Глава 5

Прошло пять дней. Пять дней ада, пять дней унижений, пять дней бессонницы и липкого страха, который просачивался под кожу, как холодный пот.

Я привыкла к расписанию. В шесть — подъём, чай с мелиссой (который всегда стоял горячим на тумбочке; я перестала удивляться и просто пила), в полседьмого — спуск на кухню, завтрак с Мариной (молчаливый, быстрый, без лишних разговоров), в восемь — начало уборки. К девяти — завтрак для Влада, который теперь готовила я без присмотра, потому что Марина «доверяла мне» (читай: проверяла мои способности на прочность). Яйца пашот у меня получались уже с третьей попытки — не идеальные, но съедобные. Авокадо я давила с закрытыми глазами. Тосты подрумянивала до золотистой корочки, сок отжимала и процеживала дважды, чтобы ни одной капли мякоти.

Влад завтракал молча. Не смотрел на меня, не комментировал. Иногда бросал: «Соли мало» или «Яйцо переварено». И всё. Я ставила поднос, он ел, я убирала.

Потом — уборка. Дом был огромным, и каждый день я открывала в нём что-то новое. Коридор, ведущий в никуда. Лестница, которая упиралась в запертую дверь. Комната на втором этаже, заставленная антикварной мебелью, накрытой белыми простынями, как в фильмах ужасов.

И одно — настоящее — открытие, которое заставило меня замереть у окна на полчаса с тряпкой в руке.

На третьем этаже, в самом конце коридора, за поворотом, где я раньше не была, находилась небольшая гостиная. Вся в светлых тонах, с панорамными окнами, выходящими на лес. Диваны — мягкие, кожаные, журнальный столик — стеклянный, на нём — стопка книг. Настоящих, не для декора. Я подошла, провела пальцем по корешкам. Детективы, классика, несколько томиков стихов. Бродский. Ахматова. Цветаева.

Кто здесь читает Цветаеву? Влад? Марина? Я не могла представить этого сухого, холодного мужчину с татуировками и воровскими звёздами на груди, листающего «Поэму воздуха». Но книги лежали не для пыли — они были зачитаны, с заломами на страницах, с карандашными пометками на полях.

Я заглянула в одну пометку. Акуратным, мелким почерком было написано: «И тоска, что ищет ложь, — правдой обернётся».

Мурашки побежали по спине.

Я отложила книгу и вышла из гостиной, чувствуя себя воровкой, залезшей в чужую душу.

Странности начали накапливаться, как осадок в чашке.

Первая странность: внедорожники.

Они приезжали ночью. Не каждый день — раз в два-три дня, всегда после одиннадцати, когда Марина уходила к себе (она жила в отдельном флигеле за домом), а Глеб дежурил на первом этаже. Я слышала, как за воротами рычат моторы, как открываются ворота, как машины въезжают на парковку — не парадную, а заднюю, со стороны леса.

Моторы замолкали. Тишина. Потом — шаги. Несколько пар, тяжёлые мужские ботинки, иногда — звук открывающейся двери, приглушённые голоса. Влад говорил короткими фразами, другие мужчины отвечали так же — деловито, без лишних слов.

Я лежала в своей каморке под крышей и слушала. Вентиляция работала как акустическая труба — голоса доносились искажённо, но я различала отдельные слова.

«Груз… на месте… завтра… проверка…»

Однажды я услышала слово «полиция». И другое — «проблема».

Тогда я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, делая вид, что сплю, хотя сердце колотилось как бешеное.

Вторая странность: подвал.

Я узнала о нём на третий день. Убирая прихожую на первом этаже, я заметила дверь, замаскированную под панель. Не обычную дверь — толстую, металлическую, с электронным замком и кодовой панелью. Она была почти не видна: стены были отделаны тёмным деревом, и дверь сливалась с ними, если не знать, где искать.

Я узнала, где искать, потому что однажды ночью (опять бессонница, опять вентиляция доносила голоса) я услышала шаги на лестнице. Не на той, что вела на второй этаж, а на другой — скрытой, ведущей вниз. Тяжёлые ботинки Влада (я уже научилась различать его походку — твёрдую, ритмичную, как метроном) спустились куда-то под землю, и дверь за ним закрылась с тихим, но отчётливым «шшш» — звуком, который издаёт хорошая звукоизоляция.

На следующее утро, когда Влад уехал по делам (он часто уезжал после завтрака и возвращался к ужину или позже), я подошла к той стене. Провела рукой по деревянным панелям. Ничего. Гладко, ровно, никаких швов. Но если нажать чуть выше плинтуса...

Мой палец нашёл углубление. Кнопка. Я нажала.

Панель бесшумно отъехала в сторону, открывая стальную дверь.

На двери висела табличка. Не блестящая, не новая — старая, потёртая, со следами краски. На ней было написано: «Опечатано. Доступ ограничен».

Опечатано. Кем? Полицией? Или самим Владом? Под табличкой виднелась сорванная бумажная пломба с какими-то печатями, но я не успела рассмотреть — услышала шаги Марины в коридоре.

Панель закрылась так же бесшумно. Я отскочила к стене с видом нашкодившей кошки и принялась яростно протирать плинтус, который и так сиял.

Марина вошла, окинула меня подозрительным взглядом.

— Что вы здесь делаете?

— Пыль вытираю, — сказала я, не поднимая глаз.

— В этом углу пыли нет, — ответила она. — Идите на второй этаж. Там нужно поменять постельное бельё в гостевой спальне.

Я ушла, но подвал не выходил у меня из головы.

Что там? Деньги? Оружие? Наркотики? Что-то, что требует таких мер предосторожности?

Я вспомнила разговор Влада по телефону, который подслушала в первую ночь: «Девочка попала. Сама. Идеально». Связь была — я чувствовала это нутром. Подвал, внедорожники, Влад, я — всё сплеталось в один тугой узел, который я пока не могла распутать.

На пятый день случилось то, что я не могла предвидеть.

Я убирала в кабинете Влада.

Он не пускал меня туда обычно — кабинет был его личным пространством, куда даже Марина заходила только по вызову. Но сегодня утром он сказал: «Сегодня уберёшь кабинет. Я уезжаю до вечера. Ключ у Марины».

Марина дала мне ключ — тяжёлый, бронзовый, на массивном кольце — и предупредила:

— Ничего не трогать на столе. Никаких бумаг не читать. Пылесосить ковёр, протереть пыль, выбросить мусор в корзине. И всё.

Я кивнула и вошла.

Кабинет был похож на самого Влада — тёмный, строгий, с намёком на опасность. Тяжёлые дубовые панели на стенах, огромный письменный стол из чёрного дерева, кресло из чёрной кожи. На стенах — не картины, а карты. Старые, пожелтевшие, в рамках. Карты города, области, какие-то схемы с отмеченными точками.

На столе — ноутбук (закрыт), стопка бумаг (папки с грифом «Для служебного пользования», но без официальных печатей), и пиджак.

Пиджак висел на спинке стула — тёмно-синий, шерстяной, с идеально ровными плечами. Влад, видимо, снял его вчера вечером и забыл.

Я взялась за уборку. Пропылесосила ковёр (огромный, персидский, с длинным ворсом, который путался в насадке пылесоса). Протёрла пыль с полок (книги, папки, какие-то статуэтки — волки, медведи, символы силы). Выбросила мусор из корзины — смятые бумаги, пустую пачку сигарет, несколько окурков (он курил прямо в кабинете, несмотря на запрет?).

Когда осталось только протереть стол, я подошла к нему. Аккуратно, стараясь не задеть бумаги, провела тряпкой по поверхности. И задела пиджак.

Он упал на пол.

— Чёрт, — выдохнула я и нагнулась, чтобы поднять.

Пиджак был тяжёлым — дорогая ткань, шерсть с кашемиром, наверное. Я взяла его за плечи, собираясь повесить обратно на стул, и вдруг — случайно, непреднамеренно — поднесла к лицу.

Запах.

Он ударил в нос резко, но не неприятно — наоборот, до головокружения приятно. Дым. Дорогой табачный дым, не тот дешёвый «Винстон», которым баловались мои однокурсники, а что-то сложное, многослойное, с нотами вишни и виски. И кожа — запах дорогой кожи, выделанной лучшими мастерами, без примеси синтетики. И ещё — морозная свежесть, как после первого снегопада, когда воздух такой чистый, что хрусталит в лёгких.

Запах Влада.

Я замерла с пиджаком в руках, прижав его к лицу, и вдруг поняла, что дышу им — глубоко, жадно, как наркоман, который нашёл забытую дозу.

Это было неправильно. Это было стыдно. Это было — отвратительно.

Но я не могла оторваться.

Запах окутывал меня, проникал в лёгкие, в кровь, в мозг, и там, в мозгу, что-то щёлкало — разрешалось, открывалось, таяло.

Я представила его — Влада, стоящего под дождём в этом пиджаке, с сигаретой в руке, с холодными серыми глазами, которые смотрели на меня как на муху. Представила его без рубашки, с татуировками на груди и плечах. Представила его руки — длинные пальцы, сжимающие руль «Майбаха». Представила, как этот запах — дым, кожа, мороз — исходит от его тела, от его шеи, от его запястий.

Меня бросило в жар.

— Нет, — прошептала я, отшвыривая пиджак на стул. — Нет, нет, нет.

Я отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном был сад, деревья, начинающие желтеть, трава, ещё зелёная, но уже с рыжими проплешинами. Обычный вид. Нормальный. Расслабляющий.

Но внутри меня бушевал ураган.

Мне понравился его запах.

Мне понравился запах мужчины, который держал меня в заложницах, который унижал меня, который называл меня сорняком и заставлял мыть полы.

Что со мной не так?

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвила.

— Ты просто устала, — сказала я себе. — Ты просто одинока. Ты просто хочешь, чтобы кто-то прикоснулся к тебе, обнял, поцеловал. И твой мозг ищет замену в любом мужчине, даже в этом… тиране.

Но тиран пах так хорошо.

Я заставила себя вернуться к уборке. Поправила пиджак, разгладив рукава, хотя рукава и так были идеальными. Протёрла стол ещё раз, хотя стол уже сиял. Проверила, не оставила ли следов на бумагах. Всё было чисто.

Я вышла из кабинета, заперла дверь и отдала ключ Марине.

— Всё сделала, — сказала я.

Марина взяла ключ, посмотрела на меня странным взглядом.

— У вас раскраснелось лицо. Температура?

— Духота в кабинете, — ответила я. — Окна не открываются.

Марина кивнула, но, кажется, не поверила.

Вечером Влад вернулся рано — около восьми, когда я ещё мыла посуду на кухне. Он зашёл, на ходу расстёгивая пальто, и бросил его на стул у входа.

— Мелиса, — позвал он.

— Я здесь, — отозвалась я, вытирая руки.

Он вошёл на кухню, и я увидела, что он без пиджака — в одной рубашке с закатанными рукавами. Наверное, оставил пиджак в машине или в кабинете? Или не надевал сегодня?

— Завтра ужинает гость, — сказал он. — Приготовь что-нибудь праздничное. Не экономь на продуктах.

— Какой гость? — спросила я.

— Не твоего ума дела, — ответил он и повернулся, чтобы уйти.

Но на полпути остановился.

— Ты сегодня была в кабинете?

Моё сердце пропустило удар.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Убирала. По вашему распоряжению.

— Пиджак мой видела?

— На стуле висел. Я его повесила, когда пыль вытирала.

Влад повернулся ко мне. Его серые глаза сузились — вот-вот заморозят.

— Пиджак на стуле висел, — повторил он. — А почему он пахнет твоими духами?

— У меня нет духов, — ответила я.

— Есть. Дешёвые, цветочные. Ты их, наверное, давно купила, потому что запах выветрился, но на ткани остался. Пиджак впитал его.

Я покраснела. Снова.

— Я просто убирала, — сказала я. — Может, случайно задела.

Влад подошёл ко мне. На кухне, между островом и раковиной, было тесно, и когда он приблизился, мне пришлось отступить — упереться спиной в шкаф.

Он навис надо мной. На рубашке не хватало двух верхних пуговиц, и я видела его ключицы, и татуировку, начинающуюся на груди и уходящую вниз, за ворот.

— Ты нюхала мой пиджак, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь. — Он поднял руку и коснулся моего виска кончиками пальцев. Я замерла — от этого прикосновения, от его близости, от запаха, который шёл от него самого — тот же самый, что и от пиджака. Дым, кожа, мороз. — У тебя пульс на виске стучит как у кролика, который увидел лису. И красные пятна на щеках. И зрачки расширены. Ты нюхала, Мелиса. Нравится?

Я не могла говорить. Язык прилип к нёбу.

— Нравится? — повторил он, чуть наклонив голову.

— Это просто аромат, — выдавила я. — Обычный парфюм. Ничего особенного.

— Ничего особенного, — эхом отозвался Влад. — Я заказывал этот запах в Грассе. во Франции. Парфюмер работал над ним три месяца. Он смешал табак, кожу и морозный воздух — и получил то, что заставляет женщин терять голову. Ты не первая, кто нюхает мои вещи. И не последняя.

Он убрал руку, отступил на шаг, и я выдохнула — громко, судорожно, как после задержки дыхания под водой.

— Можешь постирать пиджак, — сказал он. — Аккуратно. Химчистка в городе, но я не доверяю. Постираешь руками, в холодной воде, с шампунем для шерсти. Высушишь на горизонтальной поверхности, не на вешалке.

— Хорошо, — прошептала я.

— И в следующий раз, когда захочешь вдохнуть мой запах, — добавил он, и его голос стал тише, почти интимным, — попроси. Может быть, я разрешу.

Он развернулся и вышел с кухни.

Я осталась стоять, прижавшись спиной к шкафу, и смотрела, как дверь качается туда-сюда.

Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, в запястьях, в кончиках пальцев. Я была зла на себя — бешено, слепо зла. Как я могла попасться? Как я могла нюхать его пиджак, как последняя идиотка? И как он догадался? Он что, экстрасенс?

Но хуже всего было другое.

Мне понравилось, когда он коснулся моего виска.

Мне понравилась его близость.

Мне понравился его голос — тихий, почти ласковый, когда он говорил «попроси, может быть, я разрешу».

Я ненавидела себя за это. Ненавидела.

И всё равно не могла забыть.

Ночью я снова не спала. Ворочалась на узкой кровати, смотрела в потолок, прислушивалась к звукам.

Внедорожники приехали в полночь. Я слышала, как открылись ворота, как три (три?) машины въехали на задний двор. Моторы заглохли. Шаги — много шагов, мужских, тяжёлых.

Голос Влада — короткие команды.

Потом — скрип двери. Не парадной, не чёрной, а той, что ведёт в подвал.

И тишина.

Они ушли под землю, и звукоизоляция сделала своё дело — я не слышала больше ничего.

Только своё дыхание и стук сердца.

Я села на кровати, обхватив колени.

«Что у тебя в подвале, Влад? — подумала я. — И при чём здесь я?».

Моя жизнь превратилась в детективный роман, где я была не сыщиком, а жертвой. Или свидетельницей. Или — что страшнее — сообщницей.

Я вспомнила его татуировки. Звёзды. Стилизованные, но узнаваемые. Такие набивают себе те, кто прошёл через тюрьму или имеет к ней отношение. Влад не был в тюрьме — слишком молод, слишком богат, слишком… чист. Но его люди — наверняка.

А может, он и был. Может, его «бизнес» был того рода, что оставляет следы в виде судимостей.

Я ничего о нём не знала. И это было самое страшное.

Около двух часов ночи я услышала шаги на лестнице. Влад поднимался из подвала — один, судя по звуку. Потом — хлопок входной двери. Рёв моторов — машины уезжали.

Всё стихло.

Я лежала, глядя в темноту, и думала о том, что завтра мне снова готовить ему завтрак, снова вытирать пыль, снова смотреть в его серые глаза и чувствовать этот проклятый запах — дым, кожа, мороз.

И засыпая, я поймала себя на мысли, что жду утра с каким-то странным, запретным нетерпением.

Я не хотела его видеть.

Я хотела его видеть.

Я не знала, чего хотела.

Но знала, что это начало конца.