было. Но не было и той лютой злобы, которую я ожидала увидеть. Только — расчёт. И что-то ещё. Любопытство? Изучение?

— Ты ничего со мной не сделаешь, — сказала я.

Он поднял бровь. Одно движение — и бровь взлетела, как крыло чайки.

— Почему?

— Потому что ты уже решил это до того, как посадил меня в углу. Ты специально оставил меня слушать. Ты хотел, чтобы я знала. Вопрос — зачем?

Он молчал. Три секунды. Пять. Семь.

Я слышала, как в тишине комнаты тикают мои часы на запястье — единственный звук, кроме дыхания.

Потом он шагнул ко мне.

Резко. Я не успела вскочить — он прижал меня к стене, уперевшись руками по обе стороны от моей головы. Холодный бетон за спиной, горячее тело спереди. Его лицо было в дюйме от моего — я видела каждую пору, каждую морщинку, каждую чёрную точку в его радужках.

— Ты ничего не слышала, — прошипел он. — Если слово — не сносить головы. Красивой головы, кстати.

Он был так близко, что я чувствовала тепло его дыхания — с мятой и кофе. Видела, как подрагивает его кадык, когда он говорит. Слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у бегуна. И запах — дым, кожа, мороз — ударил в голову, замутил рассудок, заставил забыть, где я и кто я.

Но страх не пришёл.

Странно. Раньше я боялась его приближения. Тряслась, как осиновый лист, когда он проходил мимо. А сейчас — нет.

Я смотрела в его глаза и чувствовала только злость. Свою. Давно копившуюся. На него, на Клима, на этот дом, на свою беспомощность. Злость, которая жгла изнутри и придавала сил.

— Ты бы уже убил, если б хотел, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Зачем тебе горничная-свидетель?

Он замер.

Его руки, прижатые к стене, чуть дрогнули. Глаза расширились — неуловимо, на долю секунды. Он не ожидал такого ответа. Он ждал слёз, мольбы, обещаний молчать. А я дала ему правду.

— Ты мог выгнать меня из столовой, — продолжала я, и слова лились сами, как вода из прорванной плотины. — Мог приказать не входить. Но ты оставил меня там. Ты хотел, чтобы я слышала про «груз» и «рыжих» и про человека, который заговорил. Зачем? Чтобы запугать? Но ты же не дурак. Ты знаешь, что запуганный свидетель опаснее, потому что может выдать себя страхом. Ты хотел, чтобы я знала правду о тебе. Но зачем?

Он молчал. Его дыхание стало глубже — я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь в нескольких сантиметрах от моей.

— Ты проверяешь меня, — догадалась я. — Ты хочешь узнать, выдержу ли я. Или… (мысль ударила, как молния)… ты готовишь мне роль. Ты хочешь, чтобы я была не просто горничной.

Влад отступил.

Он сделал шаг назад, потом другой. Отодвинулся от стены, и я выдохнула — не от облегчения, а от того, что давление исчезло. Бетон за спиной стал холодным, и я поняла, что вспотела.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не уважение — слишком рано для уважения. Но — интерес. Живой, острый, почти голодный. Как у коллекционера, который нашёл редкую монету на свалке.

— Ты не боишься, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Боюсь, — ответила я. — Но страх не мешает мне думать. А я думаю, что ты мне не враг. Враг бы уже убил. Или избил. Или запер в подвале — у тебя там полно места. А ты дал мне комнату, еду, возможность мыться каждый день. Значит, я тебе нужна не для того, чтобы мучить.

— Может, я просто экономный, — сказал он. — Новую горничную нанимать дороже.

— Врёшь, — сказала я.

Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая делала его почти красивым. Кривой, асимметричной, с одной стороны губ — как будто мир всегда был к нему несправедлив, и он привык смеяться над ним в ответ.

— Ты опасно умна, Мелиса.

— Меня зовут Алиса, — ответила я. — И я не твоя Мелиса.

Он развернулся, открыл дверь и вышел. Не обернулся. Даже шаг не замедлил.

Я осталась стоять в комнате без окон, прижимаясь спиной к холодной стене, и только сейчас поняла, что у меня дрожат колени. Дрожат так сильно, что я еле держусь на ногах.

Я не боялась. Но адреналин кипел в крови, и я чувствовала себя так, будто пробежала марафон, а потом ещё подняла штангу.

«Ты бы уже убил, если б хотел. Зачем тебе горничная-свидетель?».

Я произнесла эти слова, не думая. И только сейчас поняла, насколько они были правдой.

Влад не убийца — по крайней мере, не в том смысле, который я вкладывала в это слово. Он был расчётливым, холодным, жестоким — но не бессмысленно жестоким. Он не уничтожал то, что могло принести пользу.

А я могла принести пользу.

Но какую?

Я поднялась к себе, в свою каморку под крышей. Скинула туфли (ноги гудели, пальцы стёрты в кровь), развязала фартук, повесила платье на плечики. Включила лампу под зелёным абажуром — она давала мало света, но мне и не нужно было много. Я легла на кровать, укрылась тонким одеялом и долго смотрела в потолок.

Потолок был низким, с трещиной, идущей от лампы к углу. Я считала трещины, как овец, чтобы уснуть. Не получалось.

В голове крутились обрывки разговора. «Груз», «восемь контейнеров», «северный порт», «Красный лис». И слова Клима: «человек, который заговорил, уже на небесах».

Не на небесах, поправила я мысленно. Убит. За что? За то, что пошёл в полицию? Или за то, что не договорился с Владом? И какое отношение это имело ко мне?

И главное — я теперь тоже знала. Я была такая же, как тот водитель. Разница только в том, что меня пока не убрали.

Но надолго ли?

Я закрыла глаза и постаралась уснуть.

Не получилось. Вспоминала его лицо в дюйме от моего. Его дыхание. Его слова: «Красивой головы, кстати».

Он назвал мою голову красивой. Среди угрозы, среди ледяного тона — комплимент. Или проверка. Или он просто не смог удержаться.

Я ненавидела его за то, что он делал со мной. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что мне было не всё равно.

Засыпая, я услышала, как за окном снова заурчали моторы. Ночные гости. Внедорожники. Шаги. Голоса. Скрип двери в подвал.

Но теперь я не боялась. Я лежала в темноте и думала.

Влад не врал. Он не хотел меня убивать. Иначе убил бы. Но он и не был добрым самаритянином. Я нужна была ему для чего-то, чего я пока не понимала.

Но я собиралась это выяснить.

И, возможно, использовать против него.

Потому что теперь у меня был козырь. Я знала о нём то, что он не хотел, чтобы знали другие. Я слышала его планы, его цифры, его отношения с Климом. Я видела его уязвимость — может быть, единственную: его странную, необъяснимую потребность держать меня рядом.

И пока он не понимал, как я опасна.

«Ты опасно умна, Мелиса».

Умна. Он сказал это почти с уважением.

Я улыбнулась в темноте и уснула.

Впервые за шесть дней — без кошмаров.